Лилит. Злое сердце куклы

– Она не очнется, ее нужно лечить.

– Я понимаю.

– Так позвольте нам делать нашу работу.

– Разумеется, – кивнул детектив, встал и двинулся к выходу. – Только будьте с ней максимально аккуратны, она просто заблудившийся в темноте ребенок, – он покачал головой, – с очень несчастливой судьбой. Куда вы ее повезете?

– В центральную психиатрическую, на Карла Маркса, куда же еще, – ответил доктор. – Но спать она будет долго, уверяю вас.

– Не перекачайте девочку, – предупредил Крымов.

2

Когда Лика Садовникова шла по улице, у мужчин перехватывало дыхание и сердца начинали стучать с утроенной силой. Все началось лет в четырнадцать, когда у нее внезапно и совершенно бесстыдно выросла грудь и вызывающе округлились бедра. При ее тонкой талии, спортивной легкости, – с детства занималась гимнастикой – и врожденной грациозности положение стало катастрофическим. Ей не давали прохода мальчишки из школы: ее ровесники и те, кто постарше. Лику зажимали в углах, бессовестно мяли и щипали. Красная как рак, она отбивалась, как могла, но жаловаться педагогам стыдилась.

Пара юных распутниц из ее класса, ранних фиалок, тоже быстро созревших, советовали ей прекратить шарахаться от парней и уже кому-нибудь дать. «Не жмись ты, Лика. Раньше сядешь – раньше поедешь», – весело и нагло смеялись они. От их советов она совсем терялась, ей просто не хотелось больше ходить в школу. Между девушкой и назойливым миром начинала расти непреодолимая стена.

В шестнадцать, в пору ее раннего буйного цветения, повзрослевшей Лике не давали прохода на улицах – юноши, молодые мужчины, зрелые, перезревшие, свободные и женатые. Как-никак, а любви все возрасты покорны. Предложения сыпались от всех встречных-поперечных, в том числе из машин, что останавливались у тротуара, по которому она торопливо шла, пытаясь уберечься от назойливых взглядов. Каждый божий день она убегала от своих преследователей, но тщетно – их становилось только больше, потому что она все сильнее напоминала горшок с ароматным медом.

В восемнадцать Лика бросила спорт, потому что смотрели не на то, как она бегает и прыгает, выполняя обязательную программу, а на нее саму. Ее вожделели судьи, тренеры, парни из спортивных команд и зрители. Другой бы это льстило, та стала бы этим пользоваться и, если хватило ума, быстро взбежала бы по самой крутой лесенке из мужских голов, плеч и прочих частей тела на самый верх, но Лика стеснялась. А ведь она была еще и красоткой – так уж распорядилась щедрая пересмешница матушка-природа. Кому-то все, кому-то ничего.

Незадолго до того, как бросить спорт, она лишилась девственности со своим тренером, тем еще бабником, который был почти втрое старше ее. Все случилось в женской раздевалке, сально и грязненько, наспех, она просто оказалась не в силах сопротивляться. И потом – все же тренер, наставник, близкий человек, на его глазах она росла и расцветала, он и так трогал-перетрогал ее за эти годы, когда учил уму-разуму. Тренер сказал: «Хочу тебя, зайка моя, так сильно, что не могу. Уже давно хочу. Веришь? Утешь папочку». У него все девочки-спортсменки были «зайками», «рыбками» и «птичками». Как тут откажешь? Она поверила и утешила, хотя ей было стыдно и больно. Как смогла, утешила. А умела она мало – училась умозрительно по порнушке, которую смотрела вся молодежь. Похотливый тренер никак не ожидал, что окажется у этой «зайки» первым. Даже смутился – это никак не входило в его планы – и быстро свалил.

Но жизнь продолжалась. Другая бы девица, современная, с такой ослепительной фактурой, пустилась во все тяжкие, а Лике по-прежнему было стыдно. За ней уже заезжали и заходили во двор ее дома, преследовали до подъезда на виду у всех, цеплялись и пытались проводить до квартиры. Ей предлагали сожительство на месяц или на одну ночь и руку и сердце на всю оставшуюся жизнь. Компания очень симпатичных спортивных ребят предложила ей сняться с ними в домашней эротике, ребята пророчили девушке мировую известность. Но и тут она стушевалась, закрылась, хотя это предложение было истинным искушением.

В своем дворе Лика быстро стала притчей во языцех. Соседские бабки охали и ахали, с интересом наблюдая за кобелиной охотой на молодую соседку. Качали головами и выносили приговор: «Пойдет по рукам, никуда не денется!» – «Да уже пошла, вона какие хвосты за ней, – говорили главные дворовые сплетницы, – каждому отломить надо».

Родная бабушка, с которой жила Лика, добрым нравом не отличалась, была подозрительной и во всем видела только плохое. От соседок про внучку она наслушалась всякого и однажды зло бросила: «Постыдилась бы людей! О тебе тут уже все знают! Табуны жеребцов водишь! Запомни, узнаю, что стала проституткой, выгоню из дома!». Лика была так поражена и оскорблена, что даже не смогла ничего ответить. К этому времени она училась на втором курсе медицинского училища. Один пожилой кавказец, хозяин шашлычной, где она отмечала день рождения одной из сокурсниц, сказал: «Эта дэвушка – Вэзувий, только нэ хочэт в этом сознаться – ни сэбэ, ни окружающим. Стэснитэльная просто! К нэй ключик подобрать нэобходимо! – он прищелкнул языком. – Золотой ключик!» И он был прав – за оболочкой нерешительности жил совсем другой человек. Страсти бушевали, и лава то и дело вырывалась из жерла вулкана. Приходя с учебы, Лика набирала ванну, запиралась, включала музыку и предавалась фантазиям, которые боялась воплотить в реальной жизни. Например, в компании тех симпатичных спортивных ребят, которые предложили ей карьеру «откровенной актрисы». Хотя все возможности для этого у нее были и даже телефон тех ребят лежал в сумочке как пропуск – тот самый «золотой ключик»! – в страну искушений и удовольствий. Особенно был хорош Гарик – улыбчивый, плечистый, с телом, как у Аполлона, галантный. Когда он взял ее за руку, горячая волна метнулась по телу. Ей захотелось немедленно, долго и много, и с ним, и с его друзьями. Но она отняла руку. Она точно знала, что никогда не воспользуется этим ключиком. Стена между реальным миром и Ликой Садовниковой поднималась все выше, и разрушить ее было все сложнее.

После медучилища Лика устроилась медсестрой в «плохое заведение», как сразу назвала областную психиатрическую лечебницу ее подозрительная бабушка. Зато там платили больше, чем в обычных медицинских учреждениях. Душевнобольных Лика не боялась – здоровые были на ее взгляд куда опаснее. А когда бабушка упокоилась с миром, она переехала в другой район и начала жизнь с белого листа.

На работу приходила в наглухо закрытой одежде, высокий бюст стягивала тесным лифом, сильные красивые ноги в темных «старушечьих» колготках закрывала длинными юбками. К аскетической одежде прилагались кошмарные синеватые очки в роговой оправе. Волосы затягивала на затылке крепким узлом. Косметикой Лика не пользовалась. Ее быстро окрестили «очень странной девушкой» и «синим чулком». И все равно, как Лика ни старалась себя изуродовать, даже в страшненьком футляре, в лягушачьей шкурке она была притягательно хороша.

– Боже, – говорил в ординаторской коллегам-мужчинам моложавый врач Эдуард Бережной. – Вы хотя бы представляете, что будет, если ее раздеть? Какая она голая, эта Лика? – Он многозначительно пощелкал пальцами. – Какие сокровища она скрывает в своей робе?

Врачи посмеивались.

– Да, она роза, – согласился старик-психиатр Погорельцев, по совместительству местный философ и мудрец, с длинной седой бородой, куривший трубку в кресле у открытого окна. Он заметно прихрамывал на левую ногу – когда-то буйный пациент сломал ему колено, после чего Погорельцев стал философски смотреть на жизнь. Не глядя на коллег и наблюдая за тихим двориком, где гуляла группа больных, он хитро прищурил глаз: – Только роза-то в целлофане, не понюхаешь, не потрогаешь.

– Точно, – подхватил Бережной. – Даже уколоться нельзя – не подпускает.

Эстафету взял рассудительный Погорельцев:

– Если только сжать покрепче, силой взять. А так – шиш: только любоваться можно. – Он хрипло засмеялся, закашлялся, едва не задохнулся, сплюнул в свернутый из бумаги пакетик и вновь затянулся трубкой. – Был бы я помоложе – рискнул. А тебе, Эдик, и карты в руки! Дерзай. Необъезженные кобылки любят хороший кнут. Только долго не тяни – бери штурмом этот бастион. И лучше ночью – под покровом темноты.

Врачи заулыбались. Многие из них уже заигрывали с чудачкой-медсестрой, но безрезультатно. Она сторонилась буквально всех. С ней флиртовал даже главврач Иван Иванович Троепольский, человек очень серьезный, но он не сдюжил, – Лика сделала вид, что не замечает его знаков внимания. Санитары по очереди пытали судьбу, на правах тех, с кем Лика стояла на одной социальной ступеньке, но и мимо них таинственная девушка проходила равнодушно.

Другие медсестры, куда более раскованные с противоположным полом, посмеивались над новенькой коллегой. Катюха Истомина, разбитная, веселая девица, говорила ей по секрету: «Ты дура, что ли? Точно знаю, наш Сан Саныч, главврач, тащится по тебе, и уже давно, ну так дай ему уложить себя в койку – бед знать не будешь. Через год-другой, как Степановна на пенсию свалит, старшей медсестрой тебя сделает. Ну? Похлопочет за тебя – в мединститут поступишь. Такой шанс упускаешь!» Но Лика ее словно не услышала и тотчас нашла предлог, чтобы уйти.

Эдуард Бережной поинтересовался у той же Катюхи:

– Вы же после дежурства в душ ходите? Хотя бы иногда?

Они курили на площадке во время ночного дежурства.

– С нами хотите, Эдуард Васильевич? В душик? Я не против.

– Об этом еще поговорим. Так ходите?

– Когда намотаемся с дурачками за день – ходим, конечно. Взбодриться.

– Ты нашу Лику в душе видела?

– Ага, один раз. Она обычно до дома терпит.

– Ну, и какая она?

– А, вон вы куда! Я и Сонька для вас недостаточно хороши?

– При чем тут это? – начал злиться Бережной. – Обе вы хороши, успокойся. Какая она?

Катюха выдохнула струйку дыма, усмехнулась с прищуром:

– Все вам расскажи, Эдуард Васильевич!

– Ну расскажи, расскажи. – Он изменил тон: – Приказываю, как твой непосредственный начальник.

Медсестра с улыбкой уставилась ему в глаза:

– Откуда такой интерес? Запретный плод сладок?

– Сладок, сладок, ну?

– А что мне за это будет?

– Придумаю.

– Сейчас думайте.

– Обедом тебя в столовой накормлю.

– Ага, купить решили за тарелку борща? Щас.

– Семь дней буду тебя кормить обедами.

Катюха притворно задумалась.

– Не, в кафе «Русалка» меня сводите, вискариком угостите.

– Ну хорошо, Катюха, свожу и угощу.

– А со щами предложение отпадает?

– И неделю щами кормить в столовой буду. Идет?

– Договорились, товарищ доктор.

– Только честно говори! Может, у нее шрамы какие-то? Мы и об этом думали.

– Кто это «мы»?

– Врачи.

– А-а. Вон вы о чем у себя трещите! Протез у нее вместо ноги.

– Что?!

– А как бегает, да? Вместо левой протез.

– Правда?!

– Да шучу я! Какой вы стрёмный. Нет у нее протеза. И шрамов тоже.

– Болтушка ты, – отпустило Бережного.

– Какая есть. Мы с Сонькой глаз от нее в душе отвести не могли, а она застеснялась, глупая, заторопилась. Я ей сказала: «Ликуня, чего ты жмешься? Пользуйся тем, что у тебя есть. Не тушуйся. Смелее будь. Чего тянешь? Это как на сундуке с золотом сидеть и даже под жопу не заглянуть. Ни одной монеткой не воспользоваться. Дурой не будь: жизнь – она одна».

– Так и сказала?

– Ага.

– И что она?

– Вытерлась, оделась и убежала.

Бережной приторно улыбнулся и рассеянно спросил:

– Значит, офигенная наша молодуха?

– Именно.

– А может, она лесби? – нахмурился он.

– Нет, у нашей Лики другое.

– Что другое?

– Комплексы. Ее расшевелить надо. Растормошить. Подпоить. Зажать. Пощупать-поласкать. Поцеловать, да погорячее. Соблазнить, короче.

Врач усмехнулся:

– Погорельцев предлагал надавить – силой взять.

– Тоже вариант. Наш седой мерин знает, о чем говорит. По молодости, небось, маньяком был. Так когда мы вискарик пойдем пить, Эдуард Васильевич?

– Скоро, Катюха, скоро.

3

Главврач Иван Иванович Троепольский, для своих просто «Сан Саныч», не долго думал, кого из медперсонала прикрепить к новой пациентке, которую срочно доставила к ним бригада санитаров.

– Бережной, – сказал он самому перспективному доктору из молодых, но уже опытных целителей душ человеческих. – К нам привезли девочку двенадцати лет с острым приступом шизофрении. Натворила всякого, в деле все есть, – он подвинул тонкую папочку в сторону врача, – полиция ею интересуется больше, чем мы, кстати. Пока была в сознании, кусалась, как дикая кошка. Сразу хочу сказать: у нее есть кукла, так вот ее лучше не касаться. Это единственное, что ей дорого, за нее она убить готова.

– Заинтриговали.

– Предупредил. Если прививку от столбняка и бешенства делать не хочешь, даже не тянись. Кукла должна быть всегда при ней.

– Прочитаю, изучу, к кукле ближе чем на два шага не подойду, – заверил начальника Бережной, накрывая папку рукой. – В какой она палате, с кем?

– Одна в палате двадцать четыре.

– Для ВИП-персон?

– Представь себе. Погибший отец девочки был богачом. Его адвокат уже все объяснил. Еще полтора месяца назад она была прикована к креслу-каталке. Частичный паралич нижних конечностей. Ее выздоровление почти что библейское чудо. Сегодня пальчиками подергала, завтра встала, послезавтра понеслась с ветерком. Тем не менее отец обо всем позаботился заранее. Страховой фонд девочки на случай болезни – пять миллионов долларов.

– Ого! А что с отцом?

– Был застрелен и сгорел с женой, мачехой девочки, в собственном особняке.

– Кошмар!

– И все это случилось несколько дней назад.

– Стоп-стоп-стоп. Пожар в так называемом «Павловском дворце»? В поселке Серебряный Ключ?

– Именно.

– А почему ее с таким приданым не отвезли в частную психиатрическую клинику?

– В частной она себя уже показала. Санитарочку оглушила судном, охранника отравила и сбежала. Повторяю: в деле всё есть.

Бережной разочарованно кивнул:

– Вот какой геморрой вы решили на меня повесить? И за что, Иван Иванович, разрешите спросить? Чем я провинился? Или это карма?

– Карма.

– Увы мне, увы.