Свитки Серафима

— Сейчас — это баланс между тем, что было и тем, что может случиться. Там мы встречаем странника. Он смотрит и видит. Он истина по ту сторону дверей и по эту. Время стоит по обе стороны от добра и зла. Всегда среди нас, приносящий горькие дары незримой власти. Он небо и земля, вода и огонь. Он всё и ничто.

Моргнув, Алексей вздрогнул, точно приходя в себя от навалившегося сна, затуманившего взгляд. Бывший милиционер, прозываемый в городе запросто Борисычем, оправил куртку военного кроя, пригладил шикарные усы.

Не верилось, что он произносил настолько странные слова. Они никак не вязались с суровой мужественностью вполне реального и приземлённого человека. Алексею подумалось, что такому можно довериться в минуту опасности, не оставит в беде, не предаст. К интуиции историк привык прислушиваться.

Не зная, что сказать, он спустился к Борисычу.

— Любой в городе знает, что за надписи сделаны на смуровских дверях, — мужчина оценивающе и внимательно смотрел на Алексея. — Мало кто скажет об этом чужаку. Но ты ведь не простой приезжий, а почти свой.

— Откуда?..

— Варвару встретил.

Борисыч говорил кратко и основательно. Обернувшись к дверям, Алексей задал, мучивший его вопрос:

— Что это за язык? — Прочие загадки историк пока отсёк.

— Язык? — Борисыч почему-то засмеялся. — А вот головоломка тебе, парень. Сам разгадаешь — молодец. Может и дальше пойти сможешь.

Настаивать на ответе Алексей не стал, но бывший милиционер интересовал его. Особенно ценны были истории, которых наверняка немало хранилось в памяти Борисыча. Он точно знал все городские секреты.

— Поговорим? — предложил Алексей.

— Не здесь, — легко согласился мужчина. — Город маленький. Все видят друг друга.

Точно подтверждая его слова, запасной вход в библиотеку выпустил посетителя читального зала, с которым у историка чуть не случилась стычка.

— Здравствуй, Виктор, — с силой процедил Борисыч, хмуря кустистые брови.

— Здрасьте, — пробурчал в ответ Смуров и недовольно покосился на собеседника земляка.

Кажется, он хотел сказать что-то, жёсткие складки пролегли возле рта, но удержался, отложил на время. Затем Виктор спрятал руки в карманы и быстро зашагал в сторону железки.

Наблюдая, как постепенно теряется среди осенней улицы его чёрная, сгорбленная фигура, Алексей подумал, что не очень хорошо было снова встретить Витьку при подобных обстоятельствах. Теперь Смуров знает, что приезжий говорил с человеком, обладающим информацией и о нём, и об остальных жителях городка. Как уже догадывался Алексей, многим было что скрывать.

— Неприятный тип, — сказал он, ожидая реакции от Борисыча.

— Витька-то? Дурью голова забита, — резко охарактеризовал Смурова мужчина. — Но неглуп, хотя и тормозов никаких. Охотников таких использовать с подходящей идеей всегда найдётся.

— Вы хорошо знаете город и людей?

— Достаточно, — усмешка, прячась за густыми усами, всё равно вышла горькой. — Пошли-ка, парень, ко мне. Там точно никто не выскочит.

Они дошли до края площадки перед библиотекой, когда встретили человека с приятным улыбчивым лицом. Пожилой горожанин неторопливо следовал по центральной улице, тщательно лавируя между чуть подсохшими лужами и островками грязи. Аккуратно уложенные седые волосы, ладный тёмный костюм и вычищенная обувь делали его образ нереальным, каким-то нездешним, как будто мужчина вышел прямиком из зарубежного фильма шестидесятых.

Образ чужестранца дополнял огромных размеров кот, которого он держал на руках, вероятно, чтобы тот не запачкал лапы. К ошейнику кота крепился поводок, доказывая, что этот представитель гордого племени никогда не гуляет сам по себе.

Странный, нехарактерный для провинциального города типаж, поразил Алексея. Остановившись, незнакомец вежливо склонил голову.

— Доброго дня, Павел Борисович, доброго дня, — приятным баритоном пропел он.

— И вам не хворать, Казимир Вилорович, — с особым, понятным одному ему, сарказмом ответил Борисыч.

Как ни были вежливы эти двое друг с другом, но молодой историк учуял раскалённую добела пропасть между ними.

— На службу идём, — указав на кота, непрошено пояснил господин Казимир (именно так Алексею хотелось называть этого человека).

Пожилой мужчина размеренно гладил питомца, не позволяя вырваться, а коту не терпелось ступить на землю, иногда он изворачивался, упирался лапами, требуя полной свободы.

— А кто это с вами? — с милейшей улыбкой поинтересовался господин Казимир, приязненно глядя на гостя города. — Мы не знакомы, молодой человек. Разрешите представиться — Казимир Смуров-Залеский. Ранее журналист, ныне книжный червь, — смеясь добавил он.

— Алексей Лукашов.

Рука у мужчины оказалась на удивление крепкой, а рукопожатие решительным. Поразило историка и замысловатое описание себя со стороны бывшего журналиста. Что-то вокруг становилось слишком много «бывших». К тому же новый знакомый относился к семье промышленника Смурова, что внушало некоторые подозрения.

Борисыч взирал со стороны, будто равнодушно, но пощипывал свои невероятные усы, словно пытался постепенно вырвать их по волоску.

— Лукашов! — Жизнерадостный возглас Казимира Вилоровича вспугнул голубей поблизости.

Кот грозно мявкнул басом, повторив попытку вырваться из рук хозяина, который никак не желал следовать на непонятную «службу».

— Из своих стало быть! Знаете ли, молодой человек, что наши с вами предки были основателями вот этой самой библиотеки?!

— Слышал, что-то такое, — не стал отпираться Алексей, размышляя об обилии непредсказуемых встреч, посыпавшихся на его голову.

Было отчего растеряться. Коллекция необычных образов пополнилась: вредная администраторша Маринка, строгий Борисыч, хамоватый Витька Смуров и аферист Воробышев, испуганная библиотекарь, а теперь и Казимир с котом.

А ведь существовали ещё и Сашка с фирмачом, что упорно искал Сакральный дар. Целый хоровод лиц вокруг одного Алексея. Каждый говорил что-то, спрашивал и требовал внимания. И ни минуты спокойно обдумать происходящее. Точно из волшебной шкатулки незнакомцы появлялись перед молодым историком.

Казимир внял молчаливой и яростной мольбе кота. Каждый пошёл своей дорогой. Распрощавшись с необычным горожанином, Борисыч некоторое время шёл молча. Заговорил он только ступив в полутень подъезда трёхэтажки, измазанной жёлтой краской.

— На второй, — Борисыч мотнул головой в сторону лестницы.

Квартира бывшего милиционера поразила Алексея аскетичной простотой. Одиночка Борисыч и не пытался обустроить быт, создать хотя бы видимость уюта. Повесив куртку на единственный крючок в прихожей, он сразу же направился в кухню, загремел чайником, чертыхнулся в ответ на свирепое фырканье в кране.

— Каждый день у них… Просрали всё, — бубнил хозяин дома.

Алексей тихонько пробрался бочком, устроился на табурете возле окна. Чувствовал он себя странно, будто смотрел долгий и бессвязный сон.

Что он делает в доме совершенно чужого человека? О чём им говорить?

Озноб прошёл по телу, заставив вцепиться в плечи, стиснуть зубы, с шумом втягивая воздух.

— Продрог? Легко одет, — наливая воду в чайник из пластиковой бутыли, сказал Борисыч. — Осень у нас обманчивая.

Дома он заметно расслабился, лицо разгладилось. Один раз бросил тревожный взгляд в окно, нахмурился, но скоро словно забыл обо всём или наплевал на сотни раз пережёванные мысли.

— Может выпить тебе надо, но звиняй, водки не держу.

— И горячий чай сойдёт, — улыбнулся Алексей. — Можно спросить?

— Давай свои вопросы. Вижу, много их у тебя. Да, про загадку не забудь. Записал ведь знаки?

— При мне, — историк похлопал ладонью по карману, где скрывался блокнот.

— Хотя, какая это тайна, — мужчина поставил чашки, тяжело опустился на табурет с другого конца квадратного стола. — На глазах у всех. Каждый школьник в городе знает о надписи. Дверь в начале века по заказу промышленника Смурова ставили. Лично эскизы рисовал, говорят. Увлекался, как тогда говорили, мистицизмом.

— И много в городе Смуровых? — Алексей вспомнил человека с котом.

Усач расхохотался.

— Ты про Казимира? Дядька он Витьке. Одна семейка, будь неладны.

— Не дружите вы с ними, — прищурившись Алексей думал, всё перебирал в памяти, о чём же хотел выспросить бывшего мента. — Что за семейный клад Витька ищет? Сакральный дар?

Борисыч смолчал, резко кинулся к закипевшему чайнику. В тишине разлил кипяток по кружкам. Он чётко обозначил незримую границу, за которую не следовало заходить в разговоре. Гость понял это сразу же, осадил себя и попытался вывернуть беседу в иное русло.

— И на какую службу с котом ходят? — будто удивляясь, проговорил он.

— В библиотеку, — спокойно ответил Борисыч. — Кот по мышиной части, а Казимир при фонде и музее пыль глотает. Копается в архивах, что та же мышь или, вернее, крыса.

— Мне туда нужно, — внезапно разоткровенничался Алексей.

— Нужно ли? — с тоской поглядев в окно, где под ветром билась листва, вздохнул хозяин.

— Почему нет?

Историк замер с кружкой в руках: внимательно, досконально изучил складки морщин, вновь изменившие лицо Борисыча, задумчивое, но всё такое же острое, выражение глаз.

— Лучше уходи, парень, — тот метнул взгляд в окно, затем на Алексея.

Мрачный, недовольный, тревожный взгляд, но сам Борисыч точно внутренне собрался, даже плечи расправились.

— Иди! — слова звучали приказом.

— Спасибо за чай.

Как в пространстве туманного сна, Алексей неторопливо вышел на лестницу. Замер, ухватившись за перила, сжимая их с силой, как будто пытался выдрать из бетона. Нехорошо как-то сделалось, тягостно, тоскливо кольнуло в сердце, тут же отпустило. Пришлось зажмуриться, потрясти головой, чтобы вернуть осознанность.

— Что за чертовщина творится здесь? — прошептал, не ожидая ответа. — Зря чаёк пил. Ой, зря.

Глава 11

Стёпка упорно бежал по еле различимой в темноте дороге. Не страх гнал его. Страха не было, но неясная, смутно ощутимая сила, толкала в спину, заставляла перебирать уставшими ногами. В чёрном ночном лесу он упал лицом в мох и заплакал. Боль вытекала из него слезами, которые благодарно принимала земля. Он не заметил, как уснул.

Утром прошёл дождь. Промокший и разбитый Стёпка очнулся ото сна, как от забытья. Заставив себя подняться, он пошагал дальше.

Чувство сожаления по утраченному покою и дружбе с Лукой терзало Стёпку. Он знал, что больше никогда не сможет вернуться. Опять приходилось бежать, искать убежища в новых местах.

Стёпка ощутил глубокую усталость. Мысль о страннике билась в сознании, но была холодной, почти жестокой. Чувствуя себя словно старые лапти, что поносили и выбросили за ненадобностью, он не желал больше ничего знать о страннике.

Стёпка не помнил, сколько дней шёл. Сутки слились в один непрекращающийся поток бесчувственного передвижения, неясных образов леса и сменой дня и ночи, где не было ни смысла, ни понимания. Только упёршись в развилку двух дорог, Стёпка будто очнулся и посмотрел вокруг.

Лес оборвался духмяным полем, которое подрезал с другого края сосновый лес. Широкой сухой полосой дорога уходила в сторону, огибала линию сосен и окончательно растворялась далеко-далеко впереди. Другая тропа была пряма и терялась в травах, а затем уходила круто вниз за сосны, в густую зелень бора.

Уже темнело. Стёпка растерялся. Он не мог выбрать, куда следует идти. Широкий и сухой путь манил к себе, но сердце рвалось на прямую тропу. Пока не показались звёзды, он бродил между двумя путями. Прямой был страшен своей неизвестностью и трудностями, второй же смущал сердце тем, что уходил далеко в сторону. Не привёл бы он его обратно, туда, где Стёпка уже был, куда не нужно было возвращаться. Мальчик очень чётко понимал это.

Ясный, как маленькое солнце, огонёк вспыхнул возле бора. Мальчишка встрепенулся и побежал. Жёлтое, тёплое пятно расширилось и превратилось в пламя костра. Тёмная фигура подле неторопливо бросала еловые лапы прожорливому жару. Сноп искорок поднимался в воздух, кружил и гас.

— Погрейся, — голос странника потёк над огнём.

Стёпка отшатнулся. Обида ударила в сердце, ужалила змеиным ядом.

— Кто верует и следует своему пути, тот спасён. Ты помнишь?

Свежий ельник ярко вспыхнул.

— Да.

Стёпке очень хотелось тепла от этого костра. Но ещё больше он желал быть принятым странником, увидеть приязнь во взгляде. Он тихо сел рядом. Размеренными, точными движениями человек дал ему ломоть хлеба и кувшин с молоком: белым как луна, что появилась на небе.

Стёпка не смел поднять глаз на странника, щёки горели огнём. Он медленно откусывал от куска хлеба, вкуснее которого никогда не ел, неторопливо пил молоко, оттягивая разговор. Человек у костра молчал.

— Путей много, — заговорил странник, как только мальчик закончил есть. — Но не многие ведут к правде сердца. Не все из них истинно принадлежат нам.

— Куда мне идти?

Стёпка просительно вглядывался в тень под капюшоном. Странник открылся, показал лицо. В свете луны оно было удивительно светлым и мягким. Могло оно стать и иным — грозным и яростным, когда темнели глаза и глубже пролегали шрамы. Стёпка знал это. Мальчик и не думал, что странник так молод. Глаза читали в душе. В них ярко билась сила.

— Выбор за тобой, — ответил странник. — Перед тобой, как перед любым другим, хочешь ты или нет, лежат пути. И ты должен выбирать. Всегда.

Стёпка задумался.

— А ты будешь со мной?

— Каждую минуту.

— Мне трудно выбрать. Помоги мне.

— Твой выбор. Я могу рассказать о тех путях, что ты видишь. Тот, что прям — очень тяжёл и опасен. Много боли на этом пути, много работы и отречения. И никто не обещает награды, но душа нет, да и возрадуется исполнению правды сердца.

— А другой?

— Второй путь иной. Он крив, хоть иногда может казаться прямым. Он радует нас и печалит, как сама жизнь, исполняет желания и дарит новые. Только он всегда плутает вокруг самого важного, растрачивая и забирая дары. За сиюминутными радостями этого пути человек теряет свою главную правду. Понимаешь ли ты меня?

Вопрос прозвучал строго, и Стёпка поспешил кивнуть в ответ. Понимал ли он на самом деле? Многие слова странника оставались в памяти неосознанными, нераскрытыми, будто тугие бутоны юных цветов или весенние почки. Для них не пришло время. Некоторые слова пугали. Казалось, что он подведёт странника, не справится, предаст доверие.

Растревоженный Стёпка смотрел, как жилистая рука с сильными пальцами потянулась к огню, подкормить его еловой ветвью, точно дикого зверя. Запястье блеснуло чернёной сталью, переливаясь маленькими огоньками.