Помоги проекту - поделись книгой:
— О господи. Обо всем.
У стола Дафны, на полу, стояла маленькая плетеная корзина для мусора. Таннер поставил ее на стол и вывалил внутрь оставленные Дафной телефоны и зарядки. Обхватил корзину рукой, прижал к боку и направился к двери.
— Прошу прощения? — окликнул его Вал. — Чужие вещи нельзя забирать, знаете ли.
Странное возражение, с учетом обстоятельств. Впрочем, Вал и сам был странным и становился все страннее. В последние несколько мгновений глаза его сделались стеклянными, а лицо — недоуменным, как будто он сам не знал, что говорил. Или не знал, чего на самом деле хочет добиться.
Таннер протолкнулся мимо него.
— А как еще, по-твоему, я смогу найти Аттилу?
Вал вместе с ним миновал беговую дорожку. На лестнице он похлопал Таннера по плечу.
— Мне неудобно об этом спрашивать, но… э-э… вы, случайно, не захватили чек на ее половину квартплаты?
Таннер сделал это, еще не осознав, что собирается. Он развернулся вполоборота, внезапно и резко, и вогнал кулак в живот Вала с такой силой, что тот согнулся пополам и отшатнулся на ступеньку, а потом, задыхаясь, повалился на пол. Даже если бы Таннер упражнялся в этом приеме, он не смог бы произвести большего эффекта. Горы закаляют человека, закаляют его кости и жилы. Делают его крепким, как изогнутые ветром сосны, которые цепко держатся за склоны и переносят любые испытания стихиями. Все это и ощутил на себе Вал.
Таннер не знал, почему это сделал. Возможно, из-за руки — этой самонадеянной руки на своем плече, почему-то вызвавшей омерзение. Руки, которая лапала его сестру, руки, которую Дафна никогда бы к себе не подпустила, если бы выросла такой, какой должна была вырасти.
За этим ударом стояли двадцать с лишним лет чувства вины. Таннер всего-то и должен был, как его просили, не спускать с нее глаз в тот день, вместо того чтобы поддаться на уговоры жившего через два дома соседа и пойти к нему играть в приставку от Nintendo. Сначала он колебался, но логика мальчишки была убедительна.
«Она на качелях сидит. Качаться она и сама умеет. Ничего с ней там не случится».
Наполовину свернувшийся в позе эмбриона, наполовину обмякший Вал таращился на него с пола, озадаченный, и обиженный, и разочарованный.
— Вы же… должны
Верно. Он должен был это делать. И всегда делал. Даже когда люди по глупости сами навлекали на себя беду. Забирались туда, куда не стоило, или отмахивались от мыслей о надежном снаряжении, или делали все правильно до тех пор, пока им в голову не взбредала та дурацкая идея, из-за которой они и влипали в передрягу. Все это не имело значения. Ты находил их, когда они терялись, извлекал их из ловушек, когда они туда попадали. Ты накладывал им шины и перевязывал их раны, поил их и согревал, и держал свое осуждение при себе, эвакуируя их с горы или из каньона. Спасение — значит, спасение. Верно, черт подери, он должен был помогать людям.
— Прости, — сказал Таннер. — Мне очень жаль.
Он протянул руку, чтобы помочь Валу подняться, и снова ощутил его — то самое омерзение, причину которого не мог уловить. Всего лишь пальцы и ладонь — у Вала они были такие же, как у самого Таннера. Однако от чего-то в этом прикосновении у него внутри все переворачивалось.
Ему случалось дотрагиваться до мертвецов — когда поиски приводили к погибшим и спасение оборачивалось вывозом трупа, — и они были совсем другими. Их руки становились из одушевленной материи материей бездушной. Энергия прекращала свой поток, когда рвалась доставляющая ее пуповина. Что звучало суеверно с точки зрения тех, кто этого никогда не ощущал.
С Валом ситуация была очень похожая, только хуже. Это было прикосновение не смерти и даже не разложения, а чего-то большего, чего-то, казавшегося чуждым самой жизни, желавшего разрушать и поглощать, потому что такова была его природа. Таннер как будто взялся за что-то, распавшееся в его хватке на куски, которые пытались воссоединиться, взобраться по его руке и заразить ее, словно гангрена.
Глаза Вала были расфокусированы и пусты, они больше не видели Таннера или, по крайней мере, не воспринимали его. Вал извивался и копошился на полу, словно не до конца контролировал свои конечности. Но он знал, что такое мусорная корзина, и она, похоже, была для него важна. Он потянулся к ней с координацией человека, впервые в жизни бросающего лассо. Ухватился пальцами за край, выхватил корзину у отшатнувшегося Таннера, и телефоны высыпались на пол.
Вал повалился вперед, будто червь, который попытался встать и не преуспел, уцепил шарящими пальцами ближайший телефон и запихнул его в рот, так далеко, как только смог. Подхватил второй и с его помощью затолкал первый еще глубже, втиснул оба в глотку так, что горло у него раздулось, как у лягушки-быка. Он подавился — непроизвольная реакция, — но это не помешало ему поднять третий телефон.
Таннер увидел уже достаточно и преодолел шок, хоть и не понимал, что происходит. Он выбил третий телефон из рук Вала и отшвырнул остальные ногой. Вал покачнулся, сбитый с толку, потом сориентировался и нацелился на ближайший, словно ведомый какой-то комбинацией нюха и зрения.
В стрессовой ситуации полагайся на подготовку — этим кредо руководствовались спасатели всего мира, чтобы оставаться сосредоточенными и делать свою работу. Но к некоторым вещам подготовиться невозможно. Никто никогда их не предусматривал. Таннер стыдился того, что позволил отвращению завладеть собой. Стыдился того, что отскочил в сторону и ударил Вала коленом в челюсть, не зная, как еще поступить.
Вал не шевелился, просто лежал на боку, и второй телефон торчал у него между губ, точно серебристый язык. Больше всего Таннер стыдился своего желания уйти, оставить все на волю судьбы. В жизни Дафны и без этого психа хватало сумасшествия.
Ах да. Он же должен помогать людям.
Даже таким, которые кажутся чем-то иным, надевшим человеческую кожу.
Уделим секундочку тому, чтобы пожалеть красного карлика. Он заслуживал лучшей участи, бедняжка. Но разве кому-то есть дело до того, кто и чего заслуживал?
Пропавшие луны — это одно, особенно те, что окружают наших сторожей — газовых гигантов. Что вы там сказали — Европа пропала? Что ж, Юпитеру есть чем утешиться — у него еще шестьдесят шесть спутников осталось.
А вот когда начинают гаснуть звезды, на это обращают внимание все. Кто угодно может увидеть это невооруженным глазом, если знает, куда смотреть. Вы можете
Они, разумеется, гаснут постоянно. Где-то там. Мы это знаем. Посмотрите на ночное небо достаточное количество раз с достаточным количеством людей, и гарантирую вам — кто-нибудь, убежденный, что говорит вам об этом первым, скажет, что свет, который мы видим сейчас, покинул свой источник тысячи, миллион или даже миллиард лет назад.
Благонамеренные ботаники на этом и останавливаются. Беспардонные мудаки добавляют, что поэтому нет никакого смысла загадывать желания, глядя на звезду. Мы видим лишь свет. Сама звезда давно мертва. Прямо как твои мечты, неудачник.
Но когда это случилось с системой Альфа Центавра, мы не смогли просто так отмахнуться. Это ведь — с галактической точки зрения — были наши ближайшие соседки, отделенные от нас всего-то жалкими 4,37 световыми годами: две звезды, расположенные так близко, что казались одной.
Они были там, когда рождалось наше собственное солнце. Они наблюдали за нами все это время. Когда некая тварь с плавниками, похожая на илистого прыгуна, впервые выползла из моря — они были там. Когда первые прямоходящие обезьяны остановились, чтобы с восторгом взглянуть на то, что находилось за пределами древесных крон, — они были там. Когда первый человек, отшлифовавший стеклянные линзы, навел их на звезды и обнаружил, что третья по яркости среди них — на самом деле не одна звезда, а две, они улыбнулись в ответ и сказали: «Неплохо… вы раскрыли наш секрет. Посмотрим, на что вы еще способны».
На протяжении всей нашей истории они висели там, наверху, словно обетованная земля для какой-то лучшей, более совершенной версии человечества. Ждали, когда мы воплотим свой потенциал. Как только мы научились бы путешествовать между звезд — эта парочка стала бы первой остановкой. А если бы вокруг одной из них обращалась пригодная для обитания планета — эй, да это же целых два новых солнышка, под которыми можно нежиться. Даже три, если считать их тусклого младшего брата-заморыша, болтавшегося поодаль.
А потом, словно договорившиеся о самоубийстве близнецы, они погибли одновременно. Первый тревожный сигнал поступил, когда свет Альфы Центавра A за четыре месяца снизился на ошеломительный двадцать один процент. После этого конец стал приближаться со всей стремительностью огромных вращающихся тел, что разрывают друг друга на части силами своего притяжения: Альфа Центавра B устремилась к своей сестре и вместе с ней забилась в агонии, погасла и умерла.
А Проксима Центавра, красный карлик, увязавшийся за ними тусклый младший братец, слишком далекий, чтобы катаклизм погубил и его, остался один-одинешенек в небесах.
Они были нашими ближайшими соседками, появившимися прежде нас, а потом исчезли, оставив людей еще более одинокими во тьме.
Но это все было посмертное шоу. Световые годы, помните?
Их не было уже почти четыре года к тому времени, как мы что-то заподозрили. Мы могли только смотреть, как это происходит, зная, что вглядываемся в бездну прошлого, которое не можем изменить, прозревая будущее, казавшееся уже не таким незыблемым, как раньше.
Но боги заметили.
Они, должно быть, поняли, что происходит, задолго до нас. Боги запаниковали и стали действовать в собственных интересах единственным доступным им методом — с помощью людей, — точно зная, что скорость света была нашей главной и неистребимой слабостью.
Это Аттила впервые заставил меня посмотреть вверх и вовне. Исчезновение Европы означало для него что-то
Спасибо, нет. Твердь над нашими головами — обман.
То, что мы видим, — это минувшее, коллаж самых разных временны́х зон, и Вселенная вокруг нас меняется раньше, чем мы об этом узнаем.
Первым делом Таннер вытащил у Вала изо рта телефон — второй, который тот схватил и попытался запихать себе в глотку. Первый пропал, каким-то образом оказался проглочен целиком, и, оттянув челюсть Вала вниз, чтобы заглянуть ему в горло, Таннер ничего не увидел. Залезать пальцами глубже в поисках телефона он не собирался. Тот удар коленом в челюсть не вырубил Вала полностью, просто оглушил. Если бы он решил укусить Таннера — он бы его укусил.
Таннер ощупал шею Вала в поисках чужеродного предмета, но так его и не нашел. Судя по всему, он проскочил глубже. Телефон. Прямоугольная затычка в круглом отверстии, заглоченная так, как змея заглатывает мышь. Врачи скорой помощи, может, с такими странностями и сталкивались, а вот для Таннера подобная дикость была в новинку.
Он действовал быстро, чтобы Вал не успел прийти в себя и вернуться в то состояние фуги, в котором пребывал несколько секунд назад. Таннер подтащил его к беговой дорожке и усадил на середину полотна. Принес от окна два шнура для занавесок и привязал ими руки Вала к поручням. Затем позвонил в службу 911, после чего дождался, пока у Вала не прояснится в голове. Когда это случилось, тот снова начал казаться самим собой, только более заторможенным.
Таннер присел перед ним — так, чтобы Вал не смог его пнуть.
— Как твоя челюсть?
Вал все еще пытался сообразить, где он.
— Болит.
— А горло как?
— Еще хуже. — Он, похоже, был озадачен тем, что его руки задраны вверх и к чему-то привязаны, как будто он очнулся в темнице, прикованным к стене, и не мог понять, злиться ему или бояться. — А почему я?..
— Ты проглотил один из телефонов Дафны.
— Зачем?
— Не могу сказать. Ты и еще два пытался проглотить. А если бы я тебе не помешал, ты бы, наверное, сожрал все семь.
По-видимому, что-то внутри у Вала болело так, что в дальнейших доказательствах он не нуждался. Невозможно было понять, в пищеводе засел телефон или добрался до самого желудка. По крайней мере, дыхательные пути ему не перекрыло, однако Таннер и представить себе не мог, как Вал умудрился пропихнуть эту штуку настолько далеко. Ладно еще старый маленький телефон-раскладушку, но не Samsung же Galaxy.
— У меня все болит.
— Я вызвал скорую. Попытайся расслабиться и не дергайся.
— Я… я хочу избавиться от него
— Давай-ка оставим это дело профессионалам.
Таннер ограничился этим, не упомянув об очевидном. Одно потрясение зараз — человек не может выдержать всего сразу. Телефон со стулом не выйдет, и тем же путем, которым вошел, тоже, сколько рвотного ни принимай. Вала сегодня ожидало вскрытие грудной клетки или живота.
— Ты что-нибудь помнишь о том, что недавно случилось?
Судя по лицу Вала, что-то у него в памяти осталось, но, видимо, не то, чему он мог бы найти объяснение. Он словно пытался разобраться во сне, который не имел никакого отношения к логике реального мира.
А как насчет собственной роли Таннера во всем этом? Он ударил Вала первым. Врезал ему в живот, уронил на пол, а уже потом было все остальное. Так что же он
Более того, что-то в нем казалось… тошнотворным. Таннер не осознавал этого, освобождая Валу рот и привязывая его к беговой дорожке, но в тот момент он, видимо, был сосредоточен на другом. «В стрессовой ситуации полагайся на подготовку».
— Я не хочу, чтобы ты вот так сидел привязанным, если в этом нет необходимости. Если я развяжу шнуры, ты сможешь без проблем дождаться скорой помощи?
— Я… Я не знаю. Может быть… — Вал посмотрел на оба своих запястья, затем на ноги. — Может, лучше оставить все как есть.
— Почему ты так думаешь?
— Просто ощущение такое. — Вал закрыл глаза и помотал головой, чтобы снова ее прочистить. Когда он их открыл, один глаз у него задергался и прищурился, как будто чесался.
Возможно, они оставляли без внимания более очевидный вопрос.
— Почему ты так хотел помешать мне забрать телефоны?
— Я не знаю. — На лице Вала проступила искренняя озадаченность, и он перешел на шепот: — Это был не я. Все это был не я.
— Ты можешь сказать, кто это был?
— Не
— Ты никуда из него не уходил. А почему ты спрашиваешь?
— Потому что я до сих пор вижу звезды. И планеты. — Он повозил языком в закрытом рту. — Солнечный ветер — вот это, наверное, что такое. — На шее у него начал проступать синяк размером с рибай. — Я вообще не должен помещаться в этом доме. И здесь нет звуков. Но я все равно вас слышу.
Слава богу, скорая была уже в пути. Таннер не знал, чем еще может помочь. Работая в поисково-спасательной службе Скалистых гор, он находил множество дезориентированных людей, но у этого всегда были логичные причины: обезвоживание, голод, обморожение, переохлаждение — состояния, с которыми Таннер умел справляться. Он даже подумал, не случился ли с Валом инсульт, хотя никаких признаков паралича вроде как не наблюдалось.
И синяки инсультом было не объяснить. Появилось еще несколько, теперь на руках, внезапные, точно сыпь.
— Но все это, — выговорил Вал; голос его превратился во что-то булькающее и резко понизился, словно звук внезапно ослабшей гитарной струны, — уходит.
Дергающийся глаз скорее не лопнул, а сдулся, утонул в глазнице, когда роговица над зрачком прорвалась и по щеке медленно потекла стекловидная жижа. Вал жалко, изумленно забормотал. Второй его глаз оставался широко распахнутым и целым достаточно долго, чтобы уставиться на Таннера, умоляя о помощи, об ответах, а потом поглядеть вниз, когда Вал засипел и выкашлял себе на колени пригоршню окровавленных зубов.
Затем он потерял и второй глаз, сделавшись слепым и хуже чем немым, потому что ни один из издаваемых им звуков Таннер не мог расшифровать и даже воспринять как человеческий. Там, где кожа Вала не потемнела от синяков, она покрылась красными точками из-за лопнувших капилляров. Его руки, все еще безвольно болтавшиеся в запястьях, проскользнули сквозь путы, будто превратившись в пустые перчатки. Обе кисти с бескостным шлепком ударились о полотно беговой дорожки, а следом за ними дернулся и вопреки позвоночнику просел внутрь себя весь его торс, будто взорванное здание.
Несколько ужасных секунд челюсть Вала продолжала работать — что-то внутри него оставалось в сознании, понимало, что происходит, и из последних сил пыталось умолять о помощи, — а потом отвисла и закачалась, когда голова повалилась вниз вместе с остальным телом, а все то, что еще было на это способно, задергалось и затряслось.
Слишком многое — на Таннера одновременно обрушилось слишком многое. Он хотел помочь, но не знал как. Он видел, как человек распадается на куски — буквально — и не понимал, за что ухватиться в первую очередь. А потом осознал, что нет, он вообще не хочет притрагиваться к Валу.
Кожа Вала лопнула больше чем в десятке видимых мест и, должно быть, еще во множестве невидимых. В глубине сочащихся ран Таннер видел что-то, похожее на белые камешки, — кости, распавшиеся на куски и осколки.
Вирус Эбола? От этой мысли Таннер попятился; он не знал, что еще способно вызвать настолько обильное кровотечение. Но это не мог быть он. Эбола развивается несколько дней, и даже в худших случаях последствия у нее не
Он услышал вдалеке сирену и уселся на ступеньки, снова набирая 911, чтобы задержать скорую помощь и вызвать инфекционную службу, которой предстояло оградить дом.
Вторая фаза
Ничто великое не входит в жизнь смертных без проклятия.
Уэйд Шейверс преследовал меня так, как может преследовать только хищник, после того как забрал все хорошее и оставил мне только плохое, а потом взял и умер, прежде чем я узнала, что значат слова «отпустить прошлое».
Некоторые из нас — тех, кто пережил подобное, — в конце концов обретают мечту, которая помогает нам жить дальше, мечту о встрече лицом к лицу. Мы хотим встретиться с тем, кто над нами надругался, теперь, когда выросли настолько, что можем взглянуть ему в глаза, а если захотим, то и плюнуть в лицо. Всего лишь однажды, после чего можно будет оставить его в прошлом, где ему самое место.
Неважно, в тюрьме это случится или на воле, потому что он так и не получил того наказания, которое заслуживал, — все равно, когда ты увидишь, что тебе больше не нужно смотреть на него снизу вверх, он резко уменьшится в размерах. Гляди-ка, а не такой уж ты и большой. Совсем не тот великан, которым я тебя помню.
А потом ты говоришь то, что пришла сказать. Говоришь ему, что он сломал тебя, но ты до сих пор стоишь на ногах. Говоришь, что он пустил тебе кровь, и теперь ты не склоняешься ни перед кем. Даешь ему понять, что у него больше нет над тобой власти.
Мне бы это не помешало. Но этот вариант отпал прежде, чем я была к нему готова. Шейверс не провел в тюрьме штата Колорадо и трех лет, когда какой-то охранник оставил незапертой нужную дверь, и несколько сидельцев из контингента общего заключения загнали его в угол и нанесли ему шестьдесят три удара самодельными ножами.
Спасибо, ребята. И что мне теперь делать? Навестить вас в камере смертников и выложить вам все, что мне хотелось сказать, чтобы вы передали Шейверсу весточку, когда увидитесь с ним в аду, в который я не верю?
Так что вместо этого мне остались воспоминания, и кошмарные сны, и злость, и боль, и ощущение, что мне нигде нет места. Хотя на самом-то деле у меня даже воспоминаний об этом моем опыте особых не было, по крайней мере сначала. И это вовсе не то благо, каким его считали некоторые люди. Я знала, что со мной случилось что-то плохое и оставило на мне отметины, потому что видела их каждый раз, когда разглядывала свою грудь или спину в зеркале. Но подробностей я почти не помнила. Все они были погребены глубоко внутри меня, и остальные считали, что это к лучшему.
Но я так не считала. Это как если бы всю жизнь тебя преследовал кто-то, кто нашептывает тебе на ухо кошмарные вещи, и одновременно колет тебя иглой между ребер, и исчезает каждый раз, когда ты оборачиваешься, чтобы его остановить. Но всегда возвращается.
Поскольку Уэйда Шейверса больше не было и мне было некому нанести визит с целью расправиться с прошлым, одна из терапевтов, к которым меня водили, решила опробовать кое-какие техники нейролингвистического программирования, чтобы я смогла в своем воображении уменьшить его настолько, насколько захочу, скомкать и выбросить. Или прогнать его щелчком пальца, будто комара, после того, как заставлю вернуть мне мою кровь. Сделать с ним что угодно.
Поделиться книгой: