Удовольствие во всю длину

– Привет, – сказал я, устраиваясь напротив.

Он мельком глянул на меня. Ты кто такой, хуйло из табакерки? – прочитал я в его глазах.

Мне было все равно, что он думал обо мне, потому что сегодня я видел ад и рай и они ничем меня не согрели.

Я начал говорить.

– Слушай, – сказал я, – Хэнк. Ты можешь думать обо мне все что угодно. Мне плевать. Я долго тебя искал, и вот что хочу тебе сказать. Ты филон – Хэнк. Самый настоящий филон. Когда там все остальные загибаются, ты преспокойно сидишь тут себе и глушишь пиво. Ты филон, но этим самым ты очень мне нравишься. Этим самым ты даешь мне надежду, понимаешь?

Понимал ли он? Во всяком случае, он смотрел на меня время от времени. Поглядывал как на идиота.

– А теперь, – продолжил я. – Дай мне благословение. Прошу тебя, маленькое короткое благословение.

Он смотрел, и в его испитом старческом лице я видел свое лицо.

Потом он взял в руки фужер и, не сводя с меня глаз, сделал большой глоток.

Затем открыл рот.

Из его рта посыпались буквы. Маленькие черные буковки сыпались из его рта.

Бук – буковки. Это было обычно, почти банально.

Затем его буквально вывернуло – он начал блевать. Буквы из его рта перепачкали весь стол и кое-где попали на меня. Стояла ужасная вонь.

Это было его благословением. Чем же еще это могло быть?

– Спасибо, – сказал я, вставая из-за стола.

К нам через зал с перекошенным от злобы лицом спешил бармен…

Наутро я наконец-то сел за комп.

Левый глаз болел и вообще плохо открывался.

Посреди писанины зазвонил мобильный. Я взял трубку. Это была жена.

– Привет, – сказала она. – Как твои дела? У нас все хорошо. Хочешь поговорить с детьми?

– Давай, – сказал я.

Трубку взял младший.

– Мне здесь нравится, – сказал он. – А Темке – нет.

– Хорошо, – сказал я.

– Мы, наверное, вернемся скоро, – сказала жена, снова беря трубку.

– Между раем и адом нет выбора, – вдруг сказал я.

– Что? – спросила она.

– Ничего, – ответил я.

Убей в себе рыбу

Хочется дойти до сути вещей, проникнуть в их глубину.

– Ты ж рыбак, так? – говорю я.

– И что дальше? – Женя не смотрит на меня, он занят.

– Какую самую большую рыбу ты поймал?

Мой напарник работает шуруповертом, ласковое прозвище «шурик», – металлический крепеж его стараниями с противным скрипом входит в дерево.

– Щуку – три восемьсот.

– На живца?

– На блесну.

– Нуууу, – тяну я окончание, делая вид, что разочарован.

– Что б ты понимал. – Женя тоже кривится, но презрительно.

Мы словно два актера на сцене, у каждого своя роль. Я играю, он подыгрывает. Зрителей нет, но нас это мало колышет. Мы поборники чистого искусства.

– Если бы на живца, – продолжаю я подкалывать.

– Много ты в этом понимаешь! – повторяет он.

– Ни черта. Научи меня рыбачить.

– Давай еще. – Не отвечая, он протягивает руку в перчатке, и я вкладываю в нее оцинкованный шуруп с шестигранной головкой.

Брезентовая ткань перчатки задубела, Женя не успевает зажать шуруп. Он скользит по скату и, пролетев с десяток метров, исчезает в снегу.

– Сорвалась рыбка, – говорю я.

– Мы так весь крепеж похерим, – беспокоится мой напарник. – Будем потом в снегу ковыряться.

– Так ты ж держи. – Я лезу в карман куртки за новым шурупом. Вынимаю все, что есть. – На, чтоб больше не передавать.

Вся горсть весело звенит по крыше. Для аплодисментов это жидковато, скорее, напоминает зубовный скрежет.

Женя изумленно глядит на меня.

– Тихо, спокойно, – предупреждаю я. – Только не ори.

Ухватившись за привязанную к кирпичной трубе веревку, я начинаю спускаться по скату. Перебирая руками, сползаю вниз по оцинкованным листам, к самому краю, куда прислонен конец деревянной лестницы. Кровля гладкая, только торчат крепежные головки.

Ногой нащупываю верхнюю перекладину. Затем следующую.

– Женя! – кричу я наверх.

Из-за конька со стороны противоположного ската появляется голова в зеленой вязаной шапке.

– Ну?

Я отпускаю веревку и перехватываюсь за лестницу. Мне хочется сказать ему что-то ободряющее, но я не нахожу нужных слов.

– Держись, – говорю я.

– Давай быстрее, – просит он. – Холодно тут сидеть.

Да, холодно, это правда. Мороз градусов за двадцать. Мы тут пятый день. Сегодня должны закончить, и завтра – домой. Оттого у меня прекрасное настроение, хотя я замерз не меньше Жени.

Я оббегаю дом, отхожу на несколько метров, чтобы скат открылся мне весь.

Женя сидит на самом верху, на маленьком прямоугольном островке обрешетки. Осталось положить последний лист, чтобы ее закрыть.

– Красота, – говорю я, любуясь ровными кровельными рядами.

Ниже ярко горят гроздья рябины – единственное деревце, которое удалось сберечь вблизи строительства.

– Ну, чего ты там вылупился? – кричит Женя. – Тащи крепеж!

Он заикается, но когда кричит, это не заметно.

Я захожу в баньку, где мы живем, и шарю под полком в поисках крепежа. В маленьком помещении натоплено, ярко горит электрический свет. Не найдя ничего похожего, я снова выхожу на мороз.

– Нету там крепежа! – кричу я Жене.

– Не может быть!

– Может!

– Тогда ищи там, куда уронил! – взрывается он.

Я уронил, ага. Вот сволочь. Умеет все вывернуть наизнанку. Так, спокойно. Примеряясь взглядом, я подхожу к дому.

Снег возле стены утоптан, везде разбросан разный строительный хлам. Попробуй найди тут хоть что-нибудь.

– Ну что? – Женя, похоже, и правда замерз.

– Трех хватит? – Я нахожу только три шурупа. Остальные куда-то сгинули.

– Четыре! Как минимум!

Больше нет. Хватит ему трех! Но, зная Женю, я шарю по карманам и нахожу еще один. Последний, контрольный, пиф-паф ему в голову!

Обогнув дом, подхожу к лестнице. Деревянные перекладины скрипят под моим весом. Женя тяжелее меня, под ним они стонут. Забравшись наверх, я хватаюсь за веревку и встаю на скат. Перехватывая руками, делаю шажок и поскальзываюсь.

Сбитая моей ногой лестница исчезает из поля видимости. Как будто ее не было.

Ошеломленный случившимся, я добираюсь до конька.

– Принес?

Женя аккуратно принимает у меня крепеж, прячет в карман. Затем вытягивает из-под обрешетки последний лист. Выгибаясь, металл издает клекот гусиного косяка, словно прощаясь с вольной жизнью.

Надо ему сказать о лестнице, но я почему-то молчу. Мне не хочется сейчас портить себе настроение. Это глупо, но не в этом ли желании проявляется моя суть?

Женя обвязывается веревкой и спускается ниже, выравнивая лист по ряду. Я рулю, сидя на коньке.

– Как там у тебя? – спрашивает он.

– Нормально, – отвечаю я.

– Тогда держи.

Я держу. Женя вгоняет шурупы.

– Ну, вот и все. – Приторочив к поясу инструмент, он ползет по веревке ко мне.

Если бы.

– Женя, – говорю я. – Лестницы нет.

– Как нет? А где она?

– Упала.

Он делает резкое движение, и шуруповерт срывается с пояса. Нехотя едет вниз с противным звуком, потом бесшумно исчезает.

– Бляяяяяять! – кричим мы будто ошпаренные, проявляя завидное взаимопонимание.

Сейчас начнется!

Садоводство, середина декабря. Вокруг ни души – елки, сосны и снег. Много снега, много елок. Над головой – небо, похожее на замерзшую грязь. До земли – метров двенадцать. Мы на вершине этого затерянного мирка.

Женя выпаливает в морозный воздух целую тираду, но если опустить набор матерных выражений, то от нее останется лишь пара невнятных предложений. В основном касающихся моей персоны.

– Ну не расстраивайся, – пытаюсь я его успокоить. – Что такого страшного произошло?

– Что произошло?! – Он таращит глаза и вдруг начинает давиться словами.