Отмененный проект

Летом 1982-го, на третий год работы преподавателем Университета Британской Колумбии, Дэнни вошел в аудиторию и удивил студентов объявлением: они будут изучать счастье. Дэнни всегда была интересна способность или неспособность людей прогнозировать свои чувства по поводу собственных переживаний. В частности, он хотел исследовать разрыв – он хорошо знал его по себе – между представлением о том, что делает человека счастливым, и тем, что на самом деле делает. Он планировал опросить людей, насколько они будут счастливы ежедневно в течение недели делать в лаборатории то, что им нравится – съесть чашку мороженого, скажем, или послушать любимые песни. Затем он сравнит удовольствие, на которое они рассчитывали, с удовольствием, которое они испытали, а далее сравнит удовольствие, которое они испытали, с удовольствием, которое они запомнили. Очевидно, существует различие, которое стоит изучить, утверждал Дэнни. В тот момент, когда ваша любимая футбольная команда выигрывает чемпионат мира, вы в полном восторге; шесть месяцев спустя вы об этом и не вспоминаете.

«В течение длительного времени испытуемых не привлекали, – вспоминает Дэйл Миллер, аспирант Дэнни. – Он просто разрабатывал свои эксперименты». Дэнни предполагал, что люди не очень-то способны предсказывать свое счастье, и его первый эксперимент показал, что догадка верна. Человек, которого никто бы не назвал счастливым, собирался, к удивлению знакомых, открыть правила счастья.

Или, возможно, он просто посеял сомнение в умах людей, которые думали, будто знают, что значит быть счастливыми. В любом случае, к тому времени как Амос познакомил его с Редельмейером, Дэнни перешел из Университета Британской Колумбии в Калифорнийский университет в Беркли и от счастья – к несчастью. Сейчас он исследовал не только разрыв между ожидаемым и полученным удовольствием, но и разрыв между опытом человеческой боли и памятью о ней.

Что это значит, если предсказание о несчастье, которое может быть вызвано неким событием, отличается от страданий, на самом деле испытанных человеком, когда событие произошло? Или если человеческая память о пережитом значимо отличается от того, что на самом деле случилось? Многое – думал Дэнни. Человеку пришлось пережить массу неприятного во время отпуска, а вернувшись домой, он вспоминает о нем с удовольствием. Люди наслаждались прекрасными романтическими отношениями – но они плохо закончились, и воспоминания приносят горечь. Нельзя сказать, что человек испытывает фиксированный уровень счастья или несчастья; он испытывает одно, а вспоминает другое.

К моменту встречи с Редельмейером Дэнни уже запустил эксперименты по изучению несчастья в своей лаборатории в Беркли. Он погружал руки испытуемых в ведра с ледяной водой – каждому участнику пришлось пережить это дважды. Затем Дэнни спрашивал, какое из переживаний они предпочли бы повторить. Удивительно, память о неприятном ощущении отличалась от самого реального ощущения. Люди вспоминали моменты максимального страдания и что они чувствовали, когда страдания прекратились. Но они не запоминали продолжительность болезненного опыта. Если вы держали руки людей в ведре с ледяной водой в течение трех минут, а потом немного подогревали воду, прежде чем разрешить им уйти, испытуемые вспоминали опыт более спокойно, чем если вы держали их руки в ведре три минуты и доставали в момент максимального страдания. Если вы потом спрашивали их, какой из экспериментов повторить, они выбирали первый. То есть предпочитали терпеть боль дольше, если опыт заканчивался на более приятной ноте.

Дэнни хотел, чтобы Редельмейер нашел ему медицинский пример того, что он называл «правило пик-финала». Недолго думая Редельмейер предложил кучу примеров; остановились на колоноскопии. В конце 1980-х колоноскопия была очень болезненной. Дискомфорт этой процедуры у многих отбил желание вернуться к ней еще раз. К 1990 году от рака толстой кишки ежегодно умирало шестьдесят тысяч человек только в Соединенных Штатах. Многие из жертв заболевания остались бы живы, если бы рак был выявлен на ранней стадии. Просто люди с таким трудом перенесли первую колоноскопию, что предпочли не возвращаться для второй. Можно ли изменить их опыт так, чтобы они забыли о неприятных ощущениях?

Отвечая на вопрос, Редельмейер в течение года поставил эксперимент примерно на семи сотнях человек. У одной группы больных в конце процедуры колоноскоп доставали без церемоний, у другой – задерживали внутри на три минуты дополнительно. Эти минуты не были приятными, но они были менее неприятными, чем процедура в целом. Пациенты в первой группе получили по полной программе от старомодного стиля «трам-тарарам-спасибо-мадам»; во второй испытали менее болезненное окончание процедуры. Однако сумма боли, испытанная во второй группе, была больше. Ведь они получили то же, что и первая группа, плюс дополнительные три минуты испытания.

Через час после процедуры исследователи входили в палату и просили пациентов оценить пережитое. Участники второй группы вспомнили меньше боли и более высоко оценили вероятность возвращения для повторной колоноскопии. Человек, который в здравом уме никогда не предпочтет более сильную боль менее сильной боли, был обманут порядком проведения процедуры. Как выразился Редельмейер, «последние впечатления – пожалуй, самые сильные впечатления».

Работа с Дэнни отличалась от работы с Амосом. Дэнни производил более сложное и даже более мрачное впечатление. Дэнни гораздо реже радовался; казалось, будто он страдал от своей работы, и поэтому те, кто работал с ним, неизбежно тоже немного страдали. «Он с большей вероятностью ожидал, что ошибается, и с меньшей – что окажется прав, – говорил Редельмейер. – И все же плоды его ума поражали».

Однажды Редельмейер понял, что ему практически ничего не известно о жизни Амоса и Дэнни. «Амос мало, очень мало говорил о своей жизни, – вспоминает он. – Амос никогда не рассказывал об Израиле, не рассказывал о войнах и о своем прошлом. Не то чтобы он специально уклонялся, – просто контролировал повестку дня». А на повестке, когда они были вместе, стоял анализ поведения человека при оказании медицинской помощи. Редельмейер так и не осмелился спросить Дэнни или Амоса об их прошлом и отношении друг к другу. Поэтому так и не узнал, почему они покинули Еврейский университет Израиля. И почему в 1980-е годы Амос работал ведущим профессором поведенческих наук в Стэнфорде, в то время как Дэнни провел большую часть этого времени в относительной безвестности в Университете Британской Колумбии. Эти два человека относились друг к другу достаточно доброжелательно, однако они явно не работали вместе. Почему? Редельмейер не знал. «И они не желали говорить друг о друге», – отмечает он.

Казалось, они решили, что добудут больше трофеев, если будут охотиться по отдельности. Оба были увлечены, хотя и по-разному, распространением в реальном мире идей, которым они дали жизнь вместе. «Я был любимой собачкой этих двух приятелей», – говорит Редельмейер.

В 1992 году он вернулся в Торонто. Опыт работы с Амосом изменил его жизнь. И так как Амос постоянно искрил идеями и нуждался только в медицинских примерах для их иллюстрации, у Редельмейера сложилось весьма скромное представление о собственном вкладе. «Во многих отношениях я был лишь хорошим секретарем, и меня это много лет беспокоило, – говорит он. – Вернувшись в Торонто, я спрашивал себя: это все сделал Амос? Или там есть что-то от Редельмейера?»

Всего несколько лет назад он думал, что будет терапевтом в маленькой деревушке на севере Лабрадора. Теперь у него появилась особая цель: изучить как исследователь и как врач ментальные ошибки, которые делали врачи и их пациенты. Он хотел объединить когнитивную психологию, которую практиковали Дэнни и Амос, с принятием решений в медицине. Как именно он будет это делать, он пока сказать не мог. Редельмейер был еще слишком неуверен в себе. Он знал только то, что, работая с Амосом Тверски, обнаружил другую сторону самого себя – сторону искателя истины. Он хотел найти истинные закономерности в поведении человека, чтобы заменить ложные, которые управляют жизнью, а часто и смертью людей. «Не знаю, что в меня внедрил Амос, – сказал Редельмейер. – Но он сделал меня посланником на землю будущего, которого сам никогда не увидит».

Глава 9. Рождение боевых психологов

К осени 1973 года Дэнни окончательно убедился, что другим людям не понять его отношений с Амосом. В прошлом учебном году они вместе проводили семинары в Еврейском университете. С точки зрения Дэнни, это стало катастрофой. Теплота, которую он чувствовал наедине с Амосом, исчезала, когда они оказывались в компании. «В присутствии посторонних мы либо заканчивали фразы друг друга и шутили, – говорил Дэнни, – либо конкурировали. Никто не видел нас за совместной работой. Никто не знает, какими мы были». Что они были во всех отношениях, кроме сексуального, любовниками. Что они были связаны друг с другом более глубоко, чем любые другие люди.

Замечали это только жены. «Их отношения искрились страстью сильнее, чем брачные узы, – говорила Барбара. – Словно увидев друг друга, оба интеллектуально возбуждались». Дэнни чувствовал, что его жена испытывает ревность; Амос за глаза хвалил Барбару за столь достойное отношение к вторжению в их брак. «Я был счастлив просто находиться с ним рядом, – говорил Дэнни. – Ни с кем ничего подобного никогда не чувствовал. Погружаешься сильнее, чем в любовь. Потрясающе».

И все же именно Амос старался найти способы держаться вместе. «Я пытался сохранять дистанцию, – говорил Дэнни. – Потому что боялся того, что случится со мной без него».

В Калифорнии было четыре утра, когда войска Египта и Сирии напали на Израиль. Израильтян застали врасплох в праздник Йом Кипур. Вдоль Суэцкого канала израильские гарнизоны численностью примерно в 500 человек противостояли 100 000 египетских солдат. С Голанских высот 177 израильских танковых экипажей смотрели на атакующие их 2000 сирийских танков. А Амос и Дэнни, пытавшиеся стать аналитиками теории принятия решений в США, уже мчались в аэропорт, чтобы улететь доступным рейсом в Париж. Там в израильском посольстве работала сестра Дэнни. Попасть в Израиль во время войны было непросто.

Каждый вылетающий самолет «Эль Аль» был переполнен военными летчиками и боевыми командирами, которые стремились заменить тех, кто погиб в первые дни вторжения. Так вели себя израильтяне, способные держать в руках оружие, – бежали на войну. Зная это, египетский президент Анвар Садат пообещал сбивать любые коммерческие самолеты при попытке приземлиться в Израиле. Пока сестра Дэнни договаривалась, чтобы их взяли на рейс, Амос и Дэнни купили в Париже военные ботинки. Они были сделаны из брезента – легче, чем кожаные сапоги, которые выдавали израильским офицерам.

Когда разразилась война, Барбара Тверски ехала с сыновьями домой. Старший выиграл соревнование с братом на предмет того, кто дольше сможет продержать на носу огурец. Люди окружили машину и закричали на Барбару, требуя убраться с дороги и бежать в укрытие. В стране царила паника: над Иерусалимом проносились истребители, резервисты спешили в свои части. Еврейский университет был закрыт. Армейские грузовики громыхали всю ночь, проезжая через обычно тихий район, где жили Тверски. Город погрузился во тьму: уличные фонари выключили, те, у кого был автомобиль, заклеили стоп-сигналы.

Тогда Барбара впервые почувствовала, что правительство скрывает правду. Эта война отличалась от других: Израиль проигрывал. Барбара не знала, где находится муж, что он планирует делать, не имела возможности помочь. Телефонные звонки были настолько дороги, что, когда Амос был в Соединенных Штатах, они общались только письмами. Ничего необычного: многие израильтяне смогли узнать о своих близких, которые жили за границей и вернулись, чтобы сражаться, только то, что они пали в бою.

Желая быть полезной, Барбара пошла в библиотеку и собрала материал, чтобы написать статью в газету о стрессе и как с ним справляться. Через несколько ночей после начала конфликта, около десяти часов вечера, она услышала шаги. Барбара работала одна в кабинете, жалюзи были опущены, чтобы не дать свету просочиться наружу. Дети спали. По лестнице кто-то поднимался… а потом из темноты вдруг возник Амос. Самолет компании «Эль Аль», на котором он прилетел вместе с Дэнни, приземлился в полной темноте, даже без бортовых огней. И снова Амос пошел в чулан и вытащил свою военную форму, только теперь с капитанскими погонами, и она по-прежнему была ему впору. В пять часов утра он ушел.

Его вместе с Дэнни отправили в отдел военной психологии. Отдел увеличился с середины 1950-х годов, когда Дэнни переделал систему отбора новобранцев. В начале 1973-го американский психолог Джеймс Лестер, направленный исследовательским центром ВМС США для изучения израильской военной психологии, составил доклад об отделе, в котором они сейчас оказались. Страна с самыми жесткими и строгими экзаменами на получение водительских прав и самыми высокими в мире показателями автомобильных аварий произвела на него неизгладимое впечатление. Но больше всего Лестера поразила исключительная вера израильских военных в своих психологов. «Процент отказов при обучении на офицерских курсах примерно 15–20 %, – писал он. – И военные настолько уверены в тайных знаниях своих психологов, что просят их определить эти 15 % в течение первой недели обучения».

Руководителем Департамента военной психологии в Израиле был странный и могущественный Бенни Шалит. Он добился нового, более высокого статуса для военной психологии. И зашел так далеко, что сделал нашивки собственного дизайна на форме подчиненных. Нашивка состояла из оливковой ветви с мечом, сообщает Лестер, «увенчанных глазом, который символизировал аналитичность, проницательность и что-то еще в таком роде».

Пытаясь превратить психологов в боевую силу, Шалит предложил идею, которую даже психологи сочли безумной. Гипнотизировать арабов и отправлять их убивать арабских лидеров, например. «Он действительно загипнотизировал одного араба, – вспоминает Даниэла Гордон, служившая под его началом. – Парня отвезли до иорданской границы, откуда тот благополучно убежал».

Среди подчиненных ходили слухи о том, что Шалит хранит досье на все мало-мальски заметные фигуры в израильской армии с тех пор, как они были юношами, поступающими на службу, и дает им знать, что не постесняется в случае необходимости предать их гласности. Так или иначе, Бенни Шалит реально пользовался большим влиянием. В частности, он добился права прикомандировывать психологов к армейским частям, где они могли напрямую давать советы командирам.

«Военные психологи в состоянии дать рекомендации по различным нетривиальным проблемам, – сообщал Лестер своему начальству в ВМС США. – Например, один из них заметил, что пехотинцы в жаркую погоду открывают безалкогольные напитки при помощи магазинов с боеприпасами и часто их этим повреждают. Тогда конструкцию оружия изменили – появилось устройство для открывания бутылок».

Психологи Шалита также предложили убрать с автомата мушку, которую никто не использовал, и изменили способ действий пехотных подразделений, чтобы увеличить огневую мощь. Короче, психологи израильской армии пустились во все тяжкие. «Военная психология живет и здравствует в Израиле!» – докладывал командованию ВМС США их представитель на суше.

Правда, оставалось непонятным, что военным психологам Бенни Шалита делать непосредственно в бою. «Мы растерялись, – говорит Илай Фишов, заместитель Шалита. – Война грянула совершенно неожиданно. В течение нескольких дней израильская армия потеряла больше людей в процентном отношении к населению, чем армия США за всю войну во Вьетнаме».

Позже война была названа израильским правительством «демографической катастрофой» из-за количества погибших на ней выдающихся граждан. Кто-то из психологического отдела предложил разработать анкету, дабы определить, что может быть сделано для улучшения морального состояния войск. Амос подхватил идею, помог разработать вопросы, а затем использовал анкетирование как более или менее сносный предлог, чтобы быть как можно ближе к боевым действиям. «Мы получили джип и помчались, подпрыгивая, по Синаю в поисках полезного дела», – сказал Дэнни.

Коллеги-психологи, наблюдавшие, как Дэнни и Амос забросили винтовки на заднее сиденье джипа и отправились на поле боя, решили, что они выжили из ума. «Амос был взволнован, как маленький ребенок, – вспоминает Яффа Сингер. – Но отправляться на Синай? Это было безумием мчаться туда со своими анкетами…» Риск встретиться с вражескими танками и самолетами был не так уж велик, но везде были мины, и слишком легко было заблудиться.

Особенно сильно боялись за Дэнни. «Мы очень волновались, отправляя Дэнни, – говорит Илай Фишов. – За Амоса я не так переживал, потому что Амос был боец».

Тем не менее, когда Дэнни и Амос в ревущем джипе колесили по Синаю, именно Дэнни приносил больше пользы. «Он выпрыгивал из машины и расспрашивал людей», – вспоминает Фишов. Казалось бы, он делал практически то же самое, что и Амос, но у Дэнни был дар – находить решения проблем там, где другие не видели даже существования проблем. По пути к линии фронта Дэнни заметил кучи мусора на обочинах: остатки от консервированной еды, поставленной армией США. Он посмотрел, что солдаты съели, а что выбросили. (Больше всего им нравились грейпфруты в банках.) Его последующие рекомендации израильской армии анализировать мусор и обеспечивать солдат только тем, чего им на самом деле хочется, попали в газетные заголовки.

Израильские танкисты гибли на поле боя беспрецедентными темпами. Дэнни заехал на полигон, где обучали новых танкистов для скорейшей замены погибших. Группы из четырех мужчин поочередно тренировались в танках сменами по два-три часа. Дэнни отметил, что люди более эффективно учатся короткими периодами и что танкисты могут быть подготовлены гораздо быстрее, если станут сменяться через тридцать минут.

Каким-то образом он нашел подход и к израильским ВВС. Летчики-истребители тоже гибли в огромном количестве – египтяне использовали новые, усовершенствованные зенитные ракеты из СССР. Одна эскадрилья понесла особенно тяжелые потери. Генерал, командовавший ими, хотел разобраться и, возможно, наказать подразделение. «Я помню, как он осуждающе говорил, что один из пилотов был поражен не одной ракетой, а четырьмя! Словно это доказывало его неумелость», – вспоминал Дэнни.

Дэнни объяснил генералу, что у него проблема с размером выборки. Потери якобы неумелой эскадрильи могли произойти случайно. Если провести расследование, то наверняка найдутся какие-то закономерности, которые могут служить в качестве объяснения: возможно, летчики эскадрильи чаще посещали свои семьи, а может быть, носили разноцветные трусы. Так или иначе, серьезных выводов делать нельзя – в эскадрилье просто недостаточное количество летчиков для получения статистически значимых результатов. Более того, расследование пагубно скажется на боевом духе. Генерал выслушал Дэнни и прекратил расследование. «Я считаю это моим главным вкладом в военные действия», – говорил Дэнни.

Единственное текущее дело – задавать вопросы солдатам, едва вышедшим из боя, – Дэнни счел бессмысленным. «Мы не знали, что делать с людьми, которые находились в шоке. Все солдаты были напуганы, некоторые вообще не могли соображать». Вышедшие из боя израильские солдаты напоминали людей в депрессии. Дэнни не чувствовал себя готовым к таким проблемам.

На самом деле он вообще не хотел находиться на Синае. «Помню чувство никчемности, мы попросту убивали там время», – говорил он. И в конце концов прекратил путешествие, предоставив управляться с анкетами Амосу.

Из всей поездки сохранилось одно яркое воспоминание. «Мы легли спать возле танка, – вспоминал Дэнни. – Прямо на землю. Амос испугался, что танк может поехать и задавить меня. Я был очень, очень тронут. Конечно, зря он переполошился – танк, прежде чем поедет, поднимет много шума. Но он беспокоился обо мне».

Позже Армейский научно-исследовательский институт имени Уолтера Рида подготовил работу «Жертвы военного синдрома арабо-израильской войны 1973 года». Психиатры, которые составляли доклад, отмечали, что война была необычной по своей интенсивности (она велась двадцать четыре часа в сутки, по крайней мере вначале) и по масштабу. В докладе также указывалось, что впервые у израильских солдат диагностировали психологические травмы.

Анкеты, разработанные с помощью Амоса, задавали солдатам много простых вопросов: где вы были? что вы делали? что вы видели? был ли бой успешным? если нет, то почему? «Люди перестали скрывать страх, – вспоминает Яффа Сингер, – перестали скрывать свои чувства. Начиная с войны за независимость до 1973 года это не допускалось. Мы ведь мужественные супермены. Если мы будем говорить о страхе, то, может, и не выживем».

Еще долго после войны Амос сидел с Сингером и двумя другими коллегами в отделе военной психологии, читая солдатские ответы на свои вопросы. Солдаты говорили о мотивации воевать. «Такую ужасную информацию люди стремятся забыть», – отмечает Сингер. Но сразу после боя солдаты раскрыли психологам чувства, которые в ретроспективе казались совершенно очевидными. «Мы спрашивали: почему вы сражаетесь за Израиль? – вспоминает Сингер. – Из анкет стало ясно: сражались за друзей. Или за семью. Не за нацию. Не за сионизм».

Пожалуй, впервые израильские солдаты открыто рассказывали, как пятерых друзей из их родного взвода разорвало на куски или как погиб лучший друг, потому что повернул налево вместо того, чтобы повернуть направо. «Душераздирающее чтение», – говорит Сингер.

Вплоть до прекращения боевых действий Амос вел себя неосмотрительно и даже, по мнению некоторых, глупо. «Он решил стать свидетелем конца войны в районе Суэца, – вспоминает Барбара, – хотя прекрасно знал, что обстрел продолжается и после прекращения огня». Отношение Амоса к риску порой шокировало даже его жену. Однажды он объявил, что хочет снова прыгать с парашютом, просто для удовольствия. «Я сказала, что у тебя есть дети, – говорит Барбара. – На этом разговор закончился». Амос не был искателем острых ощущений, но он слишком часто позволял бурным эмоциональным порывам завести его в места, куда нормальные люди попасть не хотели бы.

В конце концов он пересек Синай по дороге к Суэцкому каналу. Очевидно, израильская армия могла бы взять и Каир, но, по слухам, Советский Союз отправил в Египет ядерное оружие. Прибыв в Суэц, Амос обнаружил, что обстрел не просто продолжается, а усиливается. Такая уж была давняя традиция обеих сторон арабо-израильских войн: улучив момент непосредственно перед формальным прекращением огня, вывалить друг на друга все оставшиеся боеприпасы. Прогуливаясь возле Суэцкого канала и услышав летящие ракеты, Амос прыгнул в траншею и свалился прямо на израильского солдата.

– Ты бомба? – спросил перепуганный солдат.

– Нет, я Амос, – ответил Амос.

– Так я не умер? – удивился солдат.

– Ты не умрешь, – успокоил его Амос.

Других историй о войне Амос не рассказывал.

На рубеже 1973 и 1974 годов Дэнни выступил с докладом на тему, о которой говорил неоднократно: «Когнитивные ограничения и принятие государственных решений». Вначале он выразил свою обеспокоенность тем, что «организму с эмоциональной и гормональной системами, какие мало чем отличаются от лесной крысы, дана способность уничтожить все живое, нажав несколько кнопок».

Учитывая работу о человеческих суждениях, которую они с Амосом только что закончили, он счел еще более тревожным, что «судьбоносные решения принимают сегодня, как и тысячи лет назад, исходя из интуитивных догадок и предпочтений нескольких людей, наделенных властью». Неспособность лиц, принимающих решения, контролировать работу собственного сознания и их желание потакать своему внутреннему чутью приводят к тому, что «судьбы целых народов определяются рядом ошибок, совершенных их лидерами, ошибок, которых можно было избежать».

До войны Дэнни и Амос разделяли надежду, что их работы о человеческом суждении найдут дорогу в реальный мир, в среду, где принимаются решения большой важности. В этой новой сфере под названием анализ решений они могли бы трансформировать процесс принятия важных решений в своего рода инженерную задачу. Они бы создали систему принятия решений. Эксперты по анализу решений могли бы помогать лидерам, рассчитывая шансы того или иного исхода или определяя весомость возможных результатов. Вдобавок аналитики будут напоминать важным лицам, принимающим решения, что их внутреннее чутье – это таинственная сила, которая ведет в никуда.

Если мы засеваем ураган и у нас 50 %-ный шанс, что мы снизим скорость ветра, однако существует 5 %-ная вероятность, что мы внушим людям, которые действительно нуждаются в эвакуации, ложное чувство безопасности, как нам следует поступить?

По предположениям Амоса и Дэнни, люди могут прийти к более глубокому пониманию природы принятия решений. Они научатся оценивать решение не только по его результатам – правильными они оказались или нет, – но и по процессу, который к ним привел. Принимая решение, главное – не быть правым, а установить вероятности последствий. Как говорил Дэнни аудитории в Израиле, нужна «трансформация культурного отношения к неопределенности и риску».

Как именно некий аналитик решений будет убеждать лидеров крупного бизнеса, армии или страны изменить их мышление, оставалось неясным. Случалось ли вам переубедить какого-то высокопоставленного чиновника? Важные люди не хотят, чтобы их чутье было кем-то сковано.

Позднее Дэнни вспоминал тот момент, когда они с Амосом потеряли веру в анализ решений. Провал израильской разведки в предвидении нападения в войне Судного дня привел к потрясению в израильском правительстве и последующему недолгому периоду самоанализа. Войну выиграли, однако результат воспринимался как поражение. Египтяне, которые понесли еще большие потери, праздновали на улицах, словно они победили, в то время как в Израиле пытались разобраться, что пошло не так. До войны израильская разведка настаивала, несмотря на множество доказательств обратного, что Египет не нападет, пока Израиль сохраняет превосходство в воздухе. Израиль удержал превосходство в воздухе, а Египет атаковал.

После войны израильское Министерство иностранных дел создало свою собственную разведку. Человек, возглавивший ее – Цви Ланир, – обратился за помощью к Дэнни. В конце концов Дэнни и Ланир провели большую работу по анализу решений. Планировалось гораздо строже относиться к вопросам национальной безопасности. «Мы начали с идеи, что надо избавиться от обычных докладов разведки, – говорил Дэнни. – Докладов в форме эссе. Ибо эссе обладают той особенностью, что они могут быть поняты любым, каким только захотите, образом». Вместо эссе Дэнни хотел предоставить лидерам Израиля вероятности в численном виде.

В 1974 году госсекретарь США Генри Киссинджер выступал в качестве посредника в мирных переговорах между Израилем и Египтом и между Израилем и Сирией. Как толчок к действию, Киссинджер отправил израильскому правительству заключение ЦРУ, согласно которому провал заключения мира приведет к весьма негативным последствиям. Дэнни и Ланир решили дать министру иностранных дел Израиля Игалю Алону точные численные оценки вероятности наступления некоторых таких последствий.

Они составили список возможных «критических событий или проблем»: смена режима в Иордании, признание США Организации освобождения Палестины, еще одна полномасштабная война с Сирией и так далее. Затем попросили специалистов и хорошо информированных обозревателей определить вероятность каждого события. Эти люди пришли к удивительному консенсусу. Когда Дэнни спросил у экспертов, как может повлиять провал переговоров Киссинджера на вероятность войны с Сирией, их ответы сгруппировались вокруг «повышает вероятность войны на 10 %».

Когда Дэнни и Ланир представили свои выводы министру иностранных дел Израиля (доклад назвали «Национальная рулетка»), Игаль Алон посмотрел на цифры и сказал: «Возрастает на 10 %? Небольшая разница».

Дэнни был ошеломлен: если 10 %-го увеличения вероятности полномасштабной войны с Сирией не достаточно, чтобы заинтересовать Алона в мирном процессе Киссинджера, сколько потребуется, чтобы изменить его мнение? Видимо, министр иностранных дел предпочел свой внутренний вычислитель вероятностей: чутье. «Именно тогда я отказался от анализа решений, – сказал Дэнни. – Никто так и не стал принимать решения на основании численных данных. Им нужна была история».

Как Дэнни и Ланир написали десятилетия спустя, когда ЦРУ попросило их описать свой опыт в анализе решений, Министерство иностранных дел Израиля оказалось «равнодушным к конкретным вероятностям». Так зачем просчитывать шансы, если человек, получающий выводы, либо не верит цифрам, либо не желает их знать? Дэнни подозревал, что «понимание чисел настолько слабо, что тому, кто принимает решения, они ничего не говорят. Люди воспринимают вероятность события как нечто нереальное, просто как что-то у кого-то в голове».

В истории Дэнни и Амоса есть периоды, когда крайне трудно разделить их энтузиазм к своим идеям от их энтузиазма друг к другу. Моменты до и после войны Судного дня в ретроспективе скорее напоминают не нормальную работу над проектом, а то, как двое влюбленных мужчин пытаются найти предлог, чтобы быть вместе. Друзья закончили исследование ошибок, вытекающих из правил большого пальца, которые люди используют, чтобы оценить шансы в любой неопределенной ситуации. Они сочли анализ решений многообещающим, но в конечном счете бесполезным. Бесконечно расхаживая взад и вперед, Дэнни и Амос создавали труд о различных способах человеческого ума справляться с неопределенностью. Однако по какой-то причине никак не могли выйти за пределы набросков и написать хотя бы несколько глав.

После войны Судного дня и последовавшего краха веры общественности в прогнозы израильских чиновников они решили, что лучше заняться реформой системы образования. Чтобы будущим лидерам еще в школе показали, как думать. «Мы пытались научить людей осознавать ловушки мышления, – писали они в популярной книге, которая так никогда и не появится на свет. – Мы пытались научить людей на различных уровнях правительства, армии и так далее, но достигли лишь ограниченного успеха».

Взрослые умы полны самообмана. Детское сознание – совсем другое дело. Дэнни создал курс о суждении для начальной школы, Амос вел подобные уроки для старшеклассников. «На наш взгляд, дело весьма перспективное», – писали они. Если научить израильских детей, как думать, как ловить себя на соблазнительных, но ошибочных интуитивных предположениях и корректировать их, кто знает, куда это может привести? Когда дети вырастут, они увидят мудрость в поддержке следующей попытки Генри Киссинджера добиться мира между Израилем и Сирией. Однако и этот проект Дэнни и Амос не довели до конца. Они никогда не шагали широко, словно обращение к общественности могло бы помешать им работать.

Вместо этого Амос предложил Дэнни исследовать вопрос, интерес к которому продолжал удерживать его в психологии: как люди принимают решения? «Однажды Амос просто сказал: «Мы закончили с суждениями, давай займемся решениями», – вспоминает Дэнни.

Различие между суждением и принятием решения выглядит размытым, так же как разница между суждением и предсказанием. Но для Амоса, как и для других математических психологов, они представляли разные области исследований. Человек, вынося суждение, оценивает вероятность. Какова вероятность того, что этот парень будет хорошим игроком НБА? Насколько рискованны ипотечные займы с рейтингом «ААА»? Затемнение на рентгеновском снимке – рак?.. Не за каждым суждением следует решение, однако каждое решение подразумевает предварительное суждение.

Теория принятия решений изучала то, что делают люди, сформировав некое суждение. Я возьму этого игрока в команду? Стоит ли покупать эти облигации? Хирургия или химиотерапия?.. Теория стремилась описать, как мыслят люди, выбирая из нескольких вариантов.

Ученые, изучающие принятие решений, более или менее отказались от реальных проблем и свели сферу изучения к абстрактным азартным играм, проводимым с участниками экспериментов в лабораториях. Абстрактные азартные игры играли в изучении процесса принятия решений ту же роль, что и муха-дрозофила в генетике. Они служили в качестве индикаторов явлений, которые невозможно выделить из реального мира.

Чтобы ознакомить Дэнни с этой сферой – а тот о ней ничего не знал, – Амос дал ему университетский учебник по математической психологии, написанный им вместе со своим учителем Клайдом Кумбсом и еще одним учеником Кумбса – Робином Доусом, исследователем, который уверенно и неправильно заявил: «Компьютерщик!», когда Дэнни передал ему описание Тома В. в Орегоне. Затем он направил Дэнни к очень длинной главе под названием «индивидуальное принятие решений».

История теории решений – объяснял учебник – началась в начале восемнадцатого века с игры в кости. Французские дворяне попросили придворных математиков помочь им разобраться, как играть в азартные игры. Ожидаемое значение игры было суммой ее результатов, каждый из которых оценивался по вероятности его возникновения. Когда кто-то предлагает вам бросить монету, и вы выиграете 100 долларов, если выпадет орел, но потеряете 50, если решка, ожидаемое значение будет: $100 × 0,5 + (-$50) × 0,5, или 25 долларов. Если вы следуете правилу соглашаться на любую игру с положительным ожидаемым значением, вы делаете ставку. Но любой, у кого были глаза, видел, что люди, делая ставки, не всегда действуют так, как будто они стремятся максимально увеличить ожидаемое значение.

Игроки делают ставки с отрицательным ожидаемым значением, иначе не существовало бы казино. Люди покупают страховки, платя взносы, которые превышают ожидаемые потери, иначе у страховых компаний не было бы жизнеспособного бизнеса. Любая теория, претендующая на объяснение того, как разумный человек учитывает риски, должна как минимум охватывать человеческое желание купить страховку и другие ситуации, в которых людям систематически не удается максимизировать ожидаемое значение.

Основы теории принятия решений – рассказывал учебник Амоса – опубликованы в 1730-х годах швейцарским математиком Даниилом Бернулли. Бернулли пытался учесть не только простое вычисление ожидаемого значения, но и то, как люди вели себя на самом деле. «Давайте предположим, что бедняк получил лотерейный билет, по которому он может с равной вероятностью выиграть либо ничего, либо 20 000 дукатов, – писал он о временах, когда ходили дукаты. – Оценит ли он стоимость билета в 10 000 дукатов или же поступит глупо, если продаст его за 9000 дукатов?» Объясняя, почему бедняк предпочел бы 9000 дукатов 50 %-му шансу выиграть 20 000 дукатов, Бернулли менял угол зрения. «Люди не максимизируют значение, – говорил он, – они максимизируют «полезность».

Но что такое «полезность» для человека? (Слово «полезность» здесь подразумевает что-то вроде «значение, которое человек присваивает деньгам».) Это зависит от того, с какой суммы человек начинает. Бедняк, имея билет с ожидаемым значением в 10 000 дукатов, безусловно, сочтет большей полезностью для себя 9000 дукатов наличными.

«Люди будут выбирать то, чего им больше всего хочется» – не всегда работает в качестве теории для предсказания человеческого поведения. «Теория ожидаемой полезности», как ее называли, не стала общепризнанной из-за того, что ею не осмыслено было влияние природы человека. К предположению, что люди, принимающие решения, пытаются максимизировать полезность, Бернулли добавил гипотезу о человеческой «несклонности к риску». Учебник Амоса определил это таким образом: «чем больше у кого-то денег, тем меньше он ценит каждое дополнительное приращение, или, что то же самое, полезность любого дополнительного доллара уменьшается с увеличением капитала».

Вы цените вторую полученную вами тысячу немного меньше, чем первую, а третью чуть меньше второй. Предельное значение долларов, которые вы потратите на страхование вашего дома от пожара, меньше, чем предельное значение долларов, которое вы потеряете, если ваш дом сгорит. Именно поэтому, несмотря на то, что страховка, строго говоря, глупая ставка, вы ее покупаете. Вы устанавливаете меньшее значение для 1000 долларов, которые можете получить, подбросив монетку, чем для 1000 долларов на вашем банковском счете, которые можете потерять, – и поэтому отказываетесь от ставки. Бедняк настолько высоко ценит первые 9000 дукатов в своем кармане, что риск не получить их намного перевешивает искушение сыграть в азартную игру даже с благоприятными шансами.

Это не означает, что реальные люди в реальном мире ведут себя так, как они себя ведут, потому что у них есть черты, которые Бернулли им приписал. Это означает лишь то, что теория описала кое-что из того, что люди делают в реальном мире с реальными деньгами. Она объяснила желание купить страховку. Однако так и не объяснила внятно желание купить лотерейный билет. И фактически «закрыла глаза» на азартные игры.

Странно, что теория о том, как человек принимает рискованные решения, началась с попытки французов перехитрить шулеров.

Текст Амоса перепрыгнул через долгую, мучительную историю теории полезности после Бернулли сразу к 1944 году. Венгерский еврей Джон фон Нейман и австрийский антисемит Оскар Моргенштерн, которые бежали из Европы в Америку, в 1944 году каким-то образом совместно опубликовали то, что можно назвать правилами рациональности. Рациональный человек, делая выбор между рискованными предложениями, например, не должен нарушать аксиому транзитивности фон Неймана и Моргенштерна: если он предпочитает А по отношению к Б и Б по отношению к В, то он должен предпочесть и А по отношению к В. Тот же, кто предпочитает А по отношению к Б и Б – к В, но затем отдает предпочтение В по отношению к А, нарушает теорию ожидаемой полезности.

Среди остальных правил, пожалуй, наиболее критично было то, что фон Нейман и Моргенштерн назвали «аксиомой независимости». Она гласит, что выбор между двумя вариантами не должен быть изменен путем введения несущественной альтернативы. Например, вы идете в магазин, чтобы купить сэндвич, и человек за стойкой говорит, что у него есть только говядина и индейка. Вы выбираете индейку. Готовя бутерброд, продавец вдруг говорит: «О, я и забыл, что у меня есть свинина». А вы отвечаете: «Ну, тогда я возьму говядину». Аксиома фон Неймана и Моргенштерна утверждает, в сущности, что вы не можете считаться рациональным, если вы поменяете индейку на говядину только потому, что нашлась свинина.

И действительно, кто бы поменял? Как и другие правила рациональности, аксиома независимости казалось разумной и не противоречила обычному поведению людей.

Теория ожидаемой полезности была только теорией. Она не претендовала на способность объяснить или предсказать все, что делают люди, когда принимают решения, связанные с рисками. Дэнни проникся ее значимостью не потому, что прочитал учебник Амоса, а потому, что услышал, как он о ней отзывался. «Амос относился к ней как к святыне». Хотя теория не объявляла себя истиной в психологии, из учебника, написанного в соавторстве с Амосом, следовало, что она признается психологически верной.

Довольно многие из тех, кто интересуется такими вопросами, в частности представители экономических профессий, считали теорию справедливым описанием того, как простые люди, сталкиваясь с альтернативами, на самом деле делают выбор. Этот решительный шаг имел, по крайней мере, одно очевидное последствие для советов разного рода, которые экономисты давали политическим лидерам: он сводил все к тому, чтобы дать людям свободу выбора и оставить рынки в покое. Ведь если люди могут считаться по существу рациональными, то и рынки тоже.

Амос явно задумывался над этим еще аспирантом в Мичигане. Он обладал почти звериным инстинктом к уязвимости чужих идей и, конечно, знал, что люди порой принимают решения, которые никакая теория предсказать не в силах. Сам Амос исследовал, каким образом люди могут быть – хотя теория предполагала обратное – стабильно «нетранзитивными». Как выпускник Мичиганского университета, он вынуждал двух студентов Гарварда, отбывающих срок за убийство в мичиганский тюрьме, снова и снова выбирать игру А по сравнению с Б и Б по сравнению с В, что не мешало им потом предпочесть В по отношению к А. Что нарушало правила теории ожидаемой полезности.

Амос знал, что люди порой делают ошибки, но не видел ничего систематически иррационального в том, как они принимают решения. Он не выяснял, как привнести глубокие выводы о природе человека в сферу математического изучения процесса принятия решений.

К лету 1973 года Амос искал способы доказать несостоятельность доминирующей теории принятия решений, как они с Дэнни уже сделали с идеей о том, что человеческое суждение следует предписаниям статистических расчетов. Путешествуя по Европе со своим другом Полом Словиком, он думал, как ввести в теорию принятия решений понимание хаотичности человеческой природы.

«Амос предупреждал против стравливания теории полезности и альтернативной модели напрямую, лоб в лоб, эмпирическими тестами, – писал Словик в письме к коллеге в сентябре 1973 года. – Проблема в том, что теория полезности настолько общая, что ее трудно опровергнуть. Нам следует вести кампанию не против теории полезности, а за построение альтернативной концепции, в которой человеческие особенности рассматриваются как ограничения».

Амос имел в своем распоряжении настоящего знатока человеческих ограничений. Теперь он отзывался о Дэнни как о «величайшем в мире психологе среди ныне живущих». Не то чтобы он так говорил Дэнни в лицо. («Наши отношения отличались мужественной немногословностью», – вспоминал Дэнни.) Он никогда подробно не объяснял Дэнни, почему решил пригласить его в теорию решений; эта сфера мало интересовала Дэнни. Трудно поверить, что Амос просто искал тему для совместной работы, скорее он подозревал, что может произойти после того, как Дэнни прочитает его учебник по данной теме.

Дэнни читал учебник Амоса, как мог бы читать рецепт, написанный на марсианском языке. Приходилось расшифровывать. Он знал, что должен относиться к книге с уважением, даже с почтением. Амос занимал высокое положение в сообществе математических психологов. Это сообщество, в свою очередь, свысока посматривало на остальных психологов. «Люди, которые пользуются вычислениями и формулами, вызывают благоговение, – говорил Дэнни, – потому что их работы окутывает аура математики и никто не в силах понять, о чем там идет речь».

Дэнни не мог не признать растущего престижа математики в общественных науках. Но он не восхищался теорией принятия решений, он вообще о ней не думал. Его интересовало, почему люди вели себя так, как они себя вели. И согласно образу мышления Дэнни, основная теория принятия решений и близко не подошла к описанию принятия решений.

Наверное, он с облегчением прочитал в конце главы о теории ожидаемой полезности фразу: «Некоторых людей, однако, аксиомы не убеждают».

Одним из таких людей – продолжал рассказывать учебник – был Морис Алле, французский экономист, который невзлюбил самоуверенность американских экономистов. Особенно ему не нравилась возникшая после теории фон Неймана и Моргенштерна тенденция относиться к математическим моделям поведения человека как к точным. На съезде экономистов в 1953 году Алле предложил убийственный, по его мнению, аргумент против теории ожидаемой полезности. Он попросил аудиторию подумать над следующими двумя ситуациями (суммы в долларах, используемые Алле, здесь умножены на десять, чтобы учесть инфляцию и передать ощущение изначальной проблемы):

Ситуация 1. Вы должны выбрать между:

1) 5 миллионами долларов гарантированно

или

2) 89 % шансов выиграть 5 миллионов долларов 10 % шансов выиграть 25 миллионов долларов 1 % шансов – выиграть ноль

Большинство людей в аудитории, в том числе и многие американские экономисты, сказали: «Очевидно, я выберу вариант 1 – гарантированные 5 миллионов долларов». Они предпочли определенность в богатстве слабой возможности стать еще богаче.

«О’кей, – сказал Алле, – теперь рассмотрим вторую ситуацию».

Ситуация 2. Вы должны выбрать между:

3) 11 % шансов выиграть 5 миллионов долларов и 89 % шансов не выиграть ничего

или

4) 10 % шансов выиграть 25 миллионов долларов и 90 % шансов не выиграть ничего

Почти все, в том числе американские экономисты, подумали и сообщили: «Я возьму вариант 4». Они предпочли немного меньшие шансы выиграть гораздо большую сумму денег. На первый взгляд в этом не было ничего плохого, оба варианта выглядели совершенно разумными.