Влад Дракулович

- Потому что один из десятка будет замечен скорее, чем один из сотни, - докончил князь.

- Да, - кивнул малолетний собеседник. Он смотрел на правителя и ждал, причём выражение лица говорило само за себя: "Я поведал тебе столько всего полезного. Неужели ты ничего не дашь мне за это? Можно - серебряную монетку. А лучше - золотую", - однако государь остался безразличен к этому взгляду попрошайки и снова оглядел обе дороги. Левая вела в родную деревню лазутчика, а правая - в деревню возле сухого озера.

Войко не торопил государя, а отрок, понявший, что денег не получит, навострил уши. Он по-прежнему хотел узнать, куда поедет князь.

- Теперь я знаю, как поступить, - наконец, сказал Влад, - чтобы встретить поменьше просителей, мне следует ехать направо, к сухому озеру. Конечно, там мы кого-нибудь встретим, но дальше будет гораздо меньше народу, чем в прошлый раз. Главное, не отпускать лазутчика и поспешить, пока в его деревне не догадались, что к чему.

Государь посмотрел на своего одиннадцатилетнего пленника, а тот опять начал пугливо таращиться.

- Ладно, - вдруг смягчился правитель, - езжай, куда ехал. А я отправлюсь своим путём.

Мальчишку не нужно было дважды просить. Он поклонился, вскочил на кобылу и поспешил убраться восвояси.

- Государь, - заметил Войко, - раз ты его отпустил, просителей на твоём пути будет очень много.

- Да, - кивнул Влад и усмехнулся, ведь, несмотря на то, что государь выбрал самую трудную дорогу, в голосе боярина явственно слышалось одобрение.

А вот дракон выразить своё мнение не спешил, хоть и видел, что хозяин нарочно глянул вниз, под копыта коню. "Когда дьявол доволен, это значит, что я поступил дурно, а если он недоволен - значит, мой поступок хорош", - рассуждал государь, однако чешуйчатая тварь упорно скрывала свои чувства. Она не выказала ни радости, ни разочарования, а просто сидела и прикидывала что-то в уме. Влад не мог даже предположить, что именно.

* * *

Происшествие на дороге опять отвлекло государя-паломника от благочестивых мыслей. "Это плохо, - заметил он себе. - Надо снова попытаться забыть о суете, смирить страсти. Твои чувства должны уподобиться водной глади, а думать сейчас лучше о том, что мир, сотворённый Богом, прекрасен и велик".

Государь Влад, прожив на свете уже более тридцати лет, успел повидать этот мир - объездил все страны, соседствующие с Румынией - однако помнил, что покойный отец знал про разнообразие мира гораздо больше. Отец изъездил всю Европу и, к слову, охотно рассказывал об этом сыновьям.

Родитель был рассказчиком замечательным, так что Влад говорил себе: "Если мой отец всё-таки приручил дьяволов, то ясно, почему нечистые привязались именно к нему. Им почётнее смущать человека талантливого, а не возиться с глупцом, который ничего не умеет".

Однако Влад рассуждал об этом не вполне серьёзно. "Как можно рассуждать о таком серьёзно! - говорил он себе, - Я же не безумец". К тому же отец, старший Дракул, никогда по-настоящему не признавал своей связи с нечистыми. Он изображал дьяволов на монетах, но когда его спрашивали, для чего это, неизменно отшучивался. Отец уверял, что демоны служат человеку, но если кто-то из собеседников спрашивал: "Правда?" - то ответом была лишь усмешка.

Кроме того, старший Дракул всегда упоминал об этих существах мимоходом, поэтому Влад не знал, кто, где и когда поведал отцу, что нечистые могут стать слугами человека. Вместо историй о дьяволах, родитель рассказывал о своей ранней молодости, и малолетнему Владу очень нравились эти рассказы, звучавшие, как сказка, но казавшиеся лучше её, ведь в них всё было взаправду.

В своих повествованиях отец сталкивался с большими трудностями, но всегда находил выход, причём находил сам - без бесов-помощников. Пожалуй, так было даже лучше, чем если бы родитель поведал, как дьяволы выручали его, то есть избавляли от необходимости проявлять ум и доблесть. Лишь однажды он оказался в обстоятельствах, победить которые не сумел.

"Наверное, тогда, столкнувшись с неодолимыми препятствиями, он и сделался суеверным, - думал Влад, - Наверное, тогда и начал чеканить дьявольские деньги", - но чтобы понять, как отец дошёл до этого, надо было сложить воедино все его повествования.

Вспоминая эти рассказы и сопоставляя их, младший Дракул вспоминал и своё детство, и Сигишоару, потому что не мог отделить одно от другого. В детстве он так любил отцовские рассказы! Их хотелось слушать и слушать! Однако родитель уже тогда много путешествовал, поэтому рассказывал редко. Он проводил с семьёй не больше двух недель кряду, а затем исчезал куда-то. Куда именно - даже мать не могла сказать наверняка. В ответ на все расспросы лишь повторяла:

- Наш вечный странник по таким землям ездит, что названий не выговоришь и не запомнишь. А нам и запоминать ни к чему. Откуда бы ни вернулся, мы всё равно встречаем его у одних и тех же ворот.

Главные ворота Сигишоары, о которых шла речь, располагались в конце улицы, в нескольких десятках шагов от дома, а встречи проходили всегда одинаково - возвращаясь из странствия, родитель посылал вперёд себя слугу с известием: "Скоро буду", - и начиналась радостная суета. Мать принималась наряжаться, перед этим велев разыскать, умыть и переодеть детей. Кухарки громыхали посудой, по всему дому ежеминутно слышался топот по лестницам, хлопанье дверей и крышек сундуков, кто-то перекрикивался и переговаривался. Если дело происходило не в пост, к общему гаму добавлялось кудахтанье кур, которых немилосердно потревожили.

Влад знал - суета происходит ради того, чтобы мать, ведя обоих сыновей за руку, вышла к тем самым воротам, через которые приедет отец, а затем семья, воссоединившись, могла бы вернуться в чисто прибранные комнаты, сесть за стол и праздновать.

Влад прекрасно помнил те минуты перед долгожданной встречей - как выходил из дома вместе с матерью, с братом и нянькой, стоял перед широкой каменной аркой и ждал. Вымытый лоб чесался. Хотелось почесать, но приходилось терпеть, чтоб не упустить из виду улочку по другую сторону арки - вдруг проглядишь отцов приезд. Мать тоже волновалась, сжимая руку младшего сына крепче и крепче. Мать тоже ждала, что вот-вот послышится стук копыт - чёткий, отдающийся эхом, как это бывает, если дорога мощёная. Иногда этот звук оказывался обманчивым, потому что в арку въезжали совсем не те, но, в конце концов, из-за поворота показывалось несколько конных, а впереди всех - закутанный в плащ усатый всадник на гнедом жеребце. Увидев семью, всадник широко улыбался, а затем, проехав через арку, спрыгивал с коня, тут же, никого не стесняясь, позволял себе обнять и поцеловать жену, трепал по голове старшего сына, брал на руки младшего и так, не спеша, доходил до своего порога.

Сидя на руках у отца и крепко обхватив его, словно уцепившись за ствол дерева, малолетний Влад смотрел по сторонам. В такие минуты ему, тогда ещё совсем маленькому, виделись не ноги и подолы, а лица. Счастливое лицо матери. Умиляющееся - няньки. Мечтательное - слуги, который вёл под уздцы отцова коня и, судя по всему, прикидывал, что же получит от праздничной трапезы. Прохожие с любопытством оглядывались на необычную процессию. Городские стражники, которые стояли с копьями наперевес справа и слева от арки, по-доброму усмехались. Тут и отец Антим запоздало выходил навстречу. Он смущался потому, что не вышел раньше, и одновременно потому, что привлёк к себе посторонние взгляды.

Когда добирались до дома, это значило, что праздник почти начался - теперь только садись за стол, веселись и слушай долгое повествование о неведомых землях, чьих названий мать не могла ни выговорить, ни запомнить. Лучше всего было тогда, когда отец приезжал один, не привозил с собой гостей. Тогда сыновья спрашивали его, о чём хотели - например, о совсем давних временах, когда "вечный странник" ещё не полюбил мотаться по свету, а жил спокойно и считал любое путешествие опасным предприятием.

- Отец, расскажи, как ты первый раз поехал далеко-далеко, - часто просил маленький Влад. Он набирал побольше воздуху и старательно произносил. - Можно про Нюрнб... про Нюрнберг?

- А зачем же повторять в десятый раз? - говорил отец, оглядывая сидящих вокруг домочадцев. Он сам очень любил вспоминать про Нюрнберг и отнекивался только для вида. - Побывал и побывал. Я с тех пор столько других городов видел...

Влад не спорил - лишь смотрел выжидающе. Старший брат Мирча тоже молчал и заглядывал в глаза родителю, желая услышать про Нюрнберг, однако последнее слово оставалось за матерью. Сидя рядом с мужем, она снисходительно улыбалась:

- Расскажи им, раз просят.

Отец тут же соглашался:

- Про Нюрнберг, так про Нюрнберг. А откуда начинать-то? С того времени, как я туда приехал?

- Нет. С самого-самого начала, - просил Влад. - Со времени, как ты жил у дедушки во дворце.

- Да там и вспомнить нечего, - отвечал родитель, - потому что дед ваш, Мирча Великий, берёг меня до поры, никуда не отпускал, но однажды увидел он - выросли у меня густые усы, а когда у сына отрастают усы, родители говорят: "Птенец оперился. Можно из гнезда выпустить".

Малолетние слушатели, частенько разевавшие рот, когда внимали рассказу, казалось, тоже были птенцами, но ещё совсем не оперившимися. Родитель усмехался, глядя на них, и продолжал:

- Вот и отец мой, ваш дед, решил, что теперь могу я стать полезным в делах государственных. Позвал и говорит: "Поезжай-ка на север, за горы, к королю Жигмонду". Я спрашиваю: "Что же прикажешь делать там, батюшка?" Дед ваш отвечает: "Да ничего трудного делать не нужно. Просто живи-поживай, смотри по сторонам, слушай и обо всём, что при дворе делается, в письмах сообщай. Дам я тебе грамоту к Жигмонду, а в грамоте будет сказано, что я превелико уважаю Его Королевское Величество и потому шлю к нему своего среднего сына на службу". Я спросил: "А если служба окажется мне не по плечу?" Дед ваш меня ободрил: "Не робей. Главное там показать себя удалым витязем, то есть проявить три умения: умение биться с другими витязями, умение охотиться и... умение пить вино". Как ваш дед это сказал, так робость моя мигом пропала. Чего робеть, если я во всех трёх науках был мастер. Драться я с малых лет любил, охотиться тоже, а вино пить все любят... ой... - время от времени рассказчик говорил что-нибудь "лишнее", с нарочитым испугом косил глаза в сторону жены и прикрывал рот рукой. Дескать, само вырвалось.

Дети весело смеялись. Влад знал - отец говорит так, чтобы поддразнить мать, и она, тоже зная об этом, снисходительно качала головой:

- В третьей науке ваш отец не очень-то стремился преуспеть. И слава Богу.

- И вот отправился я за горы, - продолжал рассказчик. - Ехал долго. А вокруг всё чужое, и жители говорят непонятно. Прислушаешься, а речь у них такая, будто деревья шумят "ше-ше-ше". Попробуй, пойми этот шелест.

Отправившись в своё первое путешествие, отец поначалу оказался именно в тех землях, где теперь жили его жена и сыновья, поэтому малолетний Влад мог легко оценить всю меткость родительских наблюдений. Речь венгров и впрямь напоминала шорох сухих осенних листьев. Во многих словах слышалось это шелестение, а если на улице остановиться и закрыть глаза, то могло показаться, что вокруг тебя посвистывает ветер.

Будучи совсем маленьким, Влад любил так играть - дождавшись, пока нянька отвлечётся, выбегал из дома, останавливался посреди улицы, закрывал глаза и слушал. Мимо шаркали чьи-то ноги, со всех сторон слышалось "ше-ше-ше". Может, прохожие обращались и к мальчику, стоявшему с закрытыми глазами, дескать:

- Что ты, малыш, тут мешаешься? - но мальчик не понимал, а старался уловить ещё один звук, пробивавшийся сквозь шелестение - то были удары металла о металл "тюк, тюк, тюк".

Дом, в котором жил Влад, находился на перекрестке двух улиц, одну из которых занимали кузнецы. С самого рассвета и до темноты с этой улицы слышался звонкий стук. Днём звуки заглушались другими, но если закрыть глаза и сосредоточиться, то различалось ясно.

Вот так малолетний игрун замирал и стоял, пока не надоест, или пока кто-нибудь не схватит за руку и резко не оттащит в сторону - спасая от проезжающей мимо телеги. Под телегу Влад рисковал попасть всего два раза. В первый раз, когда его дёрнули за руку, он открыл глаза и увидел прямо перед собой незнакомое перепуганное лицо, женское. Он почему-то сразу решил - у этой женщины есть маленькие дети. Она беспрерывно тараторила, но Влад не понимал, а затем услышал грохот почти над самым ухом, обернулся и увидел здоровенные деревянные колёса гружёной повозки, проезжающей мимо. Они выглядели совсем не страшными - страшно было, когда кто-то вдруг вцепился в руку и потянул.

Тем интереснее было в следующий раз остановиться посреди улицы. Казалось, вот ещё немного, и случится что-нибудь занятное, но Влад так и не дождался ничего - даже громыхающей телеги - поэтому открыл глаза и вернулся домой.

Ещё через несколько дней ему повезло больше - опять проехала телега. Правда, везение тут же обернулось невезением - на сей раз отдёрнула в сторону нянька, и с этого времени выскользнуть из дома стало невозможно. Ворота с калиткой запирались.

- Откройте, - говорил Влад слугам.

- Не велено, - отвечали они.

Сообразив, из-за чего такие предосторожности, Влад выпросил прощения у матери, и та разрешила снова выходить на улицу - за руку с кем-нибудь из взрослых. Ещё через год младшенького стали доверять старшему брату, Мирче.

Братья ходили по улицам, а вокруг со всех сторон слышалось "ше-ше-ше, ше-ше-ше". Шелестела не только Кузнечная улица, но и улица Жестянщиков, и Мясницкая, и Башмачная, и Портняжная. Со временем Влад стал различать некоторые, особо употребительные слова, и это узнавание новых слов тоже напоминало отцову историю про Нюрнберг.

- Я сначала ничего в этом шелесте не понимал, - рассказывал родитель. - Затем начал разбирать отдельные, повторяющиеся слова. Правда, мне это не помогало объясниться. Хорошо, что научили меня во дворце у батюшки объясняться на латыни. Мне ещё учитель мой говорил: "Там, за горами, все знатные люди латынь понимают, а с простыми жителями тебе и заговаривать ни к чему. Пускай с ними говорят твои провожатые". Так оно и вышло. Если кого из знатных людей я встречал по дороге, мог расспросить, откуда едет, и куда путь держит. Должно быть, поэтому не поселилась у меня в сердце тоска по дому, не думал я о возвращении. Хотелось ехать всё дальше и самому измерить - мал Божий мир или велик.

Когда отец говорил о своей любви к странствиям, мать вздыхала:

- Чтобы объехать всю землю, жизни не хватит, - на что тут же слышала:

- Это мы ещё посмотрим, - и рассказ продолжался. - Так вот ехал я сначала по горам, затем по равнинам и добрался до города, называемого Буда. Был он столицей Мадьярского королевства. Я в то время не мог подумать, что когда-нибудь придётся поселиться в этом королевстве очень надолго, привести сюда вашу маму, и что вы родитесь здесь. Люди и обычаи этой земли до сих пор кажутся мне в диковинку, а вам, сыночки, всё здешнее - почти как родное. Вы, наверное, удивляетесь, слушая, как я ехал через мадьярские земли? Я бы тоже изумлялся, если б мой отец начал перечислять, сколько диковинок он увидел на собственном подворье.

Однако Владу эти речи странными не казались. Он привык думать, что Сигишоара, да и вся остальная страна венгров - не родина. Дом с его обычаями это один мир, а за его пределами - нечто иное.

Старший брат Мирча повторял ту же мысль вслух:

- Отец, мы не удивляемся. Мы помним, что ты говорил - мы только гостим здесь, но рано или поздно поедем домой, в Румынскую Землю.

- Даст Бог, поедем, - отвечал отец, - но я отвлёкся...Что ещё сказать про Буду...

- Что там много людей, - подсказывал Мирча.

Рассказчик, собравшись с мыслями, продолжал:

- Город оказался весьма многолюден. Раскинулся он на холме и в долине. Склоны холма были укреплены со всех сторон - видать, имели свойство осыпаться. Верхушку холма занимал замок короля Жигмонда. Я таких больших замков и городов прежде не видывал. А вот реку, что текла близ города, знал и раньше. Это ведь наша река, которая по границе Румынской Земли течёт.

- Дунай, - подхватывал Мирча.

- Да, - кивал отец, - наш Дунай. Вы-то никогда не видели Дунай, а я видел. Река широченная. Однажды вместе с вашим дедом я проехал вдоль берега от самого устья и до гор, а вот где Дунай дальше течёт, за горами, видел только на картах...