Зима 1238

– Заряжаем!

Как оказалось, взвести самострел конному не сильно сложнее, чем пешцу – только свесься на правую сторону, упри носок в специальное стремя да рывком обеих рук натяни тетиву! И все, уже можно вкладывать болт в направляющий желоб!

– По всадникам… Бе-е-е-е-й!!!

Второй залп замерших на месте русичей пришелся в упор в уже практически доскакавших до дружинников поганых, на этот раз забрав жизни двух дюжин половцев! После чего ратники схватились за сабли и рванули навстречу ворогу, да с короткого разбега сшиблись с татарами… И в эти же самые мгновения их соратники, уже догнавшие хвост татарской колонны, вступили в отчаянную схватку за русский полон!

– Се-е-еве-е-ер!!!

Рот мой раскрывается в беззвучном крике, вторящем брошенному Микулой кличу, а взгляд концентрируется на острие обращенной ко мне сабли. Половец, выскочивший вперед и летящий встречным курсом, заходит с правой стороны, под свою рабочую руку, да с уязвимого, незакрытого щитом бока! Собственный клинок он склонил параллельно земле, намереваясь нанести колющий удар – на скаку такая атака выходит достаточно сильной, чтобы пробить кольчугу и вонзить заточенную сталь в плоть. С необратимыми последствиями для жертвы… А мой юшман, к слову, имеет обширные кольчужные вставки, так что врага приходится воспринять всерьез!

Потея от напряжения и едкого страха, я отвожу острие трофейной сабли к левому плечу, заряжаясь на собственную атаку, при этом не пытаясь свернуть в сторону или как-то иначе уйти от удара поганого… И когда стремительно сокращающееся между нами расстояние позволило дотянуться до вражеского клинка, я скорее интуитивно, чем по расчету, со всей силы рубанул от груди, слева направо!

Тяжелый удар, стальной лязг, вылетевшая при встрече сабель искра! Мне удается парировать атаку степняка, отвести сверкнувшее острие, нацеленное под мою ключицу… И уже в последний миг я успеваю развернуть кисть, обращая к врагу наточенное лезвие. Рывок! Едва удержав клинок в онемевшей от боли руке, я продолжаю скакать вперед – забрызганный кровью из рассеченного горла убитого врага!

А пару секунд спустя в глазах темнеет от боли… Проскакавший вслед за соратником татарин воспользовался тем, что моя вооруженная рука отведена назад, и от души рубанул на скаку по открывшейся правой стороне! П, елил в лицо, однако я успел потянуть к голове щит, но и противник сумел изменить направление удара, со всей силы обрушив саблю на ребра…

Мы разминулись, и я, задыхаясь да судорожно восстанавливая дыхание, осаживаю Буяна у заверещавших от страха полоняниц, все-таки проскакав сквозь тонкую цепочку преградивших мне путь поганых! Мазнув взглядом по испуганным и одновременно с тем озаренным невероятной надеждой лицам женщин и детей, я встречаюсь взглядом с ближним ко мне погонщиком, с ублюдком, до того хлеставшим плетью отстающих пленниц и пленников, безжалостно рубящим тех, кто идти вперед был уже не в состоянии… Тех, чьи обезображенные тела мы встречали на льду Прони!

Кровь ударила мне в голову, а в горле зародился животный рык! Убить врага, не щадить! Вот только поганый уже успел изготовиться к бою, натянув тетиву на лук, и сейчас вскинул свой биокомпозит, целя именно в меня…

– Тварь!!!

Яростно выдохнув ругательство, я поддал шпорами в бока жеребца, посылая его вперед, одновременно с тем вскинув щит к лицу и бросив саблю в ножны.

Удар! Висящий на локте щит ощутимо тряхнуло, а чуть пониже умбона из лопнувшей доски показался самый кончик острия срезня… Вновь ругнувшись на противника и страстно желая ему скорой смерти, я рванул из чехла вторую сулицу и уже было воздел руку для броска, как вдруг Буян ощутимо дернулся подо мной и стал заваливаться набок, отчаянно заржав! Сердце перехватило от ужаса за верного боевого товарища и предчувствия скорой потери… А тело сработало на заученных рефлексах – благо, что верное животное успело сделать еще пару неверных шагов, прежде чем тяжело рухнуть на лед!

Освободив ноги из стремян, я спрыгиваю с коня за миг до его падения… И тут же по инерции перекатываюсь вперед, гася удар о лед – борцовская страховочная техника работает и здесь! После чего я успеваю вскочить на ноги, не выпустив из рук ни дротика, ни щита, и вновь прикрываюсь им же, оставив себе лишь щелочку для обзора у самых глаз. Правда, в них снова темнеет от острой боли, а дыхание на секунду перехватывает…

Очередной выстрел степняка выходит смазанным – срезень пролетел в шаге от левой ноги, угодив в лед на том месте, где я был секунду назад! Половец тут же потянулся к колчану за очередной стрелой, при этом не пытаясь отскакать в сторону… А я, распрямившись, уже шагнул вперед, перенося вес тела на стопу левой и рывком выбрасывая правую руку, резко скрутив корпус так, будто наношу удар! В последний миг разжатые пальцы отправляют сулицу в стремительный полет, и, описав в воздухе короткую дугу, она угодила точно в грудь ворога, буквально выбив его из седла!

От восторга и мстительной радости я практически и не заметил очередную вспышку боли, вызванную резким движением. Но зато отчетливо почувствовал, как лед за спиной и под ногами вдруг задрожал от ударов копыт стремительно приближающегося ко мне коня…

И вновь меня выручают рефлексы да подстегнувший тело животный, первобытный страх, буквально заставивший скакнуть в сторону, уйдя из-под копыт летящего на меня жеребца, одновременно с тем вскинув щит над головой и закрывшись от предполагаемого удара… Впрочем, последнее было уже излишним: прыгнул я достаточно далеко – так, что оказался по левую, нерабочую сторону очередного противника. К слову, того самого уродца, уже умудрившегося меня достать! Последовательный, гад…

Ворог разворачивает лошадь, при этом умело, словно красуясь, закрутив саблю и вновь рванув ко мне, а я успеваю лишь оголить собственный клинок… И терпеливо замираю на месте – в этот раз именно по правую от своего врага руку!

За те несколько коротких мгновений, вдруг показавшихся мне нестерпимо долгими, пока тяжеленная животина (даже в лошадях степняков под триста килограммов!) неудержимо летит на меня, в горле успело абсолютно пересохнуть… А сам я, как кажется, позабыл дышать! Но когда степняку осталось до меня всего около двух метров, я бешено рванулся в сторону, одновременно с тем рубанув саблей перед собой, целя в шею жеребца!

Однако я немного не рассчитал оставшееся до врага расстояние и скорость коня – тяжеленный встречный удар с грудью животного, зацепивший меня уже вскользь и принятый на щит, отправляет мое бренное тело в короткий полет! Закончившийся падением спиной на лед, выбившим воздух из легких…

– Твою ж…

С трудом выдохнув и сумев лишь повернуть голову к степняку, я с удовлетворением наблюдаю, как конь его на скаку грузно рухнул на землю! К слову, пал он, заливая снег кровью из разрубленной шеи, гораздо быстрее, чем Буян, сумевший сделать еще пару шагов со стрелой, пробившей кольчужную попону и угодившей верному другу в грудь…

Половец все же успел высвободить ноги из стремян, а вот прыгнуть и сгруппироваться в полете ему уже не удалось! Ударился поганый с дикой скоростью, лицом и животом, после чего его уже безжизненное тело вновь подкинуло в воздух и вновь шмякнуло об лед, где мой противник окончательно распластался, выронив из руки далеко отлетевший клинок…

С трудом поднявшись на ноги, я осматриваюсь по сторонам. Справа уже затихает бой между арьергардом татар и дружинниками десятков Кречета, Микулы и, собственно, моего. Скоро вой уже добьют оставшихся степняков и прибудут мне на помощь… А слева отряд Коловрата, прорвавшийся вслед за мной да походя срубивший и перестрелявший практически всех погонщиков, уже вступил в бой с основными силами татар. И у самых телег с награбленным продовольствием сейчас развернулась яростная схватка! Ну вот и славно…

Немного придя в себя, я шагнул к притихшим было пленникам и что есть силы громко прокричал:

– Не пугайтесь, свои! Сейчас мы всех освободим, а вы в лес уходите, у опушки бой переждите! Сдюжим – возьмете с собой еды, сколько унести сможете! Ну а коли нет, тогда уж уходите сами, как сможете…

Я потянулся к первой, поначалу было отпрянувшей от меня молодой женщине, заплакавшей то ли от облегчения, то ли от пережитого ужаса, и быстро перерезал веревку на ее руках. И сразу после этого полоняники разом ожили кричащим разноголосьем:

– Родимые, как же так…

– Слава Богу! Слава Богу!!!

– Да где же вы были раньше-то, соколики…

– Тятя, тятя, тятечка! Тятя!!!

Последний возглас принадлежит девчушке лет шести с расквашенным носом, отчаянно выкрикивающей «папа, папа, папочка», только как принято сейчас у русичей. Видать, после пережитого страха и совсем не детских страданий ребенок слишком сильно захотел поверить в то, что спасший ее и ее маму воин и есть их главный кормилец и защитник. Это, конечно, заблуждение, но как же сильно зацепил меня за душу столь страстной силы клич ребенка, признавшего во мне родного человека! На мгновение стало трудно дышать, а секунду спустя, прочистив горло, я выкрикнул с не менее страстной убежденностью:

– Но мы сдюжим! Мы точно сдюжим и всех поганых перебьем! Вам нечего больше бояться!

И словно вторя моим словам, впереди яростно, грозно грянуло:

– Се-е-еве-е-ер!!!

Глава 10

– Се-е-еве-е-ер!!!

Клин из десятка черниговских ратников вырвался вперед, оглушая врага своим боевым кличем. Забияка и поединщик Ратмир остался в Пронске, раненый во время последнего штурма града, да и число охотников-северян, присоединившихся к Коловрату в Чернигове, сильно оскудело… Но не иначе именно поэтому уцелевшие дружинники бьются вдвое яростнее, первыми кидаясь на поганых!

Сам же боярин лишь ненамного отстает от смельчаков-северян, без устали круша ворогов перначом – половцев не спасают ни редкие щиты, ни попытки закрыться от страшного орусута клинками! Ибо удары тяжелой булавы проваливают воздетые над головой сабли и все одно дотягиваются или до лица, или до грудины очередного степняка; падает ребристое навершие и на плечи ворогов, дробя их и оставляя за собой страшные рубленые раны…

Евпатий, защищенный крепким панцирем из дощатой брони с наплечниками и подолом да шеломом с маской, прикрытый также круглым щитом, не страшится ответных рубящих ударов: тяжело найти брешь в защите русского гридя, особенно когда в твое лицо уже летит булава! По стальным же доскам панциря легкие, верткие сабли степняков лишь бессильно скрежещут, не способные ни пробить броню, ни даже донести тяжести удара до тела боярина! Хорошо держит вражеские атаки и конический шелом с гранением и шпилем – татарские клинки лишь соскальзывают по нему, теряя силу и падая на прочные наплечники!

И не один Евпатий неистов в битве да хорошо защищен – едва ли не все последовавшие за боярином ратники облачены в прочную броню да бешено рвутся в сечу, насмотревшись на тела замученных погаными жертв! И вроде бы и мало русичей – всего-то около четырех десятков, – но реку они перекрывают целиком, от правого берега и до телег обоза. Стальным молотом обрушились дружинники на толпу поганых, медленно, но совершенно неотвратимо давя их и беспощадно истребляя! А ведь на помощь соратникам уже скачут еще два десятка гридей, пока вой последнего помогают освободиться русскому полону…

Хуже всего приходится воям Ждана: едва ли не втрое больше степняков навалилось на его людей, да и защищены ряженые дружинники похуже будут, чем их соратники. Но, разрубая стеганые степняцкие халаты, клинки половцев теряют силу, встречаясь с уже поддетыми под них кольчугами, а нанести мощные уколы без разгона ворогам не удается – грудь в грудь сошлись с татарами гриди!

Бродник же после первой сшибки отвел назад пятерых самых метких лучников, и ныне они поражают поганых из-за спин вставших полукольцом русичей (от берега и до полосы с рогульками). И коли удается кому из степняков потеснить своего противника, прорваться за спину сражающимся воям, так тут же встречает его точно пущенный срезень с широким наконечником…

Небольшой проход по руслу реки оставил ворогу хитрый бродник – на, мол, обходи нас! Так половцы по нему и рванули, стремясь то ли действительно зайти в тыл ряженым, то ли уже просто покинуть место схватки… Да только напоролись они на железные рогульки! И не менее десятка раненых жеребцов, начавших бешено подскакивать, взбрыкивать от боли, скинули прямо на торчащие из утоптанного снега шипы своих наездников! Под дикие крики последних…

Но полоса рогулек все же не сплошная и не столь широкая, и из тех, кто поначалу рванулся вперед, троим поганым все же повезло ее проскочить. Двоих, впрочем, вскоре настигли пущенные вдогонку стрелы, а вот третьего срезень лишь резанул по руке, заставив того бешено стегнуть скакуна по бокам плетью и что есть мочи полететь вперед, подальше от места страшной сечи! Там, где молот дружинников Коловрата зажал менее двух сотен поганых у наковальни воев Ждана! Там, где половцам и монголам нет уже никакой пощады и снисхождения – их спешат забить, словно бешеных собак, не считаясь с потерями!

Хотя потери дружинников в этом бою не столь и велики. Да, русичи накинулись на половцев с неистовой яростью, словно разъяренные, бронированные медведи, не думая о себе! Но ведь отправленные на охоту за мирными жителями поганые очень сильно уступают гридям и в выучке, и защищенностью, а про боевой дух и говорить нечего! Ибо что могут противопоставить половцы, вдоволь нагулявшиеся с беззащитными бабами да не ждавшие нападения, свирепой ненависти тех, кто пришел за праведной местью?! Потому даже отряд бродника, потерявший едва ли не треть воев, устоял под натиском толпы степняков, обезумевших от страха и слепо прорывающихся сквозь полосу шипов…

Впрочем, уцелели ратники прежде всего благодаря Ждану, его смекалке. Поняв, что ворога обуял дикий, животный страх, что половцы перестали быть воинским отрядом и все они пытаются спастись поодиночке, бродник отвел своих людей к берегу, откуда русичи принялись выбивать степняков стрелами. А те уже не пытались даже отвечать, просто погнав падающих на рогульках жеребцов вперед… И хотя десятку-полтора кипчаков в конечном итоге удалось прорваться, их спасение ни на что не повлияло. Ибо сама схватка закончилась, и русичи уже отбили полон и перехватили обоз!

Первым вырвавшийся из западни половец по имени Турал добрался до осадного лагеря Бату-хана одновременно с заходом солнца – в те самые мгновения, когда короткий зимний день стремительно уступает ночи и небо начинает сереть буквально на глазах. Раненого и потерявшего слишком много крови нукера встретил дозорный разъезд. Выслушав бессвязные, невразумительные объяснения уже явно бредящего половца, встревоженный десятник-арбанай отправил гонца к своему сотнику-джагуну. Раненому попытались помочь, перевязать его, но было слишком поздно. Добравшись до своих, Турал лишился последнего якоря, что еще заставлял его цепляться за сознание: почуяв себя в безопасности, он вскорости испустил дух.

А к моменту, когда прибыл джагун и арбанай кратко доложил ему о случившемся, к разъезду вышли те немногие счастливчики, кому повезло сохранить лошадей при прорыве через полосу железных рогулек и не поймать при этом русский срезень. Среди выживших не было монголов, и, чтобы спасти себя от расправы за бегство, они выдумали историю про целую тысячу атаковавших их орусутов! Впрочем, в тот миг, когда половцы сбивчиво рассказывали о побоище на льду реки, все они успели поверить в собственную ложь.

С другой стороны, ведь никто из тех, кому повезло спастись, действительно не знал и не мог знать, что атаковавшая их дружина была втрое малочисленнее охраны обоза! Им всем действительно казалось, что нападавших было как минимум втрое больше кипчаков…

Но эти черные для поганых вести имели неожиданные последствия. Джагун уже не мог сам решать, что делать с бежавшими из схватки покоренными, в то же время вовремя сообщившими о неожиданной опасности, а против целой тысячи орусутов ему явно не хватало людей! Потому он отправился к тысяцкому, но и кюган, узнав о нападении, не мог принять самостоятельное решение! И тот, в свою очередь, направился к самому темнику, чингизиду Берке, брату Бату-хана. Последний же внимательно выслушал своего подчиненного и всерьез обеспокоился. Какое-то время он молча обдумывал полученные известия, но так и не решился действовать самостоятельно, ибо хорошо знал тревоги ларкашкаки… И в душе разделял их.

Бату-хан внимательно, чуть щурясь, наблюдал, как продолжается обстрел внешней городской стены – пронзающие ночную тьму зажигательные снаряды оставляли за собой короткие пламенные росчерки при взлете в воздух, а затем огромными светлячками устремлялись к городням, вскоре после чего на внешней стороне срубов вспыхивал очередной огненный цветок! И ведь в полет каждый раз отправлялся не один светлячок, а целый десяток. Завораживающее зрелище!

Заполненные промерзшей землей и камнем тарасы внешнего оборонительного рубежа Арпана пока еще держались. Но уже за один только первый день работы манжаников тяжелые глыбы и размоченные в воде чурбаны снесли верхнюю часть стены на участке шириной в сто шагов! А кое-где добрались уже и до ее середины… Впрочем, работы расчетам китайских пороков хватит еще на два дня, ведь для хорошего штурма брешь должна быть не уже двухсот шагов, а саму стену необходимо разбить до самой подошвы!

И вот каменные валуны сменили горшки с зажигательными смесями… Бревенчатые стены крепости орусутов, конечно, промерзли, а защитники ее специально поливали их водой, чтобы покрыть льдом для прочности. Но ледовый панцирь давно разбит, а зажигательные смеси быстро согревают дерево и с обильным дымом выпаривают из него лишнюю влагу… И вскоре огонь перекинется на городни, что весело затрещат, охваченные пламенем!

Впрочем, сегодня обстрел зажигательными снарядами будет не столь продолжителен, иначе ведь не напасешься на все города орусутов горшков со смесями на основе нефти! А зрелище пламенного обстрела прежде всего было нужно самому ларкашкаки, дабы поднять ему боевой дух – впрочем, как и его верным нукерам… Но и огонь на полуразбитых городнях совсем не лишний – все завтра меньше кидать камней! Их ведь тоже приходится находить и выворачивать из ледового плена…

К слову, не отставали сегодня от «больших собратьев» и вихревые катапульты. Но если расчеты манжаников крушили восточную стену крепости, то обслуга небольших камнеметов последовательно разбивала обламы северной, с особым тщанием разрушив шатер и боевую галерею надвратной башни. Когда штурм начнется, ударные тысячи нукеров пойдут в атаку через брешь, в то время как целый тумен возьмется за бесчисленные лестницы и нападет на город с севера, отвлекая на себя часть защитников Ариана! У осажденных просто нет никаких шансов выстоять!

И все же Бату-хан не находил себе покоя. После столь успешного завоевания Булгара война в землях орусутов вышла неожиданно долгой и тяжелой. В какой-то момент сложности обеспечения продовольствием поставили под угрозу весь поход! Слава Тенгри, Субэдэй наконец-то прислал первый богатый обоз со съестными припасами и хашаром, так что проблема голода отступила. Да и ложе Бату впервые согрела белокожая рабыня с крупной грудью и пронзительными голубыми глазами, сладость горячего тела которой ненадолго отогнала тяжкие думы хана…

Однако сейчас ларкашкаки был обеспокоен не меньше, чем когда в котлы его нукеров отправились последние бараны: гонцы-туаджи от Бурундая и Кадана не появлялись с известиями вот уже много дней! Гораздо дольше, чем следовало ожидать, даже если кто-то из темников завяз бы во время осады и потерпел несколько неудач во время штурмов… Все темники честолюбивы, и нойоны не отстают от чингизидов – все они хотят принести лишь счастливые вести о своих славных победах… Но ведь всему есть предел! Один-два неудачных штурма, но после и Бурундай, и Кадан сообщили бы о своем положении и достигнутых успехах! Или неудачах…

Прежде всего отсутствие туаджи Бату-хан связывал с тем, что на реке по-прежнему могут действовать малочисленные отряды орусутов, перехватившие всех отправленных к нему гонцов. Потому сегодня ларкашкаки уже сам направил посланников к Бурундаю и Кадану вместе с тысячей кипчаков, и хотя у кюгана последних есть и свои задачи, он также обязан защитить туаджи…

А вот как-то иначе объяснять молчание темников даже самому себе хан пока что отказывался, да и просто опасался… Но ведь и не могло же случиться ничего более худшего! Ибо достаточной силы, чтобы разбить три монгольских тумена, у нойона орусутов Арпана не было изначально! Да и где бы он смог их спрятать? В крошечных городках? Заснеженных лесах?! Нет, нойон Арпана вернулся в свою столицу, уведя с собой большую часть своей рати…

Последним, пятым залпом манжаников обслуга камнеметов прекратила обстрел крепости, и одновременно с тем за спиной ларкашкаки раздался до боли знакомый голос:

– Здравствуй, брат.

Вату неспешно, с достоинством обернулся, после чего с ног до головы смерил оценивающим взглядом обратившегося к нему и лишь затем разлепил толстые губы, скупо бросив:

– Здравствуй, Берке. С чем пожаловал?

Такой же тучный, как и старший брат, третий сын Джучи ответил столь же медлительно и неспешно – словом, так же, как и ларкашкаки принял его приветствие:

– У меня новости о тысяче, отправленной вместе с туаджи к Кадану. Очевидно, ее больше нет, ибо орусуты напали на охраняющих обоз нукеров недалеко от нашего лагеря. Обоз защищали три сотни кипчаков, а враг атаковал крупным отрядом, не менее тысячи батыров в илчир-билиг и худесуту хуяг. Так защищены только люди местных нойонов… Они едва ли не целиком перебили охрану обоза. И главное, ударили орусуты не из засады, а догнав кипчаков по льду реки.

Выдержка изменила хану, а с лица его слетела маска лени и спеси; теперь оно исказилось в дикой гримасе, глаза яростно засверкали, а на лбу надулась кровеносная жила:

– Как?! Кто?! Отправили туда нукеров?!

Берке, хорошо знающий старшего брата и знакомый с его привычками (как и своими собственными), был готов к внезапной вспышке ярости, поэтому и ответил вполне спокойно:

– Нет, не отправил. Ибо орусутов может оказаться более, чем тысяча. Кроме того, землю окутала тьма, а в темноте врагу проще устроить засаду, чем при дневном свете.

Спокойный ответ младшего брата заставил Бату немного прийти в себя. «Чем суетиться при опасности, лучше подумай, как устранить ее», – так гласит древняя монгольская поговорка. Нужно думать, хорошо думать, не позволяя ярости затуманить голос разума…

Впрочем, сейчас обрывочные мысли, коим ларкашкаки до поры до времени не давал ходу, довольно быстро выстроились в единое целое…

Тысяча батыров врага в твердых доспехах не могла спрятаться в лесах и никак себя не проявить, пока орда шла по реке. Иначе до самого Арпана орусуты изводили бы головной ту-мен ударами из засад… Значит, пришли с юга. Прошли по заснеженным дорогам? А откуда? Сколько их? Кто бы это мог быть?!

Вся рать нойона Арпана была собрана в порубежье его земель – лазутчики ларкашкаки точно выведали об этом. И зная, что войско орусутов невелико, хан решился убить посла, сына нойона, чтобы заставить его отца принять пограничное сражение… Не вышло – тот оказался больше правителем, нежели родителем, и личное не взяло верх в его душе. Но то, что все рати его укрылись во встреченных ордой городах, Вату знал практически наверняка…

И тем не менее всего в трех переходах от Арпана Субэдэй встретился с мощной ратью, отправленной на юг эмиром Улайтимура, Юрги-бузургом! Столь мощной, что даже с тремя туменами лучший темник монголов не сумел сокрушить врага! А ведь Юрги-бузург назвался союзником Бату-хана и, по докладам лазутчиков, не собирался оказывать помощь соседу… Но что если и другой нойон, по имени Михаил, правящий городом с труднопроизносимым для монголов названием Чернигов, также отправил войско в Арпан? Ведь и у него нойон Арпана просил помощи!

Субэдэй ведь как-то рассказывал, что рати южных князей свирепо бились на реке Алицзи и что Чернигов, до которого они тогда так и не добрались (кстати, вновь помешало войско из Улайтимура!), есть большой, богатый город с сильной крепостью, что земли его нойона обильны и богаты…

А ведь это единственное разумное объяснение появлению и дерзкой атаке орусутов на обоз вблизи осадного лагеря орды! Но если так, какова их общая численность? Один тумен, полтора, два?! Вышла ли рать врага на реку севернее Пронска или южнее, уже сокрушив Кадана?! Вопросы, вопросы, вопросы… Но быстрого ответа на них не найти.

Зато стоит поразмыслить о том, что если сил у противника хватает, он может решиться на атаку стоянки хана в ближайшее время. И тогда нойон Арпана обязательно ударит навстречу, совершит вылазку из города! Хватит ли тогда Вату силы отбиться?!

Еще немного подумав над происходящим, ларкашкаки наконец-то начал говорить – поначалу так же спокойно, как недавно ответствовал ему младший брат, но разгорячившись к концу своей речи:

– Штурм придется временно прекратить, а осадные орудия необходимо укрыть в лагере. К Субэдэю я отправлю туаджи с приказом вернуться к Ариану – пусть оставит небольшой заслон на реке, что отступит, если остатки рати эмира Улайтимура попробуют преследовать. Тогда старый лис обратится к врагу и разобьет его в поле, поквитавшись за сына! Нам же следует как можно скорее укрепить лагерь и утроить число разъездов вокруг стоянки. Орусуты не должны напасть на нас внезапно… Но если этой ночью они не атакуют, на рассвете, как только небо начнет сереть, мы отправим на юг разведчиков. Они найдут врага, узнают его численность, может быть, добудут пленника… И когда мы все разведаем, то уже сами нанесем удар!!!

Глава 11

– Ну что, други, нужно принимать общее решение, как быть дальше.

Собранные мною Кречет, Коловрат, Микула и Ждан расположились вместе у разожженного особнячком костра. Мне не хотелось, чтобы кто-то из ратников или спасенных нами гражданских услышали даже обрывок нашего разговора – хотя, конечно, учитывая гвалт, стоящий над стоянкой, это было бы непросто! Увы, обеспечить режим тишины возможным не представляется…

Во-первых, дети. Как ни странно, среди полона уцелело несколько детей в возрасте от шести до девяти лет – слишком маленьких, чтобы попытаться спасти матерей от бесчестия, равно как и стать жертвами насилия со стороны поганых. Возможно, в лагере Батыя выродки добрались бы и до них, но обозники вдоволь нагулялись с бабами и заневестившимися девушками… И одновременно с тем детки оказались достаточно большими, чтобы не путаться под ногами и понять, что половцы убивают слишком шумных. А также способными выдержать один дневной переход на пределе своих детских сил, когда есть четкое понимание: отстанешь – убьют! Да и матери отчаянно тянули малюток за собой… Так вот сейчас, после всего пережитого, у детей настоящая истерика. Ноют не переставая, одновременно с тем все время о чем-то просят, на что-то жалуются… И безрезультатно ищут среди дружинников своих отцов, как та девчушка, Лада, поначалу принявшая меня за своего папу…

Во-вторых, сами гражданские. Точнее, наиболее пострадавшие среди них, у кого поначалу были просто пустые взгляды после всех пережитых ужасов. Будто сознание жертв отключилось, чтобы не свести их с ума и одновременно с тем не спровоцировать истерикой поганых… После боя самые тихие, немного разморозившись, в большинстве своем, увы, также впали в истерику…

И ведь еще повезло с теми, кто просто тихо, безостановочно плачет, не реагируя на окружающих. Ибо с теми, кто впал в буйство и рыдает в полный голос или орет диким голосом – с ними просто не сладить! Но самое жуткое – это когда человек сидит прямо на снегу и, смотря в одну точку, протяжно мычит или воет, покачиваясь на месте, будто маятник… Короче, жесть.

Ну и в-третьих, раненые. А именно те, кто ранен серьезно и впал в беспамятство. Их немного, семь человек, но в бессознанке они громко стонут и периодически вскрикивают.

Одним словом, если поганые отправят следом погоню, преследователи смогут найти нас просто по издаваемым звукам! И ведь отойти от места схватки далеко не удалось – с замученными мирными жителями и ранеными на загривках, да еще в стремительно густеющих в лесу сумерках, отступили мы едва ли на полверсты. Да и той не наберется… Одно радует: на ночной бой в лесу поганые вряд ли решатся. А если решатся, то кровью умоются! Бравада, блин… Если решатся, да крупными силами, то мы обречены.

Первым мне ответил Коловрат – спокойно, веско:

– У нас одна цель – защитить Рязань, помочь городу выстоять. Ты сам говорил, что нужно сжечь пороки, и тогда…

Предупредительным жестом прервав боярина и посмотрев прямо в глаза Ждану, я как можно более спокойно ответил:

– Евпатий, у меня вновь были видения. Два видения. И главное, что касается Рязани, Юрий Ингваревич уже решился на вылазку и попытался сжечь пороки. Его люди проникли в лагерь под видом половцев и одновременно с тем атаковали из града… Но всех ряженых перебили, когда те еще не успели добраться до камнеметов, а участвующие в нападении дружинники успели сжечь лишь треть больших манжаников и малую часть пороков, с коими татары осаждали Пронск, после чего воев отбросили… А главное, во время вылазки дружинники использовали оба имеющихся подземных хода. Понимая, что кто-то мог попасть в полон и что татары могут воям такие пытки устроить, что любой сломается и укажет на ход, князь приказал завалить оба лаза… В город нам никак не попасть. Пороки не сжечь. В самом лучшем случае успеем запалить два-три манжаника, коли каким-то чудом сумеем пробраться всем отрядом, а после охрана их очухается, и нас всех перебьют.

По мере того как я пересказывал одно из видений, лицо боярина становилось все мрачнее, а брови Ждана все изумленнее изгибались вверх. К концу же моей речи его общий вид стал настолько комичен, что я едва удержался от смешка:

– Друг мой, это правда, и все остальные сидящие здесь, за костром, могут подтвердить, что ранее мои видения не лгали. Именно благодаря им мы узнали точную численность орды и придумали, как спасти жителей поселений по берегам Прони, как отвести рязанскую рать в стольный град. Их давно не было, но теперь… Теперь я знаю, что в Рязань нам никак не попасть. Но и это не все.

Я сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух, но меня поторопил Кречет, обратившийся ко мне с непривычной тяжестью в голосе:

– Не томи.

Я кивнул, после чего продолжил свой доклад:

– Князь Юрий Всеволодович отправил на помощь Рязани большую рать, но она успела дойти только до Переяславля, где встретилась с тремя туменами Субэдэя. Состоялся бой, и татары, и русичи потеряли примерно половину своих людей, но у темника сил сейчас едва ли не вдвое больше. Субэдэй – старый, опытный лис, он себя врасплох застать не позволит. Лагерь разбил подальше от крепостных стен, город окружил кольцом дозоров. Ночная вылазка, как под Пронском, успехом не обернется, нехристи успеют к бою изготовиться, а еще одну сечу нашим в чистом поле не потянуть. Слишком мало осталось и конных дружинников, и стрелков, а пешцам за конными лучниками не угнаться…