Попутчик

Татьяна Вавилова

Попутчик

Я не самый общительный человек, поэтому, когда проводница сказала, что до Тригорска буду ехать в купе один, то на душе сразу полегчало. Ведь это значит, что целый день никто не будет приставать ко мне с разговорами, шуршать пакетами с едой, храпеть ночью. Да и я сам могу вести себя так, как хочу и делать, что хочу, без оглядки на соседей. А после Тригорска до Москвы всего полдня пути — там уж пусть подселяется кто угодно.

В своем родном городе я не был давно, и, конечно, гордиться тут нечем. Вот и сейчас, возвращаясь с дня рождения брата в Москву, совесть воспользовалась моментом и начала тихонечко меня грызть, укоряя, что своих надо навещать чаще. Обязательно надо это делать, пока стоит родной дом, пока живы родители. Пока есть к кому приехать, пока тебя ждут, и пока есть возможность расспросить о чем-то важном или не очень, или рассказать о том, о чем другие будут слушать вполуха. Например, о том, что Серега, твой хороший друг с первого класса, троечник и заводила, на днях стал заведующим реанимации. Вот кому из твоих знакомых это интересно? Ну да, работал человек, шел к своей цели, достиг, чего хотел. Что тут скажешь, молодец. Выслушают и забудут, и не может быть иначе, потому что не они, а ты знаком с ним много лет. Для других он просто один из твоих друзей, о котором они ничего не знают, кроме имени. А для тебя и для твоих родителей он тот неугомонный Сережка, с которым невозможно было сладить, за которого твоя мама переживала, как за своего, потому что пусть он и хулиганит, зато сердце у него доброе. Его бы энергию да в мирное русло направить, а так… Отца нет, мать на двух работах работает, чтобы хоть как-то прокормить свою маленькую семью, вот он и бегает без присмотра. И когда Сережка, теперь уже Сергей Петрович, звонит тебе, чтобы сообщить новость о своем повышении, ты радуешься за него, как за себя, и знаешь, что точно так же обрадуется не только его, но и твоя мама, потому что прошлое у нас одно на всех.

Я бы еще долго не приезжал, если бы не юбилей брата. Отношения у нас хорошие, но общаемся мы редко. Да разве только мы? Все так делают. Мы не звоним и не пишем своим близким без особого повода, а поводы эти бывают не так уж часто. Поздравить с днем рождения или с новым годом это, конечно, обязательно, или связаться друг с другом, если помощь какая нужна или совет, это тоже в порядке вещей, но просто спросить «как дела» — разве это повод? А вот юбилей это совсем другое дело, тут просто поговорить недостаточно, тут надо ехать.

Меня всегда забавляла эта трогательная условность, с какой мы относимся к круглым датам. В этом году Мише исполнилось тридцать. Такое бывает раз в жизни. Поэтому кем бы я был, если бы не приехал поздравить родного брата? А в прошлом году его двадцатидевятилетие отметили скромно, в узком кругу, хотя двадцать девять лет тоже бывает только раз в жизни. Конечно, если бы я приехал, брат был бы рад, но двадцать девять это же не тридцать, поэтому никто не обиделся из-за того, что меня на дне рождения не было. Есть какая-то незавершенность в этих девятках, тройках, четверках, а вот в нуле ее нет. Ноль в конце словно придает числу устойчивость.

Юбилей брата — веская и убедительная причина, чтобы преодолеть свою лень и инертность, и приехать повидать его самого, родителей, родственников, с которыми мы общались по телефону только по праздникам, а виделись и того реже, и еще пару Мишиных друзей детства, которых я тоже хорошо знал. Впрочем, когда мы сели за стол, я понял, что не знаком и с половиной гостей — так много людей пришло поздравить брата. Поначалу все присматривались друг к другу, вели себя сдержанно, знакомились, привыкали, но очень скоро общение пошло веселее. Мы можем дружить с разными людьми, и с каждым по отдельности нам интересно. Но нередко бывает так, что собираешь всех вместе, а общего языка не находится. И все сидят, немного скованные, тихо переговариваются с теми, кого знают, а особо стеснительные одиночки молча накладывают себе порцию за порцией не потому, что голодны, а чтобы хоть чем-то себя занять. Тут на помощь приходит либо «виновник» торжества, если у него есть способности поощрять к общению, либо веселый и энергичный гость, умеющий к месту пошутить, рассказать хорошую историю, вовлечь в разговор. А если таких нет — что ж, на столе всегда найдется алкоголь как проверенное и надежное средство налаживания контактов и взаимного понимания.

По счастью среди гостей оказалось много общительных людей, и праздник довольно быстро вошел в доброжелательное, расслабленное русло. Разговоры о жизни перемежались тостами в честь юбиляра, было весело и живо, и время летело незаметно. Мама часто бросала взгляды в мою сторону. Соскучилась. Когда я виделся с родителями в последний раз? Почти три года назад. Надо все-таки чаще приезжать. Ну, или хотя бы чаще звонить.

Я опять с удовлетворением подумал о том, что еду один. Никто не нарушает моего спокойствия, можно еще раз, не спеша и не отвлекаясь на внешнее, вернуться в уже прошедший праздничный день, вспомнить разговоры с родителями и братом, и, конечно, ни к чему не обязывающий, но приятно волнующий флирт с соседкой по столу, стройной блондинкой, сидевшей справа от меня. На первый взгляд ее нельзя было назвать броской красавицей, ей скорее, подошло бы слово «привлекательная». Поначалу я ею не особо заинтересовался, но довольно быстро ей удалось завладеть моим вниманием, потому что, как только завязался разговор, она оказалась невероятно обаятельной, и очень скоро я был ею очарован. И дело тут совсем не в алкоголе, а в ее манере говорить, в волнующем звуке голоса, в веселых искорках, мелькавших в ее глазах при взгляде на меня. Но, как бы приятно ни было нам общаться, никакого бурного продолжения «в номерах» не последовало.

Моя соседка, имя которой я не буду здесь называть лишь потому, что обозначив ее как Марину или Наташу, я ничего не добавлю к описанию ее характера, была из тех женщин, которые не ищут отношений на одну ночь, а времени на обольщение и завоевание у меня не было. Что ж, значит, так тому и быть. Пусть она останется будоражащим видением, нежели очередным быстротекущим интимным эпизодом. Иногда нам доставляют удовольствие воспоминания о том, что было, а иногда — мечты о том, что могло бы быть. И тогда, возвращаясь в своих мыслях к тем волнующим моментам, которые не получили продолжения, мы в своем воображении можем нарисовать себе любую идеальную картину того, как все могло сложиться, и в ней не будет непонимания, обид, ссор и скандалов, или болезненных расставаний.

Незаметно наступил вечер. Я смотрел в окно на пробегающий за окном пейзаж. Его тягучее однообразие вместе с ритмичным стуком колес вводило меня в приятное состояние легкой медитации или, я бы даже сказал, некоего транса. Думать о проблемах и сложностях совсем не хотелось, и я позволил мыслям просто плыть по течению. Приходили образы, воспоминания, я им не мешал и никак не управлял ими. Вскоре я почувствовал, что меня клонит ко сну, и я, заперев ставшую ненадолго моей маленькую летящую в пространстве комнату, лег спать на любимой полке. Нижняя, по ходу движения. Всё, как я люблю.

Утром я проснулся, чувствуя себя таким отдохнувшим и полным сил, каким давно себя не ощущал. Два дня в родном городе с близкими людьми, а потом еще целый день ничегонеделания в поезде сотворили чудо. В Москве так отдохнуть не получается. Почему-то находясь в своей квартире, такого расслабления достичь не удается. Даже если я решу в выходные никуда не ходить, ничего не делать, не отвечать на звонки и сообщения, все равно вся окружающая обстановка будет напоминать мне о том, что скоро наступит понедельник, и надо будет опять включаться в режим работы. И еще о том, что надо сделать по дому или о других делах, которые постоянно откладываешь на потом. Например, разобрать небольшую, но такую раздражающую стопку документов на столе, которая образовалась за последние недели и укоризненно напоминает о себе, как только на нее упадет взгляд. Найти время и съездить в сервис, потому что в машине появился странный шум. Отнести в химчистку брюки, которые испачкал еще две недели назад, когда обедал в офисе и случайно капнул на них соус. А вот здесь, в купе, всего этого нет, все это далеко. Есть только мерное покачивание вагона и движение вперед. Что-то происходит, но ты не прикладываешь к этому никаких усилий. Это одна из разновидностей отдыха — чувствовать, что ты ни за что не отвечаешь и просто плывешь по течению.

Я посмотрел на часы. Скоро будет Тригорск. Стоянка десять минут. Выйти из поезда или остаться в купе? Раньше, когда я курил, такого вопроса даже не возникало, но я уже год как бросил, чем до сих пор не перестаю гордиться, и теперь весомого резона для выхода на улицу у меня нет. Но ведь выйти из купе можно не только потому, что тебе нужно срочно покурить. Будет совсем неплохо просто прогуляться, осмотреться, сменить обстановку и ощутить огромность мира после целого дня и ночи, проведенных в небольшом замкнутом помещении. Что ж, пожалуй, я предпочту прогулку, пусть и недолгую.

Когда поезд остановился, я вышел вслед за проводницей и рядом с вагоном увидел парня с рюкзаком. Вид у него был слегка потрепанный и сосредоточенно-хмурый, словно он либо мало спал этой ночью, либо не ложился совсем. Кроме него и проводницы рядом с нашим вагоном никого не было, и я решил, что, скорее всего, он и будет тем самым моим обещанным попутчиком.

Прохаживаясь по перрону, я вдруг ощутил нехватку сигареты. Не то, чтобы мне сильно захотелось вдохнуть в себя порцию табачного дыма. Просто когда ты куришь, ты чем-то занят: смотришь, как тлеющий огонек постепенно съедает бумагу, и она превращается в пепел, или постукиваешь пальцем по сигарете, чтобы этот пепел стряхнуть. А сейчас ничего этого не было, и ты ходишь тут вроде как совсем без дела. Привычка. Все это дело привычки. Год прошел, а бывшая зависимость иногда дает о себе знать.

Я прошелся по перрону туда и обратно, не спеша, нагружая расслабившиеся за время поездки мышцы. Когда же вернулся в купе, то обнаружил там того самого парня, которого видел с проводницей.

— Здравствуйте. Тоже до Москвы едете?

Я кивнул и поздоровался.

Он протянул руку:

— Будем знакомы: Фёдор.

Я представился, и пожал его руку.

— Один едете? — с надеждой спросил он.

— Один.

— Это хорошо, — с облегчением вздохнул парень и усмехнулся: — Я сейчас много народа не выдержу.

Я понимающе улыбнулся:

— Что, ночь веселая была?

Он вдруг замялся и сделал неопределенный жест рукой:

— Ну… да… Та еще ночка.

— Бывает, — сказал я и повернулся к окну. Было ясно, что к обоюдному удовольствию мы оба не стремились продолжать общение. Ритуал знакомства прошел быстро, и мы, довольные тем, что ни одного из нас не тянет на дальнейшие разговоры, перестали обращать друг на друга внимание. Я погрузился в телефон, а Фёдор улегся на полку лицом к стене.

Я почти не смотрел в его сторону, но судя по тому, как он ворочался на своем месте, понял, что моему попутчику, несмотря на желание заснуть, сделать это никак не удается. Бывает так, что ты за день так устанешь, что не успевает голова коснуться подушки, как ты уже спишь. А бывает и по-другому, когда несмотря на выматывающий день, напряжение не оставляет тебя, и ты лежишь в каком-то неприятном возбуждении, ощущая полную ясность мысли, нерастраченный запас энергии и одновременно с этим, как ни странно, невероятную усталость, и никак не можешь переместиться из реальности в страну грез. И тогда ты начинаешь искать удобное положение тела, переворачиваешься с боку на бок, уговариваешь себя заснуть, но сон все не приходит, а в голове сохраняется всё та же ясность и ощущение, что надо еще очень много сделать, чтобы этот самый сон заслужить. Такое состояние, видимо, сейчас ощущал и Фёдор.

Не скажу, что меня сильно заботил мой попутчик. Я скорее время от времени просто для интереса отмечал для себя, бодрствует ли он еще, или ему, наконец, повезло заснуть, и в какой-то момент понял, что Фёдор все же вышел победителем в борьбе со своей беспокойной энергией. Правда, спал он тревожно, и казалось, что даже в ином состоянии сознания он продолжает обдумывать свои проблемы. Я посмотрел на часы. Было слегка за полдень, до Москвы еще далеко, времени у меня много, поэтому я надел наушники и включил кино, которое скачал накануне как раз для такого случая. Фильм шел почти два часа. Все это время Фёдор спал и ничем меня не беспокоил. «Хороший попутчик — спящий попутчик», — подумал я с удовлетворением.

Когда кино закончилось, я вышел в коридор, чтобы размяться. Я прошел туда и обратно несколько раз, но это быстро наскучило. Тогда я остановился у окна и просто стал смотреть на пробегающий пейзаж. Ничего особенного в нем не было, все та же картинка, что и за окном моего купе, разница была лишь в том, что здесь она бежала в другую сторону. Постояв так некоторое время, я решил, что моя задача по смене обстановки выполнена, и я могу вернуться к себе.

Когда я зашел в купе, Фёдор уже не спал. Он лежал на спине, хмурый, закинув руки за голову, и о чем-то напряженно думал. Как ни странно, после сна он выглядел еще более потрепанным и уставшим, чем когда я впервые увидел его на перроне. Увидев меня, он коротко кивнул, словно говоря «ты вошел, и я тебя вижу», а потом опять перевел взгляд в потолок, вернее, на полку, которая была над ним.

Я решил, что раз мой попутчик не спит, самое время перекусить. Я достал копченую колбасу, хлеб, пару помидоров, бутылку кваса и пластиковую тарелку. Складным ножом нарезал все, что должно было быть нарезано, и принялся складывать бутерброды. Фёдор бросил взгляд в мою сторону.

— Приятного аппетита, — сказал он.

— Бутерброд будешь? — спросил я, протягивая ему то, что предлагал.

— Нет, спасибо, — он отрицательно помотал головой. Потом подумал пару секунд и сказал, без колебаний тоже перейдя на «ты»:

— Хотя, давай.

Он сел на своей полке и взял предложенную мною еду.

— А у меня сухари есть. И сыр. Будешь? — спросил он, и, не дожидаясь моего ответа, не выпуская из правой руки бутерброд, левой подтянул к себе рюкзак, открыл его и начал рыться, чтобы извлечь из его глубоких недр на свет Божий большую непочатую пачку сухарей с маком, упаковку нарезанного сыра и пакет с влажными огурцами, видимо, тщательно вымытыми перед поездкой.

— Ого, огурцы? Я ж вроде не брал. Баба Зина что ли сунула…

Дальше мы обедали в молчании. Фёдор хрустел огурцом и время от времени поглядывал на меня. Я ничего не говорил. Если он хочет что-то сказать, пусть говорит, я в принципе уже и не против пообщаться, но первым начинать разговор желания у меня не было.

Доев огурец, Фёдор достал из рюкзака электронную сигарету и начал вертеть ее в руках.

— Курить охота, — сказал он. — Ты сам-то куришь? Ничего, если я тут сигареткой побалуюсь?

— Здесь нельзя, — ответил я, — но я не против. Кури, если хочешь. Только окно открой.

Фёдор с готовностью открыл окно, сел на место и затянулся.

— Электронка… — довольно сказал он, выдыхая дым. — Вещь. Выручает. Так я обычные курю, а эту в поездки беру. Не знаю, как бы я без нее. Так ты сам-то куришь или нет?

— Бросил.

— Давно?

— Год назад.

— А долго курил?

— С института.

Он с уважением посмотрел на меня:

— Ну, ты мужик. А сейчас как, тянет еще или уже нет?

— Не тянет почти. Иногда только бывает, как будто не хватает чего-то. Вот сейчас когда на перрон а Тригорске выходил, чувство такое появилось, как будто что-то нужное в купе оставил. — Я усмехнулся.

— Понимаю, — улыбнулся Фёдор. — Курить бросил, а руки всё еще помнят.

— Ничего, и они скоро забудут.

— Я бы тоже бросил, но где тут… То одно, то другое… — он вдруг пристально посмотрел на меня, словно оценивая, стоит ли начинать со мной разговор про эти его «одно и другое» или не стоит. Фёдора явно что-то тревожило, и если вначале он не был настроен на общение, то сейчас после короткого сна и скромного обеда он, похоже, ощутил в себе настойчивое желание поговорить.

Я ждал. Пусть сам решает, рассказывать мне или нет то, что ему нужно рассказать. Любопытством я не страдаю и никогда не лезу человеку в душу. Но если ему действительно нужно поделиться, то лучше это сделать сейчас, со мной, случайным попутчиком, с которым он больше никогда не увидится.

Что происходит с нами, когда мы делимся тем, о чем невозможно молчать? Хотим получить совет? Услышать чужое мнение? Получить поддержку? Я вспомнил сказку о человеке, который узнал страшную тайну о правителе своей страны. Тайна была настолько жуткая, что он никому не мог об этом рассказать, даже самым близким. Но, естественно, когда чего-то делать нельзя, то этого очень хочется. Поэтому, когда этот человек уже больше был не в силах терпеть, он в один прекрасный день вышел в открытое поле, вырыл ямку, высказал всё туда, в земное отверстие, и сразу почувствовал невероятную легкость. Кстати, психологически он поступил правильно, когда эту ямку еще и закопал. Так он символически передал свой секрет земле и перестал быть его хранителем. Правда, потом на этом месте выросла тростинка, из которой сделали дудку, и она уже раструбила всем эту страшную тайну, но к нашей истории это уже совсем никакого отношения не имеет.

Фёдор открыл окно и закурил. Потом подумал немного, взглянул на меня, еще подумал, и, похоже, все-таки решился на разговор.

— Баба Зина, значит, огурцы положила, — начал он издалека. — Когда только сунуть успела? Я и не заметил. В спешке собирался, чуть на поезд не опоздал. — Он помолчал немного, глядя в окно. — Наши часто у бабы Зины останавливаются, у нее свой дом, поэтому дешевле выходит, чем в гостинице. Начальник наш очень экономить любит. Жадный, с деньгами расстается, как будто от себя отрывает. Ему эта экономия часто боком выходит, да только жизнь его не учит ничему. — Фёдор вздохнул, видимо, вспомнив все несправедливости, учиненные начальником, а потом продолжил: — Мы часто в Тригорск ездим, город хоть и небольшой, но завод здесь серьезный, и без наших наладчиков тут никак. Я-то сам первый раз в командировку туда поехал, на три дня. Думал, начальник далеко, поработаю, особо не напрягаясь. Не вышло, — он усмехнулся.

— Загрузили?

— Не то слово. Отработал от и до, и даже после. Знаешь, а мне вот даже нравится, когда работа так построена, когда у клиента интерес есть. А то приедешь, бывает, на завод, встречаешься с людьми — а там не нужно никому ничего. Так, наладчик, то есть я, вроде приехал для галочки, а что он там делает, как потом с этим работать — это уже неинтересно, потом по ходу разбираться будут. А здесь, в Тригорске, не так. В общем, поработать пришлось. Но за это я решил вчера вечером себе заслуженный отдых устроить. Ребят с завода позвал, с которыми познакомился. В ресторанчике местном сели, заказали разного. Ну, я тебе скажу, шашлык там просто шедевр! Да и салаты хороши, и пива разливного много на выбор, я даже не ожидал. В общем, будешь в Тригорске, зайди в «Сытого батю», не пожалеешь. Там такая кухня, что ради нее и специально приехать можно.

Фёдор мечтательно прикрыл глаза, всем своим видом подтверждая, что еда в «Сытом бате» оставила о себе самые лучшие воспоминания.

— Короче, сидим там с ребятами, хорошо так сидим. А с нами еще девушка была, Вика. Симпатичная, я с ней еще в первый день на заводе познакомился. И она, знаешь, такая, без особых принципов, я это сразу понял. И вот с одной стороны вроде она у клиента работает и по-хорошему лучше бы держаться с ней на расстоянии, но с другой стороны… Я свободный, она свободная, мы не на работе — так почему бы не добавить вечеру огонька?

Я смотрел на Фёдора. Он уже не выглядел тем сонным, измотанным пареньком, которого я встретил на перроне. Воспоминания о вчерашнем вечере, о вкусном шашлыке, хорошем пиве и приятной девушке Вике словно вернули ему часть той правильной энергии, которой ему так не хватало.

— Пятница, вечер, шашлык, пиво, девушка рядом приятная… Короче, я в ней не ошибся, и вечер красиво закончился у нее дома. — Фёдор немного помолчал. Судя по его довольному виду, сейчас он в своей памяти вернулся к приятным минутам с Викой. — Ладно. Время провели хорошо, смотрю на время: два часа ночи. Значит, уходить пора, мне же с утра на поезд. Она отпускать не хотела, говорит: «У меня переночуешь, а утром зайдешь к своей бабе Зине, вещи заберешь и сразу на вокзал». Я бы, может, так и сделал, только перед бабой Зиной неудобно стало. Она такая бабуля душевная, вдруг ночью проснется — меня нет, она волноваться будет. Я уже к тому моменту почти трезвый был и при мыслях о бабе Зине подумал, что лишние переживания ей ни к чему.

— Значит, не остался у Вики?

— Не, не остался. Пошел к себе. Тригорск городок маленький, его за пару часов медленным шагом весь обойти можно, там всё рядом. Адрес в телефон забил и пошел. Да я и раньше, пока вех этих приложений не было, на местности всегда быстро понимал, что к чему, стоило один раз по дороге пройти или проехать — я ее уже всю моментально запоминал, такая вот у меня черта, даже дар, можно сказать. Значит, иду я, темнота, фонари светят один через пять, да и те еле-еле, дороги не видно почти. На улице ни души, люди спят, птицы спят, даже бродячей собаки ни одной не встретил, хотя днем их полно на каждом углу. И только я один такой, неприкаянный, бреду по улице и мечтаю о том, как выставлю будильник и завалюсь спать. Ночь тихая, и в какой-то момент я понимаю, что она даже слишком тихая какая-то стала. Звуков ни одного, хоть бы какой захудалый сверчок стрекотать начал — так ведь нет! Я остановился, прислушался — вообще ничего. Знаешь, ночью всё равно где, хоть в самой глухой деревне все равно звуки какие-то есть, а тут тем более город, но вообще как будто выключили всё. Я даже напрягся слегка, думаю: может, выпивка паленая была, и я вдруг оглох? Потом только сообразил, дурак, что звук своих шагов-то я прекрасно слышал.

Фёдор немного помолчал, потом энергично помотал головой, словно это могло помочь ему избавиться от неприятных мыслей, и затем продолжил:

— Ну, когда я понял, что со слухом у меня всё в порядке, выругался на радостях и пошел дальше. И знаешь, так странно звук собственного голоса тогда прозвучал в этой полной тишине — словно и не я это только что сказал. Ладно. Иду и чувствую, как будто воздух гуще стал, представляешь? Знаешь, такое бывает, когда идешь по дну реки или моря, чувствуешь воду, как она сопротивляется, какая она тяжелая. Здесь, конечно, не так всё было, воздух не вода, но по ощущениям похоже. Будто я иду вперед, а воздух как бы не пускает, словно задержать меня хочет, и надо усилия приложить, чтобы сквозь него идти. Очень странно это было, скажу я тебе, никогда раньше такого со мной не случалось.

Я неопределенно покачал головой, чтобы просто показать, что я внимательно его слушаю и осознаю необычность происходящего.

— Но как бы там ни было, воздух там или не воздух, домой-то мне надо! Дошел кое-как до места, до калитки пара шагов осталась. Я же сказал, что у бабы Зины дом свой, а не квартира?

— Сказал.

— А, ну вот, свой дом, значит. В общем, подхожу к дому, а у нее свет горит. Я удивился: поздно ведь уже, третий час, она до такого времени и не засиживается никогда, телевизор посмотрит и часов в одиннадцать уже на боковую. Я пока шел, вообще не сомневался, что она спит давно, думал, сейчас приду по-тихому, лягу и всё, а тут свет горит. Неужели, думаю, ждет меня, волнуется? Мне, честно сказать, стыдно немного стало, я там пью, гуляю, а пожилой человек из-за меня не спит. Калитку открыл тихонечко, зашел во двор, запер ее за собой. Иду к двери, по дороге смотрю в окно — баба Зина за столом сидит, меня не видит. И тут я замечаю, что в комнате она не одна, рядом с ней мужик какой-то на стуле сидит, спиной ко мне, в рюкзаке роется. Вот тут я сильно удивился. Чтобы к бабе Зине да ночью кто-то пришел? Не в том она возрасте, чтобы гостей в такое время принимать. Может, у соседей случилось что? Или родственник какой внезапно приехал? Ладно, думаю, чего гадать, сейчас зайду и всё узнаю. Короче, подхожу к двери, стучу, тихо так стучу: неудобно как-то среди ночи в дверь со всей силы тарабанить. Жду — ничего. Не слышит, наверное. Я погромче постучал:

— Баба Зина, открой! Это я, Фёдор!

А мне с того места, где стою, через окно хорошо видно что там, в доме, происходит. Смотрю — баба Зина встала и к двери идет. Подошла, но открывать не торопится.

— Открывай, баб Зин!

И тут она из-за двери как на меня закричит:

— Это что за хулиганье там бродит по ночам? А ну, негодник, пошел отсюда! Ходит в неурочный час, народ дергает. Ишь ты, кто такой, открывать тебе? Иди, давай, отсюда!

Скажу тебе, очень я тогда удивился, не думал, что она может так орать. Она всегда тихая улыбчивая, спокойная, а тут раскричалась, как баба базарная, вообще на нее не похоже. Да еще пускать меня не хочет. Я же сказал, что это я! Она что это, нарочно делает, чтобы проучить меня за то, что пришел поздно? А она в это время мужику тому громко, так что и мне слышно было, говорит:

— Слышь, милок, пойди шугани этого хулигана, да как следует, чтоб в следующий раз неповадно было ночью по чужим дворам шастать!

Тут я вообще растерялся. Это что ж такое происходит? Смотрю — а этот мужик встал со стула и к окну направился, чтобы посмотреть, кто это там к бабе Зине пришел. И что-то в его лице знакомое вижу… Причем не просто знакомое, а что-то тревожное такое, будто если я узнаю, то совсем не обрадуюсь. Я смотрю на него, смотрю, пытаюсь вспомнить, где я мог его видеть…А когда понял, кто это, внутри у меня словно оборвалось что-то, и холод страшный изнутри охватил всего. Знаешь, кто это был?

Фёдор снова замолчал, но не для того, чтобы выдержать театральную паузу. Он явно собирался с духом, чтобы сказать то, что было нужно сказать.

— Конечно, не знаешь.

Я молча ждал.

— Я. Я это был.

Он сказал это таким странным, изменившимся голосом, что я вздрогнул.

Фёдор с силой затянулся, а потом левой рукой порывисто провел по лицу, словно старался стряхнуть с себя воспоминание.

— Можешь верить, можешь не верить. Говорю, как всё было. Смысла врать тебе у меня никакого нет. Если честно, вот вспоминаю сейчас всё это, и самому не верится. Сам себя увидел… Это как такое вообще… — Он замолчал и покрутил рукой в воздухе, словно это могло помочь ему поймать нужные слова, чтобы выразить свою мысль, но они никак не приходили. — Ну да ладно. Короче, стою я там, перед домом, и смотрю на самого себя, не в зеркале, не на фото, а вживую. Это ж рехнуться можно. Но мысль, что у меня с головой что-то не в порядке, пришла ко мне позже, а тогда я вдруг просто перестал думать. Голова стала пустая, мысли кончились, просто стою и смотрю, как он к окну идет. Это я сейчас долго рассказываю, а на самом деле это всё длилось пару секунд, ты же понимаешь. Но даже этих секунд мне вполне хватило, чтобы хорошо рассмотреть того, кого я там увидел. Чем угодно поклянусь, что это точно был я, никакой ошибки. Скажу больше — он и одет был в ту же футболку, как и у меня. Нет, не в эту, — сказал он, заметив мой взгляд. — Я свою на заказ делал, такой надписи ни у кого больше нет, поэтому ошибиться я никак не мог. Я ее потом в рюкзак спрятал поглубже, с глаз долой. Вот как на духу говорю: страшно доставать ее. Думаю, посмотрю и опять вспомню, как этот… ну вот тот, который тоже я, в ней ко мне навстречу идет…

Он замолчал и с тревожным ожиданием взглянул на меня. Я понял, что именно сейчас ему очень надо знать, что я обо всем этом думаю. Не скажу, что мне приходится часто выслушивать такие истории, но в жизни бывало всякое, и в какой-то момент я пришел к мысли, что когда сталкиваешься с чем-то на первый взгляд необъяснимым, то сразу безоговорочно верить в это зачастую весьма опрометчиво, но допустить какие-то необычные события вполне можно. Ведь жизнь не так определенна, как кажется на первый взгляд. А еще я в его глазах ясно увидел страх от пережитого и опасение того, что его не воспримут всерьез. И хотя я почти не знал этого человека, к этому моменту я почти не сомневался, что он говорит правду. Поэтому просто, без лишних слов, я кивнул и твердо сказал, глядя ему в глаза:

— Понимаю.

— Значит, веришь? — встрепенулся Фёдор.

— А почему бы не поверить, мы много чего о жизни не знаем. Если с нами чего-то не случалось, то не значит, что этого вовсе не может быть. И реальность наша штука относительная. Когда начинаешь задумываться, то очень сильно ощущается зыбкость этого мира, — сказал я.

— Вот за это спасибо, — сердечно сказал мой попутчик, — а то я хоть и знаю, что вижу тебя и больше не увижу, но очень не хочется, чтобы ты, даже пусть и чужой мне человек, решил, что я умом тронулся.

— Говорят, сумасшедшие никогда таковыми себя не считают, и, значит, пока у человека есть сомнения в собственном разуме, он вполне вменяем, потому что способен рационально мыслить.

— Что ж, логично. Нет, реально спасибо тебе, от души, мне прям сразу полегчало так. А то, представляешь, какой это груз, вот это вот всё…

Фёдор положил сигарету на стол, схватил меня за руку и с чувством ее пожал. Я этого не ожидал и не знал, как реагировать.

— Нет, реально спасибо, — повторил он. — Просто вот… — Он махнул рукой, и не закончил фразы. Потом снова взял сигарету и затянулся. — Короче, что было дальше: стою я, смотрю на этого, а он пока меня не видит. И вдруг в моей пустой голове первая мысль ярко так вспыхивает, что еще секунда — и он увидит меня, и когда наши взгляды встретятся, случится что-то страшное, невообразимое, такое, о чем и помыслить невозможно. А за этой мыслью вспыхивает вторая, что то, что я вижу в окне, это вовсе не наш мир. И баба Зина не баба Зина, и все ее эти вещи в комнате только похожи на настоящие, а на самом деле это все, как бы сказать, блеф. Имитация. Словно всё, что там, в окне, только притворяется нашим миром.

Фёдор поёжился.