Наследница

— Здравствуйте, гражданин участковый. Решили все-таки со мной познакомиться?

Милиционер несколько опешил от прямоты вопроса. Видно привык, что перед ним все заискивают.

— Точно так. Местный участковый Мураков Сергей Валерьянович. Разрешите ваши документы, гражданин.

— Сейчас схожу за ними. В пиджаке лежат. Мигом обернусь.

Вместо приглашения пройти в дом, я оставил ошарашенного участкового стоять во дворе, а сам, развернувшись, неторопливым шагом пошел к двери.

Это было сделано мною специально, чтобы не только показать уверенность в себе, но и дать ему понять, что я не простой человек. Трудовая книжка на имя Василия Ивановича Бойко, с печатью, но без фотографии у меня действительно лежала в пиджаке, так что я сказал сущую правду. Достал ее, вложил червонец. Вернувшись, протянул документ участковому, который теперь смотрел на меня злыми глазами. Непонятный тип, который не только не лебезит перед властью, а, наоборот, ведет себя нагло. Тут что-то не то!

— Гражданин, а это что такое? — и милиционер, придав себе суровый вид, глазами показал на деньги. — Взятка?

— Ах, это! Да как вы могли так подумать! Это просто закладка и нужна она для того, чтобы документ открывался в нужном месте. Знаете, очень удобно. Я вам ее дарю. Берите, берите. Дарю от всей души.

Жил участковый, как все. Старался никуда не лезть, и даже когда начальство сильно прижимало, по большей части старался отписками отбиться. Брал взятки, большую часть отдавал начальству, а остальные оставлял себе на прокорм. Семью-то кормить надо, трое детей, как ни как. Вот только местным бандитам он не смог отказать, им ведь бумажки без надобности, сделай, как сказано и доложи.

Впрочем, Сергей Валерьянович не только умел брать деньги с домохозяек и мелких лавочников, но и думать, да и за шесть лет службы в милиции опыта поднабрался, поэтому сумел понять, что этот парень с жестким и наглым взглядом, далеко не прост, а значит, надо сворачиваться и уходить. Сделав такой вывод, милиционер забрал червонец, затем отдал документ.

— Василий Иванович, не забудьте зайти и зарегистрироваться. Сами знаете, такие правила.

— Всенепременно, Сергей Валерьянович. Вот только выберу время, так сразу и зайду. Всего вам хорошего.

— До свидания.

Визит участкового дал мне понять, что воры все-таки сели на крючок, а значит, скоро ко мне заявятся незваные гости, поэтому я решил отложить свой поход к Сашеньке. Хруст и Гвоздь появились у меня спустя полтора часа. Они постучали в дверь, когда уже почти стемнело.

— Кто там?

— Свои, Старовер, свои.

Отперев дверь, я отступил назад, держа руку с оружием за спиной. Воры вошли и быстро пробежали глазами по сторонам. Вот только много рассмотреть при тусклом и неровном свете керосиновой лампы у них не получилась, так как треть моей комнаты пряталась в темноте. Стоило Панкрату закрыть дверь, как я сказал:

— Садитесь, гости дорогие. Кто на кровать, кто на табуретку. Извиняйте, но другой мебели у меня нет.

Только воры расселись, как Хруст резко сказал: — Ты, Старовер, пушку-то убери. Мы к тебе не разборки пришли устраивать, а по делу.

— Кто вас знает? — при этом засунул кольт за ремень, за спиной, потом, словно недоуменно, спросил. — Что за дела у вас такие срочные, что на ночь, глядя, пришли?

— Ты дурака не строй, сам знаешь, по какому делу пришли, — усмехнулся Гвоздь.

Под мощным телом Хруста жалобно взвизгнули пружины кровати.

— Не нависай, Старовер. Не люблю. Вон хоть на стол присядь. Ежели разговор долгим получиться, чего столбом торчать.

Я присел на стол: — Так мы, вроде как, все в трактире порешали.

— Мы тут покумекали между собой и решили еще раз это дело обговорить, — начал разговор Гвоздь. — Сам понимаешь, Старовер, ты для нас человек новый, к тому же не вор.

— Вы и так это знали. Что изменилось? — я сделал недоумевающее лицо. — И ли вы своему менту сильно верите?

— Не то, чтобы верим, но у него глаз наметан, да в людях, не раз убеждались, разбирается. Вот он и сказал, что ты человек, вроде как, серьезный, — сделал окончательное заключение Хруст.

— Слушай, а с чего тебе такую кликуху дали? — спросил я Хруста чисто из интереса.

— Я бью, а у других челюсти хрустят, — усмехнулся вор.

— Слушай, Старовер, ты не темни, дай нам расклад полностью, а то я начинаю думать, как и Крест, что ты играешь краплеными картами, — пытался дожать меня Гвоздь.

Я придал себе вид мучительного раздумья, с минуту тер подбородок, потом словно решившись, заговорил:

— Ладно. В том сейфе лежат денежки одного комиссара. Вот только он — раз! — и помер, а рыжье осталось. Ключи не нашли, после чего сейф отволокли на склад, где он до сих пор лежит. И пока его не вскрыли большевики, сам собираюсь его распотрошить.

— А где он, так и не скажешь?

Я уже понял, что воры решили подписаться под это дело. Вот только если они в последний момент узнают, что он в Кремле, могут сдать назад. Скажут, что ты нас не предупредил, а там вон какая охрана, там каждый второй чекист, да мало ли что еще придумают.

«Действительно, лучше сейчас решить этот вопрос».

— Ладно, думаю, сказать можно, — я выждал какое-то время, потом сказал. — В Кремле.

Воры переглянулись. Гвоздь даже головой в избытке чувств покрутил, а Хруст поморщился, словно лимон надкусил.

— Это ты серьезно? — спросил Хруст.

— Вполне. Ну, так как?

— Ты сказал, что работать придется днем. Это как? — снова спросил меня Гвоздь.

— Как сказал, так и есть. Пройдем в Кремль по пропускам и вскроем сейф.

— Погоди! Ты берешь с собой только Гвоздя? — вдруг задал вопрос Хруст.

— Я же сказал, что мне нужно вскрыть сейф. Чего тут непонятного?

— Да все понятно, — буркнул Гвоздь. — Только как-то все у тебя гладко получается, а там же охрана, да и чекистов хватает.

— Ну и что? Зато будешь первым медвежатником, который взял сейф в Кремле. Будет чем перед братвой похвалиться!

Воры переглянулись. Им явно хотелось подумать, а может даже и отказаться от этого тухлого дела, вот только они сами пришли, да и показать слабину перед приезжим не хотелось. Впрочем Хруст ничего не решал, сейчас все зависело от медвежатника, поэтому он скосил глаза на Гвоздя, а когда тот, задумавшись, не среагировал, спросил меня:

— Когда думаешь идти на дело?

— Да хоть завтра, — спокойно сказал я.

— О, как! — удивился, причем с явным неудовольствием, Хруст, которому явно хотелось отыграть все назад.

— Решил, пойду на дело! Проверю свой фарт! — Гвоздь резко вскочил со своего места и азартно взмахнул рукой. — Старовер, накинешь еще пять косых?!

Словно в азарте, я повторил жест медвежатника, махнув рукой: — Будь, по-вашему!

Когда мы с Гвоздем подошли к назначенному месту встречи, нас там уже ожидал Зворыкин и Власов. Поздоровались. Владимир передал свой паспорт и пропуск вору. Тот внимательно их просмотрел, потом сунул их в карман. Он явно нервничал. Заметив мой взгляд, ничего не сказал, только криво усмехнулся. Власов пожелал нам удачи, и мы пошли.

Сегодня утром я получил немало удовольствия, глядя на удивленные лица своих компаньонов, а потом на меня посыпались вопросы, словно из рога изобилия. Как? Нашел? Когда? Объяснять толком ничего не стал, просто сказал, что мне повезло. Естественно, что мне никто не поверил, но мне было все равно. Пусть будет одной загадкой больше.

Когда мы подошли к кремлевским воротам, Гвоздь сумел взять себя в руки и уже выглядел спокойно. На складе нас встретил Федор. Гвоздь только кивнул ему головой и сразу направился к сейфу. Минут пять ходил вокруг железного ящика, то погладит его, то постучит по нему, то хмурится, то согласно кивнет, словно соглашаясь сам с собой. Я, как обещал, остался с ним, а Зворыкин, вместе с Федором, пошли делать вид, что оценивают возможные разрушения в исторических зданиях. Наблюдать за Гвоздем было довольно интересно, хотя бы потому, что мне никогда не доводилось видеть взломщика сейфов в деле. После осмотра он скинул пиджак, засучил рукава, потом достал и неторопливо разложил свой инструмент. Первый замок он открыл относительно быстро, зато со вторым пришлось долго повозиться. За четыре с половиной часа напряженной работы, он дважды переводил дух, вытирал пот с лица, пил воду и отдыхал около десяти минут. За это время медвежатник не сказал ни слова, но при этом довольно часто шевелил губами, может он ругал сейф, а может, уговаривал его поддаться.

Спустя два часа пришли Федор с Петром, и сели рядом со мной. Взломщик никак не среагировал на их приход.

Наконец под сверлом, (а оно было уже третье по счету) что-то явственно хрустнуло, Гвоздь сразу замер, отложил дрель, взялся за ручку сейфа, потянул на себя, внутри что-то скрежетнуло, дверь чуть поддалась, но так и не открылась. Медвежатник нахмурился, рванул что есть силы, раздался металлический хруст, после чего тяжелая дверь приоткрылась на треть. Гвоздь облегченно выдохнул из себя воздух и его напряженное, закаменевшее лицо сразу разгладилось. Только сейчас он повернулся к нам.

— Принимайте.

— Мастер. Молодец, — мы со Зворыкиным не скупились на похвалы, а вор с достоинством принимал наши похвалы. Его блестящее от пота лицо прямо светилось радостью.

— Повезло, — вдруг неожиданно сказал медвежатник и уже под нашими вопрошающими взглядами пояснил, что этот сейф очень старый и сделан из мягкого металла, а будь это настоящая сталь, то неизвестно, сколько на его взлом ушло времени. Затем Гвоздь медленно собрал инструмент в саквояж, не удержавшись, бросил любопытный взгляд на приоткрытую дверцу сейфа.

— Ну, че, так и не покажете? — все-таки не удержался он от вопроса.

— Как договаривались, — ответил ему я.

Медвежатник не мог заглянуть в сейф, было одним из пунктов моего договора с ворами. Мне не хотелось плодить лишние слухи, а то, что Гвоздь по пьяному делу расскажет своим подельникам о его содержимом, у меня не было ни малейшего сомнения.

— Ладно, пошли.

Медвежатник взял свой саквояж с инструментом, чуть кивнул головой Зворыкину и Федору, после чего мы вышли с ним со склада. Часовой у ворот проверил наши пропуска, заставил Гвоздя открыть саквояж. Курсант, небрежно перебрав инструмент, после чего пропустил нас. Выйдя из ворот, мы направились к стоящему недалеко извозчику, в пролетке которого нас ожидал Власов. Он забрал у медвежатника пропуск и документы, выписанные на его имя, после чего передал ему бумажный пакет.

— Тут все, как мы договаривались. Часть деньгами, часть золотом. Смотри сразу, чтобы потом у нас не было разногласий, — сказал я Гвоздю.

Взломщик развернул пакет, потом быстро пробежал пальцами, перелистывая червонцы в одной из денежных пачек, покрутил перед глазами один из стограммовых слитков золота, кивнул, дескать, без претензий, после чего, без особого уважения, сунул пакет в свой саквояж с инструментами. Я думал сейчас он кивнет нам и пойдет, но оказалось, что Гвоздь не чужд романтического настроя. Неожиданно он повернулся в сторону Кремля и с каким-то неподражаемо-счастливым выражением лица несколько минут смотрел на кремлевские стены и только потом повернулся ко мне.

— Фартовое дельце, ты мне, Старовер, подкинул. Порадовал. Ну, бывай, бродяга.

— Бывай, Гвоздь.

Когда вор отошел подальше, я спросил: — Как договаривались, Владимир Михайлович?

— Как договаривались, — повторил он. — Буду ждать.

Глава 6

Вернувшись обратно на склад, я застал бывшего следователя по особо важным делам с ошеломленным лицом.

— Что такое, Петр Сергеевич? Сейф пуст?

— Понимаете, это что-то невообразимое. Мне в своей жизни никогда не доводилось видеть сразу столько золота, господа. Даже когда мы брали «черных» ювелиров.

— Много, это не мало. Радоваться надо, а не сидеть с непонятным видом, — но стоило мне заглянуть в сейф, как при виде его содержимого я чисто автоматически присвистнул, хотя у меня никогда не было подобной привычки. Железный ящик был действительно набит золотом под завязку. На трех верхних отделениях плотно, ровными рядами, лежали белые полотняные мешочки, по форме напоминающие колбаски. Достав один из них, я развязал веревочку, стягивающую горловину. Царские золотые десятки. В двух нижних отделениях малую часть пространства занимали какие-то бумаги и паспорта, а большую — картонные коробки, в которых лежали вперемешку мужские и женские ювелирные изделия. Кольца с драгоценными камнями, перстни, золотые браслеты, серьги, бриллиантовые ожерелья. Причем часть из них были упакованы в фирменные футляры, обтянутые сафьяном и кожей, на которых стояли клейма известных ювелиров. У меня за спиной послышалось чье-то сопение. Я оглянулся, это Федор стоял у меня за плечом, но при этом кроме обычного любопытства на его лице ничего не было написано.

«Бессребреник, что ли? — удивился я про себя, а сам спросил с подвохом: — Ну как, Федор Николаевич, нравится?»

Тот пожал плечами и сказал почти равнодушно: — Красивые вещички.

Вот только в его тоне не было восторга, да и в глазах не загорелся огонек алчности. Судя по всему, бывший филер просто решил согласиться со мной. Кротов, как я заметил за время нашего знакомства, был словно отстранен от окружающего его мира и оживал только тогда, когда они вместе с Петром Сергеевичем Зворыкиным начинали вспоминать старые уголовные дела, в которых когда-то принимали участие. Зворыкин, когда я его спросил о Федоре, подтвердил мое мнение, затем высказал свое предположение о том, что бывший филер самым натуральным образом чахнет, скучая без своей прежней работы.

Мы разложили содержимое сейфа в два дорожных саквояжа, теперь осталось только дождаться наступления темноты.

Самый первый вариант, который мы начали рассматривать после того, как убедились, что охрана до сих пор, пусть и без особой строгости, но все же проверяет наши документы и носильные вещи, представлял собой элементарную переброску золота через кремлевскую стену. Спустим саквояжи на веревках, а Власов их заберет. Вот только с ним были определенные сложности, так как надо было изучить маршруты часовых на стенах, чтобы выбрать подходящее место и время, но несмотря на то, что это могло затянуть нашу операцию на пару суток, у нас были неплохие шансы, что все пройдет гладко. Естественно, что первым делом мы обратились к Кротову, как к местному старожиле, вдруг что-то посоветует или подскажет.

Он нас какое-то время слушал и даже отвечал на заданные вопросы, но при этом, как я заметил, вид имел какой-то отстранённый и задумчивый. Через какое-то время мы узнали причину его непонятного поведения, но при этом я думаю, что мне бы он ничего не сказал, зато ради Петра Сергеевича был готов расшибиться в лепешку. Как человек, живущий своим прошлым, в разговорах со Зворыкиным он отводил душу, просто жил этими разговорами.

Как оказалось, в самые первые дни своего появления в Кремле, бывший филер сошелся с одним из монахов Чудово монастыря. Монахи к тому времени уже знали, что доживают в Кремле последние месяцы и готовились к переезду. Кротов не сказал нам, что их подружило, но перед самым отъездом тот рассказал, а затем и показал ему подземный ход, проходящий под Троицкой башней и выходящий наверх в Александровском саду, причем не прямо на поверхность, а через канализацию. После того как монах доверил эту тайну Федору, он добавил, что кроме него об этом ходе никто не знает. Сначала бывший филер к ходу никакого интереса не проявил, но в какой-то момент ему захотелось посмотреть, что и как там под землей.

— Взял я фонарик и спустился в лаз. Нет, не подумайте, не сокровища меня привлекали, нет. Просто стало интересно: как там, под землей? Сначала была только темнота, да еще своды, нависшие над головой, давили, но к этому я быстро привык, вот только спустя какое-то время у меня на душе как-то неуютно стало. Тишина там мертвая стоит и вроде ничего не угрожает, а при этом холодок, сам по себе, по спине ползет. Я тут много всяких россказней наслушался, как о золоте, так и о тех, кто его стережет, а еще о призраках, вроде Черного монаха, который убивает каждого, кого не встретит. Вот только еще в тюрьме, в ожидании смерти, я понял одно: страшны не мертвецы, а живые люди. Вот только в тот момент я почувствовал… дуновение смерти, что ли. Еще появилось ощущение, словно я занес ногу над пропастью. Сделаю шаг, и все… Я развернулся и быстро пошел обратно, как вдруг за моей спиной раздались чьи-то шаги. Я еще больше ускорил шаг, но они все приближались. В тот момент мне даже показалось, что они звучат в десятке метров за моей спиной. Я не выдержал, резко развернулся и посветил вдаль фонариком. Там никого не было, но шаги раздавались все ближе и ближе, такие мерные, тяжелые. Тут уж страх обуял меня окончательно, я развернулся и помчался со всех ног к выходу. Какое-то время они еще были слышны, но потом раз и оборвались. Выскочил я наружу, лаз закрыл. Стою, а сердце колотиться так, что готово выскочить, а из груди хрип рвется и пальцы дрожат. Минут двадцать после этого я в себя приходил. С того дня даже рядом с этим местом стараюсь не проходить.

Выслушав рассказ, мы со Зворыкиным перебросились скептическими взглядами, но комментировать рассказ Федора не стали. Предупредил, и ладно.

К вечеру небо заволокло тучами и стоило на землю упасть сумеркам, как резко потемнело. Сидеть нам надоело, поэтому воспользовавшись моментом, мы, в сопровождении Кротова, отправились к месту, где начинался подземный ход. Только мы вышли, как нас окутала душная, липкая, предгрозовая жара. Никого не было, и только кое-где светились окна, да можно было различить темные фигуры часовых на стенах.

Дверь, с которой начинался вход в туннель, была закрыта съемной деревянной панелью и заставлена шкафом. Отодвинули шкаф, сняли фальшивую панель, затем попрощались с Кротовым, который должен был после нашего ухода все поставить на место. Включив ручные электрические фонарики, мы нырнули в темноту. От самого лаза вниз шли каменные ступени, которые привели нас в тайную палату с белокаменными сводами, по форме, представлявшей квадрат, метров пяти по диагонали. Шли осторожно, ощупывая каждый свой шаг лучами фонариков. Посредине стоял стол и две лавки. Обойдя все помещение, я так и не понял его предназначение, так как здесь даже не было креплений под факелы, зато на столе стоял подсвечник с двумя свечами. Я достал спички и зажег одну из них. Пламя вспыхнуло и сразу заколебалось, распространяя вокруг себя круг тусклого света, но его хватило чтобы увидеть в углу комнаты закрытый люк.

Подойдя к нему, я поставил саквояж на пол, потом ухватился за металлическое кольцо на крышке и с силой дернул. Люк распахнулся, и мы, в свете фонариков, увидели, идущие в глубину, ступени. На какое-то мгновение непроницаемая темнота в моем сознании превратилась в черный омут мертвой тишины, в глубине которого водятся страшные чудовища. В этот самый момент я понял состояние бывшего филера. Секунда, две — и я взял себя в руки.

«Уж кому-кому, а уж тебе в подобные сказки верить никак не положено. Вперед», — мысленно подтолкнул я сам себя, а затем шагнул на первую ступеньку, освещая ее фонариком. Оказалась, что верхняя палата соединяется сводчатым коридором, с еще одним, нижним, помещением.

«О нем, почему-то Кротов ничего нам не сказал, — с некоторым раздражением подумал я. — Страшилку рассказал, а об этом забыл».

По моим расчетам, сейчас мы еще глубже опустились под землю, и находились где-то, на глубине 8-10 метров, и теперь уже отсюда, из этой нижней палаты, начинался длинный, узкий и низкий тоннель, который вел под Троицкой башней в сторону Александровского сада. Арочный коридор подземного хода был выложен красным кирпичом, по которому кое-где бежали трещины, что вызывало определенную тревогу в нашем сознании. Так как наши фонари были слабые, поэтому мы больше светили под ноги, чем перед собой, и только иногда, когда лучи шарили по потолку или стенам, иногда мне начинало казаться, что низко висящий над головой свод вместе со стенами начинают сжиматься, надвигаясь на нас, и тогда я внутренне встряхивался, беря себя в руки. Вполне возможно, что на эти причуды сознания воздействовала мертвая, давящая на сознание, тишина и начавшая ощущаться нехватка кислорода, но при этом во мне жило ощущение азарта первооткрывателя. Мне доводилось бывать в джунглях, сплавляться по быстрым рекам, пробираться горными тропами, но именно такой опыт, путешествия под землей, был для меня первым, как в той, так и в этой жизни.

Наконец мы дошли до места, где дорога резко обрывалась. Сам Кротов не дошел до этого места, но о нем его, в свое время, предупредил монах. Здесь когда-то была деревянная лестница, которая со временем она пришла в негодность и обрушилась, поэтому спускаться в этом месте нам пришлось по веревке. Сначала Петр Сергеевич спустил меня по веревке, а следом саквояжи, после чего я уже помог ему спуститься.

Сейчас мы шли на глубине, как я прикинул в уме, тринадцати-пятнадцати метров. Здесь уже явно чувствовалась не хватка воздуха: кровь крохотными молоточками стучалась в виски, дыхание стало частым и свистящим. Нетрудно было догадаться, что подземный ход был соединен с кремлевскими стенами особыми отдушинами, в которых были скрыты вентиляционные трубы, но, судя по положению дела, за несколько веков большинство этих труб было засыпано или заделано строителями. От пола исходил теплый, слегка серный запах, какой всегда бывает в подземельях или шахтах на большой глубине. Нехватка воздуха выматывала нас физически, заставляя все больше чувствовать в наших руках тяжелый груз. Не знаю, сколько мы прошли в этом мраке, пропитанном мертвой тишиной, как услышали впереди какие-то непонятные, глухие звуки. Резко остановились и замерли. Первым делом у меня в голове мелькнула мысль о тяжелых шагах страшного невидимки, рассказанная Федором, но уже в следующую секунду стало понятно, что это звуки иного происхождения.

«Похоже, выход», — облегченно, и вместе с тем радостно, подумал я.

— Мы, похоже, недалеко от выхода, — тихо сказал, за моим плечом, Зворыкин, тем самым подтвердив мой вывод.

— Идемте, — так же тихо сказал я.

Пройдя еще несколько десятков метров, мы словно проломили невидимый барьер, вдохнув свежего воздуха полной грудью, правда, с привкусом тухловатой сырости. Пройдя короткий туннель, мы оказались перед металлической решеткой, за которой уже находилась канализация. Вонь была просто отвратительна.

«Деньги не пахнут. Согласен, они действительно не пахнут, они просто воняют самым отвратительным образом».

Места крепления решетки окончательно проржавели, и теперь та стояла только для видимости. Сдвинув ее, мы спустились в канализационный сток и быстро пошли к выходу, по, чавкающей под сапогами, жиже. Возвращение в реальный мир из мрачного подземного царства явно расслабило меня, иначе как можно объяснить, что моя хваленая интуиция не сработала, как и реакция на опасность.

— Вещи на землю! Руки поднять! — вдруг неожиданно и громко скомандовал кто-то невидимый. — Кто дернется — получит пулю!

В следующее мгновение нам в глаза ударил ослепивший нас мощный свет двух фонарей, и я никак не успел среагировать, только автоматически прикрыл рукой, от режущего света, глаза.