Помоги проекту - поделись книгой:
Я уже представляла, как вонзаю в него зубы… мой рот наполнился слюной…
Как тут в дверях кухни раздался мамин голос:
— Ты пришла, доча? Ты здесь чай пьешь? А что же ты меня не позвала? Посидели бы вместе, поговорили, ты рассказала бы мне, как прошел твой день… А что ты сидишь в темноте?
Она щелкнула выключателем — и кухню залил яркий свет.
Мама стояла в дверях, моргая, привыкая к этому свету…
И вот она привыкла к нему — и разглядела меня. В первый момент в глазах у нее я увидела удивление, как будто она меня не узнала. И даже рот раскрыла, чтобы спросить, кто это торчит у нее на кухне. Потом до нее дошло, что это все же ее собственная родная дочь. И тут в глазах у нее появился самый настоящий страх.
А потом… потом мелькнула злость. Ну да, я знаю свою мать с детства (моего, разумеется) и прекрасно изучила все ее взгляды и движения. И характер тоже.
Скажу сразу, характер у мамы, скажем так, непростой. Но ко мне она всегда относилась хорошо. Так что насчет ненависти мне, конечно, показалось. Тем более что теперь мама выглядела просто очень расстроенной. И проговорила с совершенно другой, неласковой, раздраженной интонацией:
— Боже мой, Вера, что ты с собой сделала?!
Тут я проявила малодушие и попыталась свалить на кого-то свою очевидную вину:
— Мам, это меня Жанна постригла… и покрасила…
— Но зачем? С чего вдруг тебе вздумалось сделать из себя этакое… этакую…
Она остановилась на полуслове, но я ведь за то время, что мы прожили вместе, довольно хорошо ее изучила, и сейчас прекрасно поняла, что она имела в виду. «Этакое чучело»! «Этакую уродину»!
Настал мой черед удивляться. Я хоть и ожидала от нее реакции, но не такой же! Впрочем, возможно, я ошибаюсь, она же не сказала этого вслух. И я решила спустить все на тормозах.
— Мам, ну что ты, ей-богу! Ну волосы же не зубы, отрастут быстро. Жанка сказала…
— Ну понятно! Кто бы сомневался? Все плохое в твоей жизни исходит от этой особы! Сколько раз я говорила тебе — она тебе совершенно не подходит! Она совершенно не твоего круга… не нашего круга! Она вульгарная, начисто лишенная вкуса, чувства стиля… сколько раз я говорила тебе, что от нее нужно держаться подальше…
А сколько раз я слышала уже все это от нее! Но не слушала ее и не собираюсь рвать с Жанкой.
— Но, мама, она — моя единственная подруга! Других у меня просто нет!
— Лучше никаких подруг, чем такая! — сурово отчеканила мама. — Скажи мне, кто твой друг, — и я скажу, кто ты! Сколько я помню, эта Жанна — она вечно втягивает тебя в какие-то неприятности!
Мама строевым шагом приблизилась ко мне, уставилась на меня в упор, при этом машинально, не глядя, взяла с тарелки приготовленный мной бутерброд и так же машинально, не замечая, откусила от него добрую половину.
Я с грустью проследила за бутербродом.
На какое-то время бутерброд заставил ее замолчать, и я попыталась выскользнуть с кухни. Черт с ним, с бутербродом, лучше лягу спать на голодный желудок…
Но мама ловким финтом перегородила мне дорогу, проглотила кусок и снова заговорила:
— Она всегда приносила тебе одни неприятности… но сегодня превзошла саму себя! Что она с тобой сделала? Это ужасно! Это возмутительно!
Мама перевела дыхание и продолжила:
— Тебе, с твоей внешностью, нужно стараться быть незаметной, чтобы твои недостатки не бросались в глаза. А она сделала так, что теперь все будут на тебя пялиться! И все твои недостатки будут выставлены напоказ! Один этот нос… боже мой, что за нос! Как у Буратино! И эта стрижка делает его еще заметнее!
— Но, мама, что уж такого страшного… и нос не такой уж длинный… кроме того, теперь глаза кажутся больше, и нос не так заметен, так Жанка сказала…
— Не перебивай меня! Кто, кроме меня, скажет тебе правду? Ведь только я действительно желаю тебе добра, только я стараюсь все сделать, чтобы ты была счастлива! А для того, чтобы быть счастливой, нужно трезво оценивать свои возможности! Нужно видеть свои достоинства и недостатки!
Договорив эту тираду, она откусила еще кусок бутерброда и на время замолчала, так что я смогла вставить хоть слово.
— Достоинства? — удивленно переспросила я.
Кажется, первый раз мама упомянула мои достоинства. Интересно, о чем это она?
И мама тут же все объяснила:
— Конечно, и достоинства! Они есть у всех, и ты — не исключение! К твоим достоинствам относится…
Она задумалась и думала довольно долго, видимо, ей не приходило в голову ничего, что можно было посчитать моим достоинством. Или она просто пережевывала бутерброд.
Наконец она все же выдала:
— К примеру, скромность. Это, несомненно, достоинство, и ты должна ее культивировать.
— Да культивирую я, культивирую… — тоскливо проговорила я, мечтая, чтобы это скорее кончилось.
— И правильно делаешь! Но вот эта твоя стрижка… ее никак не назовешь скромной! Она привлекает к тебе излишнее внимание, а это то, что тебе совершенно не нужно!
Тут мама заметила остаток бутерброда в своей руке и горестно проговорила:
— Ну вот, не хотела же есть так поздно, но ты меня так расстроила, что я на нервной почве что-то съела. А есть перед сном вредно. Ты совсем обо мне не думаешь, а кто у тебя есть, кроме меня?
Да, тут она права. Кроме нее, у меня никого нет. Ну, еще, конечно, Жанка…
Мама с чувством горького самопожертвования доела бутерброд и проговорила печально:
— Как же неблагодарна молодость! Она думает, что все еще впереди и все можно исправить. Что можно есть на ночь, не думая о лишних килограммах и о холестерине, что можно безнаказанно экспериментировать над своей внешностью… а исправить можно далеко не все… вот что теперь делать с твоими волосами? Допустим, перекрасить в более приличный цвет их можно, я завтра же позвоню Тамаре Васильевне, но с этой ужасной стрижкой ничего не поделаешь…
Тамара Васильевна — это мамина парикмахерша. Когда-то, в незапамятные времена, она работала в специальной парикмахерской при обкоме партии и все время об этом вспоминает. Мама к ней ходит уже много лет и страшно этим гордится. Меня в детстве тоже к ней водили, и я вспоминаю те времена с ужасом.
Тамара Васильевна бесконечно вспоминала о том, жены каких людей к ней ходили. Перечисляла фамилии, которых я знать не знаю. Потом добавляла, что волосы у этих жен были отвратительные — буквально три волосины в четыре ряда, и только она, Тамара Васильевна, своим мастерством могла сделать из них что-то приличное. Скажу сразу, я ей не верила, так не бывает, что все клиенты без волос, зачем тогда в парикмахерскую ходить?
В общем, потом мама решила, что мне нужно отращивать волосы, и походы в парикмахерскую прекратились.
Чтобы как-то увести разговор от Тамары Васильевны и вообще сменить тему, я сказала:
— Представляешь, мама, сегодня меня послали сделать материал о новой выставке в Михайловском замке, а там, на этой выставке, вместо восковой фигуры оказался труп. Представляешь — настоящий труп одного музейного сотрудника.
— Как?! — Мама, по-моему, не столько удивилась, сколько возмутилась. — Труп? Какой ужас! А мне говорили, что эта ваша газета — приличное место! Что она освещает события культурной жизни и предназначена в основном для приличной, интеллигентной публики!
— При чем здесь наша газета? — вступилась я за «Мойку». — Меня и послали, чтобы описать событие культурной жизни, открытие выставки, а труп там появился совершенно неожиданно, он не был предусмотрен программой.
— Но согласись, это закономерно, что он появился именно тогда, когда туда отправили именно тебя! Тебя, а не кого-то другого! Такая уж ты у меня… — Мама шагнула ближе и протянула руку, чтобы погладить меня по голове. Отчего-то в данный момент мне было неприятно ее прикосновение.
С грустью оглянувшись на холодильник, я решила, что лучше идти спать, авось не умру от голода до утра.
Удалось протиснуться мимо мамы и скрыться в ванной. Там я еще раз разглядела себя в зеркале.
Вот что хотите делайте, но мне начинал нравиться мой новый образ. Глаза блестели под темными бровями, короткие волосы задорно топорщились, губы улыбались. Жанка сказала, чтобы я выбросила свою бледно-розовую помаду и купила что-то поярче. Пожалуй, так и нужно сделать, не слушать маму. Я повернулась в профиль. И нос вовсе даже не длинный, самый обычный, вот.
Я чуть приоткрыла дверь ванной. Очевидно, маме надоело меня караулить, и она ушла в свою спальню.
Я тоже тихонько проскользнула к себе. Спать отчего-то совсем не хотелось, но я легла, потому что больше нечего было делать — на кухню-то не сунешься.
Тут за дверью послышались осторожно приближающиеся, крадущиеся шаги.
Я закрыла глаза и отвернулась к стене.
Дверь открылась, и вошла мама.
— Ты не спишь? — спросила она, подходя к кровати. — Спишь? Ну ладно, спи… господи, ну до чего же ты на него похожа!
Вот новость! На кого это я похожа? Получается, что на отца; во всяком случае, на маму точно никогда не была я похожа — ни в раннем детстве, ни в юности, ни сейчас.
Про сходство с отцом тоже не было раньше и речи. Помню, была у меня няня Зинаида, я звала ее Сина. Так вот она все шутила, что, мол, удалась девчонка ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца. Я была очень мала тогда и подтекста этой прибаутки не понимала, а потом Зинаиду уволили.
И вот мама явилась ко мне в комнату на ночь глядя, чтобы сообщить мне эту новость. Нашла время…
Что было в ее голосе — жалость? Неприязнь? Разочарование? Точно не знаю, но знаю, что ничего хорошего.
Мама вышла, и я, как ни странно, почти тут же заснула.
Снился мне странный, тягостный сон.
Мне снилось, что я иду по бесконечному полутемному коридору с низким сводчатым потолком, скорее даже не коридору, а подземному туннелю.
Я иду по нему долго, бесконечно долго, надеясь, что в конце этого коридора будет свет, воздух, будет свобода. Но он все не кончается и не кончается…
Наконец впереди показалась развилка.
Я подхожу к ней и останавливаюсь в растерянности: куда идти — направо или налево?
Я заглядываю в правый коридор, в левый…
И вижу, что по нему удаляется от меня человек в старомодной одежде, со свечой в руке.
Я окликаю его:
— Эй, постойте, скажите, где здесь выход?
Но незнакомец не останавливается, он медленно идет, шаркая ногами…
Я бросаюсь следом за ним — догнать и спросить, как выйти из этого подземелья?
Он идет медленно, и я наконец догоняю его.
— Постойте! Скажите…
Закончить я не успеваю.
Незнакомец поворачивается ко мне — и я вижу, что это Бурнус, наш главный редактор.
— Платон Яковлевич, — говорю я ему смущенно и растерянно. — Это вы?
Тут же мне приходит в голову, что нет более глупого и бессмысленного вопроса. Что он может ответить — это не я?
Тогда я спрашиваю другое:
— Как отсюда выйти?
Он ухмыляется и шепчет:
— Никак! Ты не выйдешь отсюда, пока не напишешь статью! Пока не сдашь ее в печать!
— Какую статью? — спрашиваю я испуганно.
— Ты знаешь, какую! Десять тысяч знаков, с фотографиями!
— Но о чем?
— О чем? Да вот же о чем! — Он показывает пальцем на каменную стену коридора, и я вижу, что на этой стене написано красным два слова —
Поделиться книгой: