ХРОНИКА ОДНОЙ СМЕРТИ, ОБЪЯВЛЕННОЙ ЗАРАНЕЕ

Педро Викарио знал, что это неправда. “Он бывал при оружии, только когда надевал костюм для верховой езды”, - сказал он мне. Но, конечно же, он предвидел, что Сантьяго Насар может быть вооружен, когда принял решение отмыть честь сестры.

— Покойники не стреляют! — крикнул Педро Викарио.

В этот момент в дверях показался Пабло Викарио. Такой же бледный, как брат, но в свадебном пиджаке, и с ножом, завернутым в газету. “Если бы не это, — сказал мне Кристо Бедойя, — в жизни бы не понял, кто из них кто”. Клотильде Армента показалась позади Пабло Викарио и крикнула Кристо Бедойе, чтобы тот поторопился, потому что в этом городишке педиков только такой мужчина, как он, может не допустить трагедии.

Всё, что произошло начиная с этого момента, стало достоянием публики. Люди, возвращавшиеся из порта и привлеченные криками, стали располагаться на площади, чтобы наблюдать преступление. Кристо Бедойя спросил нескольких знакомых про Сантьяго Насара, но того никто не видел. У входа в Общественный клуб он столкнулся с полковником Ласаро Апонте и рассказал ему о том, что произошло чуть раньше у лавки Клотильде Арменты.

— Не может быть, — сказал полковник Апонте, — я же отправил их спать.

— Я только что их видел, у них ножи, какими свиней забивают, — сказал Кристо Бедойя.

— Не может быть, я отобрал у них ножи, перед тем как отправить спать, — сказал алькальд. — Должно быть, ты видел их до этого.

— Я видел их две минуты назад, и у каждого в руке был нож, каким забивают свиней, — сказал Кристо Бедойя.

— Вот черт, — сказал алькальд, — выходит, они вернулись с другими!

Он пообещал заняться этим немедля, но зашел в Общественный клуб — уговориться насчет вечерней партии в домино, а когда он вышел оттуда, преступление уже совершилось. Кристо Бедойя сделал тогда свою единственную смертельную ошибку: подумав, что Сантьяго Насар в последний момент решил позавтракать у нас, а уже потом переодеться, он направился к нам домой. Он быстро шагал берегом реки, спрашивая каждого встречного, не видел ли тот Сантьяго Насара, но никто его не видел. Кристо Бедойю это не встревожило — к нашему дому можно было пройти и другими путями. Проспера Аранго, гостья из столицы, умолила его зайти и сделать хоть что-нибудь для ее отца, умиравшего на веранде собственного дома, — мимолетное благословение епископа не помогло. “Я видела его, когда проходила мимо, — сказала мне моя сестра Маргот, — лицо у него уже было как у покойника”. Кристо Бедойя задержался на четыре минуты, чтобы оценить состояние больного, пообещал вернуться и принять срочные меры, но потерял еще три минуты, помогая Проспере Аранго перенести отца в спальню. Когда Кристо Бедойя снова вышел на улицу, он услышал отдаленные крики, и ему показалось, что где-то в стороне площади рвутся петарды. Он попытался бежать, но мешал плохо прилаженный к поясу револьвер. Завернув за последний угол, он со спины узнал мою мать, которая чуть не волоком тащила за собой моего младшего брата.

— Луиса Сантьяго! — крикнул он ей. — Где ваш крестник?

Моя мать с трудом повернула к нему лицо, залитое слезами.

— Ах, сынок, — ответила она, — говорят, его убили!

Так оно и было. Пока Кристо Бедойя искал его, Сантьяго Насар зашел в дом своей невесты Флоры Мигель, стоявший сразу за углом, возле которого Кристо Бедойя видел его в последний раз. “Мне даже в голову не пришло, что он может быть там, — сказал мне Кристо Бедойя, — у них никогда не вставали раньше полудня”. Таково было расхожее мнение — что всё семейство спит до двенадцати, повинуясь воле Наира Мигеля, признанного мудреца общины. “Потому-то Флора Мигель, у которой юность давно прошла, была свежа как роза”, - говорит Мерседес. На самом же деле двери их дома отпирались так же поздно, как у многих других, но вставали здесь рано и работали усердно. Родители Сантьяго Насара и Флоры Мигель давно договорились поженить детей. Сантьяго Насар признал этот договор еще подростком и намеревался исполнить, — возможно, потому, что к браку относился так же, как его отец, — чисто практически. Что до Флоры Мигель, то это была пышущая здоровьем девица, которой, однако, недоставало обаяния и здравомыслия, она уже перебывала подружкой невесты на свадьбах всех своих сверстниц, так что для нее родительское соглашение было спасительным выходом. Помолвка проходила необременительно, без формальных визитов и сердечных волнений. Свадьбу несколько раз откладывали, и, наконец, назначили на Рождество.

Флора Мигель проснулась в тот понедельник при первых гудках парохода епископа и почти сразу же узнала, что близнецы Викарио поджидают Сантьяго Насара, чтобы убить. Моей сестре-монахине, единственной, говорившей с нею после несчастья, она сказала, что даже не помнит, кто ей сказал. “Одно точно: к шести утра об этом уже знали все”, - сказала она. Но ей показалось немыслимым, чтобы Сантьяго Насара хотели убить, вместо этого она вообразила, что его намерены насильно женить на Анхеле Викарио, чтобы восстановить ее честь. Флора Мигель испытала острое унижение. В то время как полгородка ожидало епископа, она сидела в своей спальне и, плача от ярости, разбирала шкатулку с письмами, которые Сантьяго Насар посылал ей из колледжа.

Всякий раз, когда Сантьяго Насар проходил мимо дома Флоры Мигель, даже если там никого не было, он проводил ключами по металлической сетке на окнах. В тот понедельник она ждала его, держа шкатулку с письмами на коленях. Сантьяго Насар не мог видеть ее с улицы, зато она сквозь проволочную сетку увидела его приближение прежде, чем он провел по ней ключами.

— Зайди, — сказала она ему.

Никто еще, даже врач, не переступал порог этого дома в 6.45 утра. Сантьяго Насар только что оставил Кристо Бедойю в лавке Ямиля Шайума, и такое множество людей высматривало его на площади, — казалось непостижимым, что никто не увидел, как он входит в дом своей невесты. Следователь пытался найти хоть кого-то, кто видел бы это, с той же настойчивостью, что и я, — и столь же безуспешно. На полях 382-й страницы заключения следователь написал еще одну сентенцию красными чернилами: “Рок делает нас невидимыми”. Ведь это факт, что Сантьяго Насар вошел через парадную дверь на глазах у всех, ничего не сделав, чтобы его не увидели. Флора Мигель, зеленая от злости, ждала его в зале, в одном из своих платьев с нелепыми рюшками, которое надевала лишь в торжественных случаях, и сунула ему в руки шкатулку.

— Возьми, — сказала она ему. — И чтоб тебя убили!

Сантьяго Насар был до того ошеломлен, что шкатулка выпала у него из рук и письма, написанные им без любви, разлетелись по полу. Он попытался догнать Флору Мигель в спальне, но та захлопнула дверь и заперлась на задвижку. Он несколько раз постучал и позвал ее голосом, слишком требовательным для этого часа, так что сбежалось всё потревоженное семейство. Связанных кровным родством и узами брака, старых и малых, — их было не меньше четырнадцати. Последним вышел Наир Мигель, отец, — с крашеной рыжей бородой, в бедуинской джелабе, которую он привез со своей родины и в которой всегда ходил дома. Я видел его много раз, он был огромен и царственен, но, что поражало меня больше всего, так это мощь его авторитета.

— Флора, — произнес он на своем языке, — открой дверь.

Он вошел в спальню дочери, в то время как остальные члены семейства оторопело взирали на Сантьяго Насара. Тот, стоя на коленях, подбирал с пола письма и складывал в шкатулку. “Будто епитимью исполнял”, - сказали они мне. Наир Мигель вышел из спальни через несколько минут, сделал знак рукой — и семейство исчезло.

Затем он заговорил с Сантьяго Насаром по-арабски. “С первой секунды мне стало ясно, что он даже не понимает, о чём речь”, - сказал мне Наир Мигель. Тогда он спросил прямо, знает ли Сантьяго Насар, что братья Викарио ищут его, чтобы убить. “Он побледнел и настолько потерял самообладание — невозможно было представить, что он притворяется”, - сказал мне Наир Мигель. И согласился, что такое поведение выдавало не столько страх, сколько смятение.

— Тебе лучше знать, правы они или нет, — сказал он Сантьяго Насару. — Но в любом случае теперь у тебя только два пути: укрыться здесь, потому что этот дом — твой, или выйти с моим ружьем.

— Ни черта не понимаю, — сказал Сантьяго Насар.

Это было единственное, что он смог сказать, и сказал он это по-испански. “На мокрого птенца был похож”, - сказал мне Наир Мигель. Ему пришлось взять из рук Сантьяго Насара шкатулку, потому что тот не знал, куда ее девать, чтобы открыть дверь.

— Их будет двое против одного, — сказал ему Наир Мигель.

Сантьяго Насар вышел. Люди уже расположились на площади, как в дни парадов. Все видели, как он вышел, и все поняли: он уже знает, что его собираются убить, а он был в таком замешательстве, что не находил дороги к своему дому. Говорят, кто-то крикнул с балкона: “Не сюда, турок, не сюда — к старому порту!” Сантьяго Насар поискал, откуда голос. Ямиль Шайум крикнул ему, чтобы он укрылся в его магазине, и сам забежал внутрь — взять свое охотничье ружье, но не мог вспомнить, куда запрятал патроны. Со всех сторон Сантьяго Насару начали кричать, и он несколько раз метнулся из стороны в сторону, сбитый с толку множеством голосов. Было ясно, что он хотел войти в свой дом через дверь кухни, но, похоже, вдруг вспомнил, что открытой оставалась парадная дверь.

— Вон он! — сказал Педро Викарио.

Оба увидели его одновременно. Пабло Викарио снял пиджак, положил его на табурет и развернул свой нож, похожий на ятаган. Перед тем как выйти из лавки, оба, не сговариваясь, перекрестились. В этот момент Клотильде Армента вцепилась в рубаху Педро Викарио и закричала Сантьяго Насару, чтобы тот бежал, потому что его собираются убить. Этот крик был полон такого отчаяния, что заглушил все остальные. “Сперва он испугался, — сказала мне Клотильде Армента, — потому что не понимал, ни кто кричит, ни откуда”. Но, увидев ее, Сантьяго Насар тут же увидел и Педро Викарио, который оттолкнул Клотильде Арменту так, что она упала, и поравнялся с братом. Сантьяго Насар был меньше чем в пятидесяти метрах от своего дома и побежал к парадной двери.

Пятью минутами раньше, на кухне, Виктория Гусман рассказала Пласиде Линеро то, о чём уже знали все. Пласида Линеро была женщиной с крепкими нервами и не позволила себе внешне проявить тревогу. Она лишь спросила Викторию Гусман, сказала ли та что-либо ее сыну, и кухарка сознательно солгала ей, ответив, что ничего еще не знала, когда он спускался пить кофе. Дивина Флор, которая всё еще мыла пол в зале, в тот же самый момент увидела, как Сантьяго Насар вошел через парадную дверь и по винтовой лесенке поднялся в спальню. “Наяву пригрезилось, — рассказала мне Дивина Флор. — В белом костюме был и что-то держал в руке, я толком не разглядела, но мне показалось, что букет роз”. Так что, когда Пласида Линеро спросила у нее про сына, Дивина Флор ее успокоила.

— Поднялся к себе минуту назад, — сказала она.

Пласида Линеро тогда же увидела на полу конверт, но не сообразила его подобрать и о том, что говорилось в записке, узнала много позже, когда кто-то показал ей эту записку в сумятице трагедии. Через дверь она увидела братьев Викарио, которые бежали к ее дому с оголенными ножами. Со своего места она могла видеть их, но ей не был виден ее сын, бежавший к двери под другим углом. “Я подумала, они хотят убить его в доме”, - сказала она мне. Тогда она кинулась к двери и захлопнула ее. Она задвигала засов, когда услышала крики Сантьяго Насара и услышала страшные удары в дверь, но подумала, что сын наверху и с балкона своей спальни скандалит с братьями Викарио. Она поднялась наверх — поддержать его.

Сантьяго Насару нужна была лишь пара секунд, чтобы оказаться в доме, когда дверь закрылась. Он еще успел несколько раз кулаками ударить в нее и тут же повернулся, чтобы встретить своих врагов голыми руками. “Я испугался, когда увидел его перед собой, — сказал мне Пабло Викарио, — показалось, он вдвое больше, чем был на самом деле”. Сантьяго Насар поднял руку, отражая первый удар Педро Викарио, который тот нанес ему в правый бок прямым ножом.

— Сволочи! — закричал он.

Нож пробил ему ладонь правой руки и вошел в бок по самую рукоятку. Все услышали его крик боли:

— Ай, мама!

Педро Викарио выдернул нож свирепой хваткой мясника и нанес второй удар почти в то же самое место. “Странно, что нож выходил назад чистым, — заявил следователю Педро Викарио. — Я не меньше трех раз его ударил, а крови не было ни капли”. Сантьяго Насар скорчился после третьего удара, схватившись обеими руками за живот, жалобно замычал, точно теленок, и попытался повернуться к ним спиной. Пабло Викарио, который был слева со своим кривым ножом, нанес ему тогда единственный удар в поясницу, и сильная струя крови, хлынув, намочила его рубаху. “Кровь пахла как он”, - сказал мне Пабло Викарио. Трижды смертельно раненный, Сантьяго Насар снова повернулся к ним лицом, прислонился спиной к двери материнского дома и стоял без малейшего сопротивления, словно с одним желанием — помочь им добивать его поровну. “Больше он не кричал, — сказал следователю Педро Викарио. — Наоборот, мне показалось, что он смеется”. Тогда оба продолжили втыкать в него ножи прямо перед дверью — поочередно и с легкостью, — плывя по ослепляющей заводи, которая открылась им по ту сторону страха. Они не слышали, как закричал весь городок, ужаснувшись собственному преступлению. “Такое было чувство, будто на коне скачешь”, - заявил Пабло Викарио. Но оба тут же вернулись к реальности — они уже обессилели, а Сантьяго Насар, казалось, не упадет никогда. “Дерьмо, брат, — сказал мне Пабло Викарио, — не представляешь, до чего трудно убить человека”. Пытаясь покончить дело разом, Педро Викарио искал сердце, но искал он его под мышкой, там, где оно находится у свиней. В действительности Сантьяго Насар не падал потому, что они сами не давали ему упасть, пригвождая ударами к двери. Отчаявшись, Пабло Викарио горизонтальным рывком вспорол живот, и внутренности выбросило наружу, точно взрывом. Педро Викарио хотел сделать то же, но кисть его дрогнула от ужаса, и нож наискось взрезал бедро. Сантьяго Насар еще мгновение стоял, прислонившись к двери, потом увидел на солнце свои собственные кишки, чистые и голубоватые, и упал на колени.

Покричав сына по комнатам и слыша непонятно откуда другие, не свои крики, Пласида Линеро выглянула из окна на площадь и увидела близнецов Викарио, бежавших к церкви. За ними по пятам гнался Ямиль Шайум с ружьем для охоты на ягуаров и другие арабы, без оружия, и Пласида Линеро подумала, что опасность миновала. Тогда она вышла на балкон спальни и увидела Сантьяго Насара перед дверью — лежащего ничком в пыли и пытающегося подняться из лужи собственной крови. Он встал как-то боком и зашагал в состоянии прострации, поддерживая руками свисающие кишки.

Он прошел больше ста метров, чтобы обогнуть дом полностью и войти через дверь кухни. Ему еще хватило ясности сознания не идти по улице — то был более длинный путь, — а пройти через дом соседей. Пончо Ланао, его жена и пятеро их детей не знали о том, что произошло в двадцати шагах от их дверей. “Мы слышали крики, — сказала мне жена Пончо, — но думали, это праздник в честь епископа”. Они начали завтракать, когда увидели, что вошел Сантьяго Насар, весь в крови, неся на руках гроздья собственных кишок. Пончо Ланао сказал мне: “Чего я никогда не мог забыть, так это жуткий запах дерьма”. Однако Архенида Ланао, старшая дочь, рассказала, что Сантьяго Насар ступал как всегда, величаво, размеренным шагом, и что его лицо сарацина, окаймленное взлохмаченными кудрями, было прекрасно как никогда. Проходя мимо стола, он улыбнулся им и двинулся через спальни к задней двери дома. “Нас парализовало от страха”, - сказала мне Архенида Ланао. Моя тетка Венефрида Маркес чистила рыбу у себя во дворе на другой стороне реки и увидела, как он спускается по ступеням старого мола, твердой поступью прокладывая дорогу к своему дому.

— Сантьяго, сынок! — крикнула она ему. — Что с тобой?

Сантьяго Насар узнал ее.

— Да вот убили меня, милая Вене, — сказал он.

Он споткнулся на последней ступеньке, но тут же выпрямился. “Даже позаботился рукой землю стряхнуть, которая к кишкам прилипла”, - рассказала мне моя тетка Вене. Затем он вошел в свой дом через заднюю дверь, которая была открыта с шести утра, и рухнул ничком в кухне.