Полный контакт

Я не ответил. Во время боя предпочитаю молчать. Чтобы не тратить энергию на разговоры. И воздух. Чтобы не тратить воздух.

Хлыст снова бросился на меня, а я опять применил элементы тайского бокса. Каюсь, но на улице муай-тай гораздо эффективнее. Я сымитировал удар рукой в голову, даже сделал быстрый рывок. Хлыст остановился, закрыл лицо.

В это мгновение я ударил его коленом в живот. Удар провел по правилам тайского бокса. В карате он проводится немного по-другому. Хотя отличия небольшие.

Противник согнулся от боли. Я толкнул его в плечи, отошел подальше для сохранения дистанции и ударил еще раз. На закуску. Только на этот раз просто боковым ударом ногой. Маваши гери.

Поскольку противник не двигался и стоял согнувшись, получилась легкая мишень. От моего удара его развернуло в сторону и он свалился на землю. Да еще и об скамейку перед этим ударился.

— Ах ты, сука! — сбоку снова раздался страшный голос. Я обернулся и увидел помятого Кота с ножом в руке. — Завалю, падла.

А вот это уже серьезно. С ножом может выйти по-разному. Очень непредсказуемое оружие.

Я встал в стойку. Поднял примирительно руки.

— Э, Кот, давай не будем делать поспешных движений. Успокойся. Не надо нервничать.

Но Кот не хотел успокаиваться. Он пошел на меня, состряпав зверскую физиономию. Не знаю, как бы все получилось, но тут сзади его ударил Рома. Ногой в голову, почти, как меня.

Кот уронил нож и полетел лицом вниз. Я встретил его йоко гири, боковым ударом ноги в сторону. Хорошенько так, чтобы отучить от ножа. Кот отлетел назад и упал без сознания. Так и лежал с закрытыми глазами.

— Ну ты даешь, Витя, — Лапшин сокрушенно качал головой и стоял на месте. — Что ты наделал? Что ты наделал? Теперь все их дружки нас в землю зароют. Нокин нас лично закопает. Не мог промолчать, что ли?

Я покачал головой. Осмотрел поверженных хулиганов.

— Разве мы не для этого пошли на карате? — спросил я.

Мы подняли свои сумки. Пошли со двора по домам. Вернее, побежали. Хлыст, Кот и третий бузотер остались лежать во дворике.

— Увидимся потом, — крикнул Лапшин и убежал в свой подъезд.

Я вошел к себе и поднялся на третий этаж. Да, теперь я вспомнил, где живу. И с кем.

Открыл дверь и вошел в квартиру. Глянул на часы. Около семи вечера. Дядя уже должен вернуться с работы.

Так и есть. Он уже орудовал на кухне, звенел сковородкой и столовыми приборами.

— О, Витя, ты пришел? — крикнул он оттуда. — Молодец, как раз. Давай, мойся и дуй сюда. Будем ужинать.

Дядька мировой мужик. Тоже Ермолов, младший брат отца. Только Георгий Борисович. А отца у меня звали Кирилл Борисович.

Он погиб вместе с матерью в катастрофе, когда я был еще маленький. И дядя с тетей взяли меня на воспитание. Все равно у них своих детей не было. И потом так и не появились.

И вообще, на всю семью Ермоловых я единственный ребенок. Здесь у меня нет братьев и сестер. С одной стороны, хорошо. Не надо следить за родней. С другой стороны, плохо.

Тетя сейчас с нами не живет. Они с дядькой в разводе. Правда, документы не оформили. Сейчас это не поощряется.

Узкий коридор, у стены шкаф с куртками. Зеркало на трюмо. Я оставил сумку с ги в своей комнате, отправился в ванную.

Всюду коричневый кафель. Стены побелены в синий цвет. Кран один, длинный и свободно вращающийся над ванной и раковиной для умывания. Я сполоснулся, поглядел на свое лицо. И отправился на кухню.

Глава 4

Институт и прочие неприятности

Пахло на кухне весьма привлекательно. Заманчиво до жути. Я тут же вспомнил, что не ел. Еще с прошлой жизни. Ну-ка, какие тут яства готовят?

Войдя в кухню, я увидел дядьку. Хм, импозантно. Низенький, полненький, с округлым брюшком. На макушке лысина, обрамленная по краям редкими волосами. Клетчатая рубаха с закатанными рукавами. Спортивные штанишки, свисающие на заднице.

Обернулся, мельком глянул на меня. Глаза большие, темные, блестящие. Щеки толстые, губы большие. Как будто накачал ботоксом. Блин, хорошо, что я уродился не в дядьку.

В руке дядька держал сковородку с жареной картошкой. И вареные яйца в кастрюльке.

— Явился, гребаный в рот, не запылился, — проворчал он. Положил шкворчащую сковороду на стол. — Руки помыл? Садись, давай.

Дядька у меня колоритный. Я уселся на скрипнувший стул. Принялся с аппетитом уминать ужин. М-м, а вообще-то вкусно.

— Ну как, помахал ногами и руками? — проворчал дядька с набитым ртом. — Не выбили тебе эту дурь из головы?

Да, выбили. Причем с такой силой, что в это тельце пришлось вкладывать другую душу. Впускать нового пользователя.

— Все норм, — пробурчал я. — Буду ходить дальше.

Дядька быстро опустошил тарелку. Налил чаю, кинул три ложки сахара. Хм, к про диабет не слыхивал?

— Ну, ладно, спорт тоже полезен, — благодушно сказал он. Быстро глянул на меня. — Тут такое дело. Я с тобой поговорить хотел.

Я насторожился. Чего это он? Вот после таких слов из-под земли всегда выскакивают неприятные сюрпризы.

— Помнишь тетю Машу? — спросил дядька. Часто поморгал большими глазами. — Ну, с бухгалтерии «РОТ фронта», кондитерской фабрики. Помнишь? Так вот, мы с ней решили пожениться.

Сказал, как в ледяную воду нырнул. Я не помнил никакую Машу. Так, смутные воспоминания. Какая-то тетка, кажется, приходила пару раз. Оставалась на ночь. Дядька меня тогда выгонял к друзьям. И вот оно как теперь обернулось.

— Ну, поздравляю, — сказал я. Прожевал картошку, проглотил. — Совет да любовь, как говорится.

Дядька замялся. Будто хотел сказать о том, что решил поменять пол.

— Она беременна, понимаешь? — провозгласил он. Бросил вилку, потряс руками. — Понимаешь, что это значит?

Ого, даже так. Да, я понимал, что это значит. Конец спокойной холостяцкой жизни. Полная задница. И это в первый день пребывания в новом мире!

— Да, понимаю, — сказал я. — Поздравляю. Рад за тебя.

Дядька поглядел на меня. Вздохнул.

— Тут такое дело. Я тебя хотел попросить съехать. В общагу, там. К друзьям. Или на мою дачу. Понимаешь? Я не хочу ее беспокоить. Хочу, чтобы все прошло хорошо.

Мда, хороша Маша. Вот такая вот каша. Хотя, пожалуй, это даже к лучшему. Дядька мне чужой человек. Лучше нам жить отдельно. Не придется притираться. Я ведь тоже убежденный холостяк. И еще одна тетка в квартире будет хорошенько меня напрягать.

Я улыбнулся.

— Ну, конечно. Без проблем.

Дядька удивленно посмотрел на меня.

— Ну, хорошо. Я рад, что ты не возражаешь. Ты уж извини, что так получается. Но, сам понимаешь…

Да ладно, что он так страдает? Это же его хата. Как хочет, так и распоряжается. Тем более, он и так мне здорово помог. Вырастил, устроил в институт.

Пусть теперь насладится семейной жизнью. Займется садомазо на склоне лет.

— Да все в порядке, дядя, — искренне сказал я. — Завтра же поговорю в универе насчет общаги.

Дядька выпил чай.

— Да не надо в общагу. Я же говорю, на дачу давай. Поживешь в лесочке. На свежем воздухе.

Вообще-то, здесь, в Москве, и так упоительный воздух. Еще не отравленный миазмами. Но жить на даче? В лесу? Хм, почему бы и да?

— Заметано, — я кивнул. Тоже допил чай. Поднялся. — Дядя, мне надо там заняться кое-чем. Экзамены там, то да се. Спасибо за ужин.

Он кивнул. Прищурил большие глаза. Смотрел на меня внимательно. Как контрразведчик на шпиона.

— Ты какой-то странный сегодня, — пробурчал он. — Сам не свой. Ну давай, иди. Я сейчас пойду к Маше. Приеду поздно.

Я отправился в свою комнату. С юных лет я жил в спальне. А дядька обитал в гостиной. На раскладном диване.

Вошел в комнату, осмотрелся. Странное чувство. Как дежавю. Я здесь уже был, масса воспоминаний. Почти родное место.

И в то же время, очутился впервые. И с любопытством разглядывал свое жилище. Из которого меня изгоняют.

На стене красный ковер. Кровать на деревянных ножках. Письменный стол, на нем настольная лампа, учебники, тетради. Стопка журналов. «Мурзилка», «Пионер», «Юный техник».

У другой стены шкаф. Для вещей и всякой всячины. На одной полке мишка из искусственного меха. Солдатики, индейцы. Настольный хоккей в коробке.

За окном балкон. Застекленный, само собой. Коробки, старая стиралка, лыжи, все, как полагается. Полно барахла.

Я вытащил ги из сумки. Развесил на бельевой веревке на балконе. Надо бы постирать, но стиралки-автомата, как я понял, здесь нет. А я пока не в состоянии.

Разделся, принял душ. И завалился спать. Перед тем, как заснуть, слышал, как дядька ушел к своей зазнобе. И провалился в темноту.

По привычке разлепил глаза в пять утра. Была у меня такая дурость. Сначала лежал, не мог понять, что такое. Таращился на ковер на стене. А потом вспомнил.

Надо же. Это все никуда не пропало. Не провалилось сквозь землю. А я тихонько надеялся, что когда проснусь, то окажусь в своем времени и теле.

Эх, все ясно. Я здесь застрял окончательно. Надо осваиваться.

Вскочил, быстро оделся, выскочил из дома. На пробежку. По-другому никак. Надо прокачивать физуху.

Мне еще и костяшки надо нарабатывать. Хочу опять ломать кирпичи руками.

На улице никого. Солнце еще не встало. Но уже светло. Я побежал вдоль домов. Вспомнил вчерашнюю эпическую битву с хулиганами.

Усмехнулся. Теперь не сунутся. Это ведь шакалы. Любят слабых. Против силы не лезут.

Дома остались позади. Я помчался по обочине пустынной дороги. Изредка проезжали машины. Такое впечатление, что я не в столице СССР. А в провинциальном городишке. Никакого транспорта.

Впрочем, когда я пробежал квартал и очутился на Севастопольском проспекте, то сразу узнал матушку-Москву. Многочисленные машины шуршали шинами. «Волги», «Жигули», «Москвичи», «Уазики». Грузовики с цистернами молока и кваса.

Через полчаса я вернулся домой. Запыханный и усталый. Все тело болело. Особенно шея, голова, ноги и кулаки. Это все после вчерашних стычек.

Чтобы сосредоточиться и унять боль, я сделал ката. Медленно и спокойно. Постарался погрузиться в себя. Отрешиться от окружающего мира.

Потом сделал зарядку. Растяжка. Наклоны, выпад на шпагат. Отжимания. На кулаках, на ладонях, на пальцах. В проеме двери висел турник. Я повисел на нем. Подтянулся раз десять, больше не смог.

После зарядки тело все еще болело. Я отправился в душ.

Это еще цветочки. В прошлой жизни иногда я делал по три тренировки в день. Утром, в обед и вечером.

Кажется, придется вернуться к этому режиму. Во всяком случае, сегодня вечером я опять пойду на тренировку в додзе Щепкина. После знакомства с его наставником.

Сюрприз. Дяди не было дома. Постель не расправлена. Он тут и не ночевал. Небось, устроил ночь любви со своей Машей. Вот шалунишка.

Я приготовил завтрак. Омлет и бутерброды. Перекусил и отправился в универ. На носу сессия. Надо заниматься. И насчет общаги нужно порешать.

Ехал минут сорок. Метро, потом пешая прогулка. По дороге осматривал Москву и москвичей.

Ну, что сказать? Я не так хорошо знаю Москву, чтобы сравнивать. Немного странные прически у людей. Многие — длинноволосые охламоны. У женщин густые волосы, стоят шаром вокруг головы, как у одуванчика.

Одежда, впрочем, довольно веселая. Никаких серых расцветок. Многие мужчины костюмах. Женщины в платьях. Некоторые ходили с портфелями, сумками, авоськами.

В метро никакой рекламы. Плакаты с социалистической агитацией.

В институте я пробегал до полудня. Решил все дела. Выспался на лекциях. Пару раз ответил по заданию на семинарах. Подал в деканате заявление на комнату в общежитии.

Хотя наша методист, Ольга Алексеевна, скептически качала головой.

— Лето на носу, Ермолов, какая тебе комната? Всех выселяют. Вас вообще вон, на практику отправят. Тебе сейчас никто ничего не даст. Разве что, как сироте. Но у тебя все равно опекун есть. Хотя, ты уже восемнадцатилетний… Ладно, давай сюда заявление. Дату поставь. Но предупреждаю сразу, лучше готовься на осень. Летом перекантуешься как-нибудь. А осенью решим.

Да, вспомнил старые времена. Всюду энергичная и активная молодежь. Прям в жилах вскипела юная кровь.

А сколько девушек! Прямо глаза разбегаются. Наш институт принадлежал к педагогическому ВУЗу, тут полно девушек, даже перебор. Я успел познакомиться сразу с пятью. И это помимо тех, что у нас на потоке.

Одна из них, Юля, чертовски мне понравилась. Стройненькая, светловолосая, с большими зелеными глазищами. Губки тонкие и изящные. Только чуточку припухлые. Мы познакомились возле стенда с расписанием экзаменов.

— А вы на каком факультете? — спросила девушка. — А, географ? Как увлекательно.

Она непосредственная и искренняя. Красное платьице до колен, на боку кармашек, ткань вся в рисунках роз.

— А вы педагог? Преподаете в школе? Надо же, как повезло вашим ученикам. Такая симпатичная учительница.