Пастернак, Нагибин, их друг Рихтер и другие

Это же гамлетовская ситуация! Страшная еще и тем, что Свете потом сказали: любовник матери донес на отца, что тот якобы ждет немцев.

Но Рихтер все равно был счастливым человеком. Он был счастлив своей от природы солнечной натурой. С ним было нельзя поссориться. Он полностью оправдывал свое имя – после встречи со Светой весь день было хорошее настроение.

Он был прост и той же простоты требовал в ответ. С ним надо было быть на равных. Вот как мы с вами. Хотя вы – знаменитый корреспондент, а я – незнаменитый хозяин вот этих тварей, моих котов…

* * *

Нина и Слава похоронены на разных участках Новодевичьего кладбища. Нина на старой части вместе с матерью и братом. А Рихтер на новой, возле стены… Митюля заведует могилой. Говорят, какой-то камень надгробный положил со странной надписью.

Я там не бываю. У меня остался свой Слава. Главная моя беда на сегодня – это только его оскверненная память. У Рихтера никогда не было учеников. Он так и говорил. А сегодня находятся такие, кто называет себя учениками Светика и еще позволяет себе писать о нем книги. Самое страшное, когда чушь пишут те, кто реально встречался с Рихтером и обладает какими-то фактами. Порою статьи этих «учеников» печатают даже в человекообразных газетах. Если бы у Светы были дети или хотя бы племянники, они бы подали в суд. А так ведь за него некому вступиться.

Может, этими воспоминаниями удастся восстановить справедливость…

Часть вторая

Друзья и соседи

Глава первая

Пастернак и Зинаида Николаевна

Я приходил к Вере Ивановне после обеда. Ложилась она поздно, и по утрам беспокоить ее не хотелось. Обычно мы бывали в квартире вдвоем. Иногда я сталкивался с женой Сергея Травкина, любимого племянника Випы. Анна Евгеньевна трепетно ухаживала за теткой мужа и в последние годы, фактически переселилась к ней, невероятным образом умудряясь не оставлять без внимания и собственную семью.

Но порой мне казалось, что в комнате нас много. А может, так оно и было на самом деле. Вера Ивановна вспоминала и, казалось, вновь видела героев своих рассказов. В такие минуты они оживали и для меня.

БОРИС ПАСТЕРНАК

Родился 10 февраля 1890 года в Москве. Отец – художник Леонид (Исаак) Пастернак. Мать – пианистка Розалия Кауфман. До 30 лет поэт носил отчество Исаакович. После гибели Маяковского станет первым поэтом Советского Союза.

Родной брат Пастернака Александр учился в одном классе в гимназии с Владимиром Маяковским. В 1921 году родители и сестры Пастернака эмигрировали. В 1922 году женится на Евгении Лурье, через год родится сын Евгений. В 1932 году женится на Зинаиде Пастернак. Спустя пять лет родится сын Леонид. С 1945 по 1955 год работает над романом «Доктор Живаго».

Согласно первоначальному замыслу, роман должен был носить название «Девочки и мальчики». В 1957 году роман был впервые опубликован в Италии, а затем в Великобритании. С этого времени начинается травля писателя, его исключают из Союза писателей СССР. В 1946 году впервые был выдвинут на соискание Нобелевской премии по литературе. В 1958 году стал лауреатом этой самой престижной премии мира.

Считалось, что Нобелевская премия была присуждена исключительно за роман «Доктор Живаго», тогда как в самой формулировке было обозначено, что награда вручается, в первую очередь, за «достижения в современной лирической поэзии».

В 1959 году заболевает раком легких.

Смерть наступила 30 мая 1960 года.

В 1965 году на экраны вышел фильм режиссера Дэвида Лина «Доктор Живаго» (главную роль исполнил Омар Шариф), представленный в 10 номинациях на премию «Оскар».

В Советском Союзе «Доктор Живаго» впервые был напечатан только в 1988 году.

ЗИНАИДА ПАСТЕРНАК

Родилась в 1897 году. После смерти мужа осталась фактически без средств к существованию. В ее архиве хранится много писем, в том числе и черновик письма к Первому секретарю ЦК КПСС Никите Хрущеву, к которому она обращалась с просьбой «не оставлять в безвыходном положении», так как «очень тяжело на старости лет оказаться необеспеченной, без пенсии, и не иметь уверенности в завтрашнем дне и не знать, как расплатиться с долгами».

Скончалась 23 июня 1966 года, так и не получив ни копейки от государства, которому была верна и покидать пределы которого не желала сама и не дала это сделать мужу. Похоронена на Переделкинском кладбище рядом с могилой Пастернака.

* * *

Всему миру он известен прежде всего как автор романа «Доктор Живаго». Именно за который, как считается, получил Нобелевскую премию, укравшую у него добрый десяток лет жизни.

А спустя шесть лет после смерти он стал и обладателем премии «Оскар» за сценарий к фильму «Доктор Живаго». Непосредственно с режиссером работал Роберт Болт, но имя Пастернака тоже было заявлено в номинации и тоже прозвучало со сцены во время церемонии награждения.

Обо всем этом на родине самого лауреата, увы, никто тогда так и не узнал.

Что меня поразило в свое время в биографии самого Пастернака, так это его разговор со Сталиным. Это в общем-то довольно известный факт.

В 1933 году Мандельштам написал знаменитое стихотворение о «кремлевском горце», чьи «толстые пальцы, как черви жирны, а слова, как пудовые гири, верны».

Во время прогулки по Москве Мандельштам прочел эти строки Пастернаку. Тот, по воспоминаниям современников, отреагировал следующими словами: «То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, которого я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому». Но Мандельштам стихи, конечно же, читать продолжал. И в 1934 году был арестован.

Николай Бухарин, в те годы – один из ближайших соратников Сталина, в письме вождю упомянул, что из-за ареста Мандельштама Пастернак находится в «умопомрачении». И тогда Сталин позвонил Пастернаку. В считаные часы известие о том, что Хозяин лично соизволил набрать телефонный номер Гения, стало достоянием всей Москвы.

(Спустя несколько лет Сталин вновь использует тот же прием и позвонит опальному Булгакову. Но об этом мы поговорим в следующей главе.)

Существует много версий того, о чем же был разговор первого поэта и первого палача Советского Союза. Но все они сходятся в одном – главной темой беседы была просьба Пастернака не об освобождении Мандельштама, а о личной встрече с вождем.

«Почему мы говорим все о Мандельштаме и о Мандельштаме, я так давно хотел с вами поговорить», – сказал Пастернак в версии, изложенной Анной Ахматовой. Заметив, что «старые большевики от своих друзей так быстро не отказываются», Сталин спросил, о чем Пастернак хочет говорить с ним. Поэт ответил: «О жизни и смерти».

Сталин повесил трубку и больше с Пастернаком не общался… Юрий Нагибин очень метко напишет в своих дневниках, что Пастернак в ситуации с Мандельштамом «скиксовал». Но во всем этом и был Пастернак. Тот самый, которого мы читаем. И о котором, увы, по большому счету не знаем ничего. Расспросить Веру Прохорову о Пастернаке я мечтал давно.

С того самого дня, когда, собирая материалы о подруге Рихтера, узнал, что среди подписей в письме с просьбой о реабилитации Прохоровой стоял и автограф великого поэта.

* * *

Как я уже говорила, моя тетка, Милица Сергеевна, была женой Генриха Густавовича Нейгауза. А его первой женой и матерью двоих сыновей – Адриана и Станислава – была Зинаида Николаевна Пастернак. К Пастернаку от Нейгауза Зинаида ушла в 1931 году. Но брак с Борисом Леонидовичем не разрушил ее отношений с Нейгаузом.

Пастернаки жили в Переделкино, и мы с Генрихом Густавовичем не раз ездили к ним в гости. Не смею сказать, что дружила с Борисом Леонидовичем, но несколько раз мы встречались. Запомнилось ощущение его невероятной детской наивности в сочетании с глубинной мудростью и добротой. Пастернак был воцерковленный человек. Хотя первая жена пыталась обратить его в иудаизм и даже водила к раввину. Но Борис Леонидович остался православным.

Его и отпевали дома, правда, ночью. Зина, которая всем заправляла в доме, боялась – мало ли что. Когда хоронили Пастернака, попрощаться с ним пришли старушки из деревни и рассказали, что он каждый месяц, даже в самые непростые периоды своей жизни, приносил им деньги и помогал… Мы с ним говорили о многом.

Сейчас часто говорят о разнице поколений. А я в это не верю. В обсуждении жизни, политики, отношений между людьми какая может быть разница между, скажем, 29-летним и мною? Только в опыте.

Конечно, потом молодой человек пойдет, например, веселиться куда-нибудь, а я останусь дома. Но говорить-то мы с ним на одном языке можем.

Дома у Нейгауза мы тоже виделись с Борисом Леонидовичем. Говорили обо всем. Часто спорили о музыке. Например, друг семьи Александр Габричевский, замечательный переводчик и искусствовед, терпеть не мог музыку Сергея Рахманинова и боготворил сочинения Дмитрия Шостаковича.

А Генрих Густавович, наоборот, очень любил Рахманинова и говорил: «Саша, тебя снобит».

И начинался спор, который мы затаив дыхание слушали. Приходил философ Асмус, разговоры с которым тоже было очень интересно слушать. Кстати, жена Асмуса Ирина Сергеевна сама была тайно влюблена в Пастернака. И именно она познакомила поэта с Зинаидой Николаевной. Когда в итоге Пастернак влюбился в Зинаиду Николаевну, Ирина Асмус на нее сильно обижалась. Правда, потом все остались друзьями и ходили друг к другу в гости. Дом Нейгаузов вообще был открытым. Им дали квартиру на улице Чкалова, в доме, где жил знаменитый летчик Василий Чкалов. Это произошло году в 37-м, после конкурса в Варшаве.

Мерзкое, надо сказать, место – прямо наискосок от Курского вокзала. Тогда там был абсолютно голый двор, только-только посадили хилые деревца. Каждый гость воспринимался как подарок Бога.

Тетя Милица говорила: «Что-то на столе все закончилось, пойду вертеть блинчики!» Она очень вкусно делала блины.

И потом все вновь собирались за столом. А затем играли в шарады, старшее поколение это очень любило. Порядка в смысле приемных часов не было, кроме времени, когда Генрих Густавович занимался. Вечерами появлялся голодный Толя Ведерников, у которого были репрессированы родители. Тетя тут же сажала его за стол: «Ты голодный!» Слава Рихтер часто бывал, дочь Нейгауза, сыновья Адик и Стасик, тут же собака Альма… Однажды к Нейгаузам пришел Сергей Прокофьев. За один рояль сел Светик, за другой – Толя Ведерников. А Сергей Сергеевич стоял между ними и дирижировал исполнением своего Третьего фортепианного концерта. Рихтер и Ведерников сыграли, конечно же, великолепно.

Когда они закончили, то Прокофьев, словно фокусник, достал из кармана две маленькие шоколадки, воскликнул «Молодцы!» и вручил сладости юным музыкантам. Зинаида Николаевна тоже приходила в этот дом. У нее были нормальные отношения со второй женой Генриха Густавовича, так как она понимала, что моя тетя ни в чем не виновата. Зина же сама ушла от Нейгауза к Пастернаку. Но Генрих Густавович, видно, ее по-прежнему любил.

* * *

Так получилось, что эти строки я писал в Грузии, где, собственно, и развивались отношения влюбленного Пастернака и ответившей ему взаимностью Зинаиды Нейгауз. Мало того, писал я об отношениях Пастернака и его второй жены в курортном городке Кооулети – аккурат том месте, где в 1931 году все, по большому счету, и началось.

В августе Борис Пастернак, самый известный советский поэт того времени, неожиданно принял решение на несколько месяцев уехать из Москвы. Вместе с ним из столицы исчезла и жена знаменитого пианиста Генриха Нейгауза Зинаида Николаевна. Причина столь внезапного отъезда заключалась в делах сердечных. Пастернак влюбился так, как не любил никогда. И в его жизни начался самый страстный, самый трепетный роман, который он сам считал «вторым рождением».

Их знакомство было случайным. Зинаида Нейгауз никогда не была поклонницей поэта Пастернака, его стихи казались ей какими-то непонятными. И она, не стесняясь, прямо говорила об этом.

Спустя годы сама Зинаида Николаевна вспоминала, что при первых встречах ей казалось, что Пастернак «как личность выше своего творчества», и она «была покорена им как человеком, но как поэт он был… мало доступен».

А Борис Леонидович сразу понял, что он встретил женщину, которую ни в коем случае не должен упустить. Кому, как не ему, одному из самых гениальных сочинителей двадцатого столетия, было знать, как важно иметь рядом с собой человека, ради которого хочется не просто творить. Хочется жить.

Увы, никого из живых свидетелей первого приезда великого поэта в Грузию не осталось. Но почувствовать, что же ощущал влюбленный Пастернак, прогуливаясь по кобулетской набережной, я попытался.

Как и попробовал понять, каким человеком на самом деле была Зинаида Николаевна. Ничего, наверное, не бывает случайным. Ибо, зайдя в один из местных книжных магазинов, я увидел сборник писем Пастернака к жене, объединенный в одну книгу с воспоминаниями самой Зинаиды Николаевны. Я сидел у моря, где на тех же самых камнях когда-то сидели герои этого рассказа, читал их переписку и понимал, каким трудом и каким наслаждением были их истинные отношения.

Недаром, когда через год после смерти Пастернака у Зинаиды Николаевны случился инфаркт, писатель Корней Чуковский заметил, что в этом нет ничего удивительного. Странно другое – что этот инфаркт не случился раньше… Но все это произойдет потом. А пока ни Пастернак, ни его любимая женщина не подозревали, что их ждет впереди.

Да и к чему было заглядывать в будущее, когда на дворе стоял 1931 год и единственное, в чем они были уверены, – это в своих чувствах друг к другу. Зинаида Николаевна только-только рассталась с Нейгаузом.

Накануне их первой совместной поездки в Грузию Пастернак писал ей: «Любушка, прелесть моя неслыханная! Я знаю, что хотя я хуже Гаррика, и даже сравнивать ни с чем не смею твоей большой и истинной жизни с ним, но что твоя встреча со мной перемещает твою судьбу в какую-то более ей сужденную и более выражающую обстановку не благодаря мне, а той случайности, что с детства я поглощен тем самым, из чего ты вся соткана, тем настоящим, что условно и после многих видоизменений зовут мировой поэзией и что посвящено слушанью жизни и женщины в глубочайшей их первородности, как воздух предназначен для передачи звука!..И я знаю, что так, как я люблю тебя, я не только никого никогда не любил, но и больше ничего любить не мог и не в состоянии, что работа и природа и музыка настолько оказались тобою и тобой оправдались в своем происхождении, что – непостижимо: что бы я мог полюбить еще такого, что снова не пришло бы от тебя и не было бы тобою».

Недаром совместная жизнь Бориса Леонидовича и Зинаиды Николаевны началась у моря – такими же то грозно бушующими, то ласково плещущимися были и их отношения.

Решающее слово в них оставалось не за интеллектом, а за влюбленностью, способностью Бориса Леонидовича любить («я хочу жить пронзенным и прозиненным»– писал он будущей жене) и за способностью Зинаиды Николаевны это принять и понять.

Спустя десять лет после «бегства» в Грузию, в августе 1941 года, когда Зинаида находилась в эвакуации, Пастернак писал, что остался в Переделкино совсем один и его навещают лишь Нейгауз и Милица Сергеевна. «Я их очень люблю, они очень милы, но чужды мне в том главном отношении, в котором ты, как я, и так мне близка…Когда тебе не пишут, ты бушуешь, что тебя все забыли, а когда тебе говорят, что ты любушка и Ляля и что без тебя жить нельзя, ты досадуешь, что это только чувства, а не гонорар за несколько газетных фельетонов. Я страшно скучаю по тебе и почти плачу, когда пишу это…» Пастернак поддерживал теплые дружеские отношения и с Нейгаузом, и с его второй женой. Общалась с ними и Зинаида Николаевна. Хотя было время, когда она, только-только родившая сына Адика и беременная вторым ребенком, едва ли не проклинала Нейгауза. Причиной стало известие о том, что у мужа родилась дочь от другой женщины – Милицы Бородкиной.

Зинаида Николаевна говорила, что даже хотела покончить с собой и с ребенком. И лишь «чувство материнства взяло вверх», ей стало жалко ребенка, и она вернулась домой. Спустя год после того события, в 1927 году, и состоялась первая встреча Зинаиды Николаевны с Пастернаком.

Когда поэт провел у Зинаиды Нейгауз первую ночь, она на следующее же утро написала письмо мужу, который был на гастролях. Потом Зинаиде Николаевне рассказали, что ее письмо передали Нейгазу прямо перед концертом. И во время выступления пианист вдруг закрыл крышку рояля и заплакал. Нейгауз вернулся в Москву, у них состоялось объяснение, и Зинаида Николаевна пообещала, что останется с ним.

«Увидев его лицо, я поняла, что поступила неправильно не только в том, что написала, ной в том, что сделала». Но и Пастернак отступать не собирался.

«Он писал большие письма по пять-шесть страниц, и все больше и больше покорял меня силой своей любви и глубиной интеллекта».

Мучительный треугольник, в котором очутились влюбленные, разрешился летом 1931 года. Тогда-то Пастернак и привез Зинаиду Николаевну сюда, в Кобулети, где я пишу эти строки.

Решение было принято, и Зинаида Нейгауз стала Зинаидой Пастернак. В 1937 году у Пастернаков родился сын Леонид.

Беременность Зинаиды Николаевны выпала на страшные дни набирающего обороты террора.

Она вспоминала, как в один из дней к ним домой приехал «собиратель» писательских подписей под письмом с одобрением смертного приговора врагам народа маршалам Тухачевскому и Якиру. «Первый раз я увидела Борю рассвирепевшим. Он чуть не с кулаками набросился на приехавшего, хотя тот ни в чем не был виноват, и кричал: «Чтобы подписать, надо этих людей знать и знать, что они сделали. Мне же о них ничего неизвестно, я им жизни не давал и не имею права ее отнимать. Жизнью людей должно распоряжаться государство, а не частные граждане. Товарищ, это не контрамарки в театр подписывать, я ни за что не подпишу!».

Я была в ужасе и умоляла его подписать ради нашего ребенка. На это он мне сказал: «Ребенок, который родится не от меня, а от человека с иными взглядами, мне не нужен, пусть гибнет».

В итоге, правда, подпись Пастернака в опубликованном в газете письме появилась. А вскоре родился и сын Леонид. Он прожил всего 39 лет и скончался в 1976 году. За несколько дней до Победы умер сын Зинаиды Николаевны от Нейгауза. Да и сама она выглядела настолько плохо, что жена Асмуса Ирина Сергеевна, та самая, которая, собственно, сама имела виды на Пастернака в 1925 году, даже предложила Зинаиде Николаевне написать завещание, согласно которому воспитанием Лени после ее смерти займется именно Ирина Сергеевна. Так как Пастернак, говорила Асмус, обязательно снова женится и ему будет не до ребенка.

Зинаида Николаевна никакого завещания писать не стала. А потом и вовсе не сдержалась и ответила Асмус, что еще вопрос – кто раньше умрет. Эта фраза мучила Зинаиду Пастернак до последнего дня.

«В сентябре они (Асмусы. – И.О.) уехали в Коктебель, оттуда приехали в начале ноября, а в декабре Ирины Сергеевны не стало, она умерла от рака крови». Обо всем этом я читал в книге воспоминаний Зинаиды Пастернак.

А Вера Ивановна знала как очевидец.

Ведь даже попытку самоубийства из-за казавшегося ему равнодушия со стороны Зинаиды Борис Пастернак (он выпил флакон йода) сделал на глазах бабушки Прохоровой, матери Милицы Бородкиной. Это случилось в квартире в Трубниковском переулке.

Потом женщина лично рассказала Вере, что тут же дала поэту стакан молока, и все обошлось…

* * *

Зинаида Николаевна была весьма своеобразной женщиной. На Пастернака смотрела сверху вниз. Она по-своему была очень красивой, с ликом греческой маски – черные волосы, огромные черные глаза и всегда почему-то скорбное выражение лица. Я имела счастье знать художника Фалька, он был настоящим философом.

Я спросила как-то у него:

– Роберт Рафаилович, почему все так влюблялись в Зину? Она же такая суровая.

На что Фальк ответил:

– В ней была тайна. Ее молчание не предполагало духовную неразвитость.

Хотя в чем-то и она в Зинаиде присутствовала. Например, Генрих Густавович читал в словаре слово «аккуратно» и шутливо комментировал: «А моя первая жена Зиночка писала это слово через «о» и с одной буквой «к». Поэтому мы с ней расстались». Она была музыкальной. С Нейгаузом познакомилась в Киеве, где была его ученицей. А вообще они все, как я уже говорила, из Елисаветграда – и Зинаида Николаевна, и тетя Милица.

* * *

Моя прабабка мечтала выдать своих детей за дворян, и одна из ее дочерей, мать Милицы, вышла замуж за предводителя дворянства в Елисаветграде. Во время Гражданской войны Нейгауз оказался в Киеве, начал преподавать, там у них и начался роман.

Генрих Густавович так описывал свой брак: «Сначала я заболел скарлатиной, и Зина за мной ухаживала. А потом она заболела, и ухаживать начал я. А потом родился Адик». Расстались они в двадцатых годах. В 1927 году у них родился сын Стасик, а уже в 29-м появилась Милка, дочь Нейгауза от тети Милицы. В этот промежуток Борис Леонидович и влюбился в Зину, ради которой развелся с женой. Сыновей Зинаиды и Генриха Густавовича Пастернак воспринимал как родных детей.

Стасик был красивый. А про Адика и вовсе говорили, что с него можно было писать греческого бога. Какое-то удивительное смешение Зининых жестких черт и черт Нейгазуа. Огромные синие глаза, золотые волосы. На него оглядывались на улице, его писали художники. Они жили на даче с Борисом Леонидовичем.

«На даче спят два сына, как только в раннем детстве спят», – это Пастернак писал про Адика и Стасика.

Но сам Стасик говорил: «Он был замечательный отчим, но все-таки отчим». Они обожали отца…При этом Стасик до конца жизни не мог простить матери, что она фактически отказалась от него. Зинаида Николаевна ведь взяла к себе Адика, а Стасик остался жить с Нейгаузом и тетей Милицей.

Тетя вспоминала, как на подмосковной даче купала в бочке Стасика и своего племянника Сережку. А Адик в это время был в Грузии, куда Зинаида Николаевна с Пастернаком уехали в свадебное путешествие. Мне потом жена Стасика Галя рассказывала, что он долго не мог назвать Зинаиду Николаевну «мамой». Говорил: «Она предала меня». Почему Зинаида Николаевна ушла к Пастернаку? Тайна женского сердца.

А потом, Генрих Густавович изменял ей, безусловно. Он даже говорил: «Пытался скрыть от жены, но все равно узнала. Сказала только: «Какой у тебя вкус, если ты встречаешься с этой женщиной?!»

* * *

Так получилось, что семейная жизнь Бориса и Зинаиды Пастернак началась в Грузии. И там же, очень скоро после расставания с Зинаидой и женитьбы на Милице, у Генриха Нейгауза появилась фактически вторая семья.

О том, что великий пианист и профессор приезжает в Тбилиси к преподавателю музыкального училища Людмиле Погосовой, знал весь город. Да и сам Нейгауз, кажет-делал из этого большого секрета.

В Тбилиси он часто приходил на уроки к Людмиле, слушал ее учеников и неизменно прямо говорил все, что думает о способностях или отсутствии оных у того или иного воспитанника. Некоторые из них до сих пор с содроганием вспоминают весьма нелестные сравнения, которыми их награждал Генрих Густавович.

Его самыми знаменитыми учениками считаются Эмиль Гилельс и Святослав Рихтер. Но для самого Нейгауза самым любимым был все-таки Рихтер. По крайней мере, бывая в Грузии и встречаясь со студентами музыкального училища и консерватории, Генрих Густавович говорил только о нем, именно его ставил в пример.