Кавалькада коротких историй Тимура Белого

- Зачем вы меня вернули? – закричал Матео, вскочив на кровати. – Я хочу туда.

- Тише, тише, - придержал его доктор. – Что, оказалось, не скучно там?

- Это просто сказка! Такие красивые девушки, горы, реки, леса. Мы целыми днями кружились в танцах, веселились, соединялись друг с другом. Какие там божественные звуки! Их леса поют! Верните меня обратно. Я хочу быть грибмэном!

- А как же земные радости? Ты же их так любил.

- Радости грибмэнов несравнимо выше. Их женщины! Ох, их женщины! Сочные ножки, красивые купола, ангельские лица, кривые зубы, жуткие губы… - он осёкся. – Что вы со мной сделали?

- К тебе просто возвращается восприятие человека.

- Их горы, реки и леса скучны и однообразны, - медленно проговорил Матео. – Я хочу на Землю!

- Скоро будем.

Через неделю доктор Айзенг подготовил доклад о влиянии восприятия на счастье всех живых организмов.

Попытка написать про Любовь

Светлана любила Александра всем сердцем. Каждую секунду своей жизни...

Не считая, конечно, тех секунд, когда он смачно отрыгивался после сытной трапезы и тех, когда он делал другие - не очень приятные для слуха, нюха и глаз, - дела. Ах, да - в те мгновения, когда она была зла на него, когда он по какой-либо причине её бесил, она его тоже не очень любила.

В остальные секунды её душа была полностью...

Ну, для точности, скажем, что не совсем полностью. Надо было внести ясность, когда я писал "всем сердцем". Хорошие фешенебельные райончики её души занимали турецкие сериалы, дети, некоторые известные певцы и актёры - находящиеся с ней на одной планете, но живущие в других мирах, - и она сама.

Остальная часть души была полностью отдана её любимому Саше. Последний шепчет мне, что нифига подобного - не полностью: вместе с ним в этих "остальных" райончиках души проживают родители Светланы, её кошка, а также...

Я делаю вид, что не слышу того, кто хочет испортить моё и без того трудно дающееся описание самого чистого и возвышенного чувства.

В общем, Светлане повезло. Она познала в своей жизни то, что позволяет поэтам писать, не отвлекаясь на сон и еду, а певцам петь, пугая первые ряды, забыв про то, что включена фонограмма...

Она познала Любовь!

P.s. когда-нибудь у меня получится написать про Любовь.

Утерянное при строительстве Вавилонской башни

Для десятков тысяч читателей Борис был кумиром, надолго обосновавшимся в верхних строчках топа их лучших писателей. Его произведений ждали мужчины и женщины, пожилые и молодые, богатые и бедные. Каждый находил в них что-то прекрасное, удивительное, трогательное и вдохновляющее для себя, на каждом оставались приятные, пушистые и долго обволакивающие уютом, теплом и восхищением «одеяла» атмосфер его миров, после «выгрузки» из них.

Сам же маэстро был настолько недоволен своими работами, что нередко помышлял об убийствах своих главных героев в самых неподходящих для этого моментах повествований нелепыми, абсолютно невозможными в обычной прозе и едва возможными в фантастике и фэнтези способами.

Ему не нравилась скудность его языка. Он выжимал его на максимум, выдавливал, как из тюбика зубной пасты, изо всех сил, получая гораздо больше, чем его коллеги и «лепил» из выдавленного «вещи» недоступные большинству из них в этих жизни и мире. И всё равно был недоволен. Ему просто не хватало слов.

Борис хотел называть своими именами всё. Ему не нравилось, что абсолютно разные трещины называются одним и тем же словом, что для разнообразия температур воздуха и различных сил ветра существует так ничтожно мало определений, что такие разные лица, телосложения, возраста и индивидуальности людей приходится описывать словами, в которых так легко повториться и трудно соригинальничать (но у него это получалось). Позы любых живых существ и положения в пространстве всего во Вселенной мучительно требовали от него разных названий и «резали» сердце, когда он называл их одинаково. Про чувства он, вообще, старался не думать. Они представлялись ему океаном, который он постоянно кощунственно умаляет, превращая в пруд. Получать восхищённые отзывы читателей за подобные кощунства было почти также трудно, как сжимать, подсушивать и запихивать то, что оставалось от «океана», в углубление для «пруда».

Недовольство не давало ему нормально есть и спать, но не создавало проблем с питьём, как бы намекая, что с ним то они друзья, с ним не будет никаких проблем даже, если оно станет горьким и противным.

Но до горького и противного не дошло.

Он нашёл решение своей проблемы. Точнее ему помогли найти.

- Ты слышал, что у африканского племени хамар есть больше сотни различных названий для бус? – спросил его как-то в переписке коллега по цеху Данияр.

- Да ну? Зачем столько? – моментально простучал по клавиатуре наш герой.

- Для разных длин бус, разных величин, цветов и форм бусинок, материалов из которых они сделаны. Они просто помешаны на бусах. Все по десять-двадцать штук за раз носят.

- Вот это да.

«Точно! – загорелся Борис. – Надо использовать слова разных народов! Каждый народ по-разному воспринимает мир, каждый обрастал словами согласно своему восприятию. Для кого-то важны бусы, для кого-то позы и положения в пространстве. Кто-то заострял внимание на лицах и телосложениях… Эврика! Я смогу описать всё! Я смогу описать абсолютно всё, используя разные слова!»

Десять лет кропотливого изучения разных языков народов мира – он делал это с большой командой лингвистов, - позволили ему насытить свои книги так, что после их прочтения уже не хотелось читать никого другого.

Наш герой купался в океане слов, вальяжно доставая с любой глубины необходимое и вставляя туда, где ему было самое место. Южная Америка подарила ему сотни названий разных частей тела, Австралия – множество точных и сочных эпитетов для описания лиц, Западная Европа – разнообразила письменную обрисовку действий всех живых созданий, сделав её точнее, чем на картинах и почти такой же точной, как в кино. Каждый континент и практически каждый народ «влили» в маленькое море его словарного запаса свои речки и сделали его океаном.

Из гигантского массива доступных ему слов и оборотов речи, он выбирал те, которые не только точнее передавали его мысли и настроение, но и красивее, созвучнее сочетались с другими, слепляясь в уникальный, захватывающий шедевр глубокой философии, острого юмора и ласкающего сознание благозвучия.

Поначалу читатели терялись из-за обилия незнакомых слов и часто обращались к специальным сноскам с их объяснениями в конце книг. Потом привыкали к «изобретениям» других и зачастую далёких народов, впитывали их и относились как к родным.

Маэстро добился своей цели - теперь он был более, чем доволен своими работами.

А Провидение добилось своей. Бешеная популярность Бориса и повсеместное чтение его книг познакомили человечество с новым, уникальным языком – объединённым языком всех людей. В нём было всё нужное для описания любых явлений, действий, созданий, чувств, вещей, положений, поз, растений… В общем, всё, для того, чтобы не повторяться, легко, красиво и быстро объяснять и описывать, что угодно и не задействовать в своих объяснениях и описаниях жесты и ругательные слова.

Наш герой горел мечтой стать величайшим писателем всех времён и народов. И стал им. Ещё при жизни. После смерти он был признан мессией, который привёл человечество к единому, уникальному языку и положил начало сплочению народов и братству между самыми разными людьми.

- Он восстановил то, что было разбито при строительстве Вавилонской башни, - говорили те, кто любил красивые легенды.

Качели

- Что эта курица себе позволяет?! – вскрикнула Айгерим, вскочив со скамейки, и побежала в сторону качелей.

Крепкие ноги легко несли её грузное тело по детской площадке, заставляя ползающих насекомых в панике разбегаться и проклинать судьбу за то, что они не летающие, родителей с тревогой искать глазами своих детей и облегчённо вздыхать, находя их в стороне от траектории «сорвавшейся в горизонтальном направлении живой скалы», а детишек – тех, чьим родителям не пришлось облегчённо вздохнуть, - разбегаться, рассеиваться и провожать нахмуренными взглядами «её полёт».

Резкое перемещение большого тела в пересечённом ребятишками пространстве было замечено всеми присутствующими. Оно было замечено самим пространством и временем этого небольшого, окружённого высотными жилыми зданиями двора и летнего вечера, ибо пронзило и поразило их своей целеустремлённостью, решительностью, яростью, консолидацией всех сил организма и души, твёрдым намерением не отступить ни перед чем и полным пренебрежением к любым возможным последствиям. Пренебрежение было настолько полным, а любые возможные последствия настолько любыми, что с лёгкостью поглотили бы своей полнотой и разнообразием даже смерть… Да что уж смерть, - они впитали бы, «не моргнув глазом», даже мучительную смерть и даже – с тем же условием про моргание глаза, - мучительную жизнь. В общем, пространству и времени этого заурядного двора и ничем ни примечательного вечера довелось наблюдать то, что наблюдали их прославленные и увековеченные в архивах новостей, исторических трудах и легендах «коллеги». То, что демонстрировали сыны и дочери рода человеческого, когда жгучие желания, нужда, безысходность, отчаяние, мечты и тому подобные стимулы заряжали их на какие-нибудь великие дела.

Что же так зарядило нашу героиню? Что заставило её поднять свои шесть пудов веса и помчать их с совершенно необычной для себя скоростью к качелям? Что позволила себе «курица», которую она упомянула на старте своего спринта?

Надеюсь, вы уже догадались, что «курица» была на самом деле никакой не курицей... Во всяком случае, не той курицей, которая кудахчет и откладывает яйца. Обычная курица не зарядила бы дочь рода человеческого на подобное. Обычная курица могла зарядить только другую обычную курицу. Ну, или петуха. Дочь рода человеческого могли зарядить на подобное только другие дочери рода человеческого. Ну, или сыновья. Только представители одного и того же вида имеют необходимые рычаги для вызова сильных положительных или отрицательных зарядов друг у друга.

В общем, «курица» была не курицей, а высокой, мощной тётенькой по имени Лена. А позволила она себе… Позволила себе она… Себе она позволила… Извиняюсь, но я должен подготовить вас к такому непозволительному в определённых кругах поступку, чтоб вы не выругались вслух. Она позволила себе остановить качели с качающимся на них пятилетним сынишкой Айгерим Алибеком с явным намерением ссадить его и пристроить на его место свою трёхлетнюю дочурку Оксану. Последняя уже минуты две хныкала, тыча на «летающего» туда-сюда мальчика и всеми возможными способами показывала и доказывала, что жуть как хочет «полетать» также и именно на этих качелях.

Кому-то эта ситуация покажется пустячной и не стоящей того, чтобы яростно нестись на человека, сконцентрировав весь свой внутренний и внешний мир на нём. Что ж – каждому своё. Айгерим могут показаться пустячными и не стоящими делами те, которыми занимаются, позабыв о еде и сне, эти «кому-то».

- Сядь обратно, Али! Сядь! – крикнула она своему освободившему место малышу, подбежав к качелям, взялась за поручень и оскалилась на Лену: - Убери руку! Покачается и освободит!

Али растерянно смотрел на мать, не решаясь возвращаться на качели. Оксана выпучила глаза на примчавшуюся злобную тётю и замерла. Она чувствовала, что часть обрушенной на её мать ненависти, предназначалась ей.

- Он уже долго качается! – встала на дыбы Лена и ещё крепче сжала поручень. – Совесть надо иметь! Другие дети тоже хотят качаться!

Она была не из робкого десятка и не уступала сопернице по габаритам.

Эти факторы тоже влияли на взвинченное состояние последней. Если бы Лена была худенькой, немощной и не такой уверенной в себе, Айгерим могла бы благородно уступить ей качели с позиции сильной и даже мило улыбнуться при этом. Окружающие бы поняли, что она не струсила, что она просто не могла струсить перед «божьим одуванчиком» и поаплодировали бы про себя её великодушной уступке. Но Лена, как назло, была крепкой, крупной и явно не из пугливых. А, значит, любая, самая искренняя великодушная уступка ей могла быть расценена присутствующими - включая и саму Айгерим (она бы до конца своих дней спрашивала себя: «Что это было? Великодушная уступка или я просто струсила?»), - как трусость, как сдача позиций без боя.

- Это у тебя совести нет! Качели забираешь у ребёнка! Чужого ребёнка! В каком колхозе ты росла?

- Кто бы говорил про колхоз! В тапочках и халате во двор вышла! Что, скучаешь по деревенским вечерам?

- Я с рождения в городе живу! Это ты скучаешь по свиньям и коровам! Убери руку, говорю!

- Это ты убери! Качели общие! Не только для твоего сыночка!

Дети смотрели на своих разъярённых мамаш, затаив дыхание.

Алибек чувствовал что-то сродни стыду. Он посмотрел на Оксану, попытался улыбнуться, встретившись с ней глазами, и нахмурился, когда вдруг ставшие непослушными мышцы лица состряпали вместо улыбки непонятно что.

Оксане хотелось плакать. Нахмуренный взгляд Алибека усилил это желание, она всхлипнула, но сдержалась.

Великое Противостояние двух больших, серьёзных мадам продолжалось. Никто из них не хотел уступать. Миллионы лет эволюции от низших существ к высшим, прохождения через разные этапы самосовершенствования и повышения навыков выживания, существования, жизни и процветания, впитывания мало похожих, похожих и почти одинаковых культур и образов жизней схлестнулись в принципиальной схватке за то, что стало для них дороже любых богатств, то, что они даже не замечали до этого и толком не знали.

Да, они обе толком не знали качели, за которые сражались. Не знали в каких местах их требуется подкрасить, не знали, как они скрипят под разными углами от земли и не догадывались об их богатом – регулярно подпитывающимся беседами, эмоциями и аурами разных людей, - внутреннем мире.

Двум, скрестившим языки, ярости и характеры мамашам это всё было по барабану. Им нужно было только одно: посадить на эти грёбаные качели своё чадо, посадить, даже, если оно уже не захочет этого, даже, если направится с ребёнком врага в сторону горки…

- Ты куда, Али? – крикнула Айгерим, первой заметив, что дети «покидают боевые позиции». – Садись! – показала она на качели, когда он обернулся. - Не обращай на неё внимания!

- Я уже не хочу, - ответил сын. – Мы на горке покатаемся.

Он был инициатором ухода с «боевых позиций». Его чувство, сродни стыду, усилилось после того, как Оксана чуть не заплакала от его нахмуренного взгляда, ещё больше сроднилось с тем, от чего можно «сгореть», и потребовало охлаждения какими-нибудь хорошими - сродни благородным, - поступками. Поэтому он и зашептался с малышкой, узнал её имя, возраст и предложил покататься на горке.

- Оксюшка! – подбежала к дочурке Лена. – Ты же просила качели! Пойдём, покачаемся! Пусть он сам на горку идёт!

- Не, - помотала головой девочка. – Не хочу. Голка кататься, - показала она на горку.

Боевые тёти, которые уже были готовы доказать, что умеют сражаться не только на словах, переключились на детей и стали уговаривать их вернуться и покачаться. Каждая была уверена, что в глубине своей детской души, их ребёнок хочет этого.

После коротких, неудачных и не обещающих быть удачными уговоров, Лена схватила дочку двумя руками в районе груди, подняла и потащила к качелям. Не для того же она «драла глотку» и показывала чудеса «высмеивающего стэндапа», чтобы уступать «трофей» другому. Но здесь её тоже ждало фиаско. Малышка заревела, заистерила, быстро добилась того, чтобы её поставили на землю и побежала к Алибеку.

Айгерим не прибегла к силе так полно, как её соперница, но, всё-таки, использовала её, чтобы остановить сына и провести переговоры-уговоры с ним недалеко от качелей - в секундном стремительном рывке до них. Очень скоро её уверенность в том, что он хочет качаться, пошатнулась. Она не чувствовала этого желания ни в глубине ни у поверхности его детской души, но продолжала удерживать и уговаривать его вернуться на качели, потому что хотела этого сама, потому что «не для того же рвала горло и ехидно остроумничала» и потому что «мчащийся на всех парах локомотив» её возмущения и праведного гнева не мог затормозить так резко, не вызвав печальных последствий для её самооценки и настроения.

- Мы хотим голку! – крикнула ей подбежавшая Оксана и взяла Алибека за руку.

- Не хочу качаться, - повторил в пятый раз Алибек, высвободился из ослабевшей хватки матери и побежал со своей новой подружкой к горке.

- Испортила ребёнку настроение! – снова накинулась Айгерим на Лену. – Качался же нормально, никого не трогал!

- Это я испортила?! – выпалила та. – Это же ты свару устроила! Всё желание у детей отбила!

- Я устроила?! Это ты к моему сыну прицепилась!

Один из самых смелых мальчишек во дворе – девятилетний Ануар, - робко приблизился к «качелям преткновения», неуверенно сел на них, держа в голове нехитрый план «Б»: свалить как можно быстрее и дальше, и стал качаться.

Скрип качелей заставил двух разгневанных фурий повернуться к нему. Пацан напрягся, побледнел, почувствовал страх, сильнее которого ещё не чувствовал в своей короткой и ненасыщенной опасными переделками жизни, напряг тело для прыжка и… остался на качелях, пустив капли пота со своих взмокших рук по поручням, когда две пары просверливших его глаз снова схлестнулись друг с другом.

Мамашам уже было не до качелей. Они вернулись на положенное место в системе их ценностей, так и не став толком знакомыми. Не показав, где их требуется подкрасить и какую чудесную гамму скрипов они издают под разными углами от земли.

- Курица тупая! – выругалась Айгерим.

- Что? – двинулась на неё Лена. – Это я, курица?! - схватила она её за ворот халата и тут же почувствовала, как сильные руки смяли её платье чуть ниже груди. – Ах ты, корова жирная!

Их потасовке не суждено было перейти в драку. Громкий плач Оксаны, кубарем скатившейся с горки, заставил её мать отпустить соперницу и броситься к ней.