Невроз и личностный рост: борьба за самореализацию

Или, скажем, пациент не может выбрать одну из двух женщин. В ходе психоанализа все более проясняется, что для него вообще составляет проблему полностью посвятить себя чему-то конкретному или какому-то человеку: женщине, идее, работе или дому. И здесь психоаналитик может подойти к проблеме с разных сторон. Во-первых, пока общая проблема не выявлена, можно изучить компоненты, отвечающие за конкретное решение. С проявлением первых общих признаков нерешительности пациент может приоткрыть психоаналитику свою гордость, утверждая, что управится со всем (как говорится, и рыбку съесть и косточкой не подавиться), и, следовательно, необходимость выбора рассмативается им как позорный провал. С другой стороны, с точки зрения реального Я психоаналитик предположит, что пациенту трудно посвятить себя чему-либо потому, что он слишком далек от себя, чтобы знать свои предпочтения и цели.

Другой пациент приходит с жалобой на свою уступчивость. Изо дня в день он обещает или делает ненужные ему вещи просто потому, что другие этого хотят или ждут от него. И в этой ситуации за проблему можно взяться с двух концов: пациент хочет избежать разногласий, не ценит своего времени, гордится своей способностью делать все на свете. Однако психоаналитику достаточно просто задать вопрос: «А вам никогда не случалось спросить у себя о том, чего вы хотите или что считаете правильным?» Помимо пробуждения реального Я таким косвенным путем, психоаналитик воспользуется любой возможностью приободрить пациента, если тот проявил большую независимость мысли или чувства, принял на себя ответственность, заинтересовался правдой о самом себе, увидел свои претензии надо или экстернализацию. Это включает поддержку любой попытки самоанализа в промежутке между сессиями. Более того, психоаналитик делает акцент на то, как воздействуют такие шаги на отношения пациента с людьми: он стал меньше бояться других, меньше зависеть от них, а потому больше способен испытывать к ним дружеские чувства, сочувствовать им.

Иногда пациента и не нужно подбадривать, поскольку он и без того чувствует себя более свободным и живым. Иногда он стремится преуменьшить важность пройденных шагов. Тенденцию пренебрегать ими нужно анализировать, потому что она может указывать на страх перед проявлением реального Я. Кроме того, психоаналитик может поднять вопрос о том, что помогло пациенту стать более непосредственным, принять решение или сделать что-то для себя. Ответы объяснят психоаналитику, какие факторы важны для того, чтобы пациент имел смелость быть собой.

Пациент понемногу обретает твердую почву под ногами, а значит, и способность преодолеть свои конфликты. Это не значит, что конфликты стали видны только теперь. Психоаналитик видел их давно, и пациент ощущал их признаки. То же самое верно для любой другой невротической проблемы: процесс ее осознания – это пошаговый, постепенный процесс, работа над ней идет в течение всего курса психоанализа. Но без снижения степени самоотчуждения у пациента нет возможности почувствовать эти конфликты своими – и сразиться с ними. Как мы видели, многие факторы превращают осознание конфликтов в разрушительное переживание. И самоотчуждение среди них играет первую скрипку. Самый простой путь понять эту связь – представить себе конфликт в рамках межличностных отношений. Представим, что человек теснейшим образом связан с двумя другими людьми (отцом и матерью или двумя женщинами), каждый из которых тянет его в свою сторону. Чем меньше он знает о своих чувствах и убеждениях, тем больше он будет метаться туда-сюда и разрываться на части. И напротив, чем прочнее он укоренен в самом себе, тем меньше его будут расшатывать эти тяни-толкай.

Пациенты все по-разному начинают осознавать свои конфликты. Они уже отдавали себе отчет, или только теперь начали это делать, о двойственности своих чувств в определенных ситуациях (например, это амбивалентные чувства к родителям, к супругу), о противоречащих друг другу установках по отношению к сексуальности или направлениям научной мысли. Например, пациент может осознавать, что одновременно ненавидит мать и предан ей. С виду он будто осознает конфликт, хотя бы по отношению к конкретному человеку. Но на самом деле он видит это так: с одной стороны, ему жалко мать – она мученица, а потому несчастна; с другой стороны, он в ярости от ее удушающих требований исключительной преданности. И обе реакции человек такого склада может себе объяснить. Далее для него проясняется то, что он принимает за любовь или сочувствие. Ему надо быть идеальным сыном, он должен принести матери счастье и удовлетворение. Но когда это невозможно, он чувствует себя «виноватым» и удваивает внимание. Его надо не ограничивается (как далее оказывается) единственной ситуацией; в жизни просто нет таких ситуаций, в которых не надо быть абсолютным совершенством. Тогда всплывает еще одна составляющая конфликта. Вдобавок он достаточно замкнутый человек, со скрытым требованием, чтобы его не беспокоили и ничего от него не ждали, и он ненавидит тех, кто это делает. Прогресс здесь виден в том, что, приписывая сперва свои противоречивые чувства внешней ситуации (характеру матери), он пришел к осознанию своего конфликта в отношении к конкретному человеку и наконец – к пониманию главного своего конфликта, который заключен в нем самом, а потому разгорается во всех сферах его жизни.

Другие пациенты могут вначале видеть лишь вспышки противоречия в своей главной жизненной философии. Смиренный тип, например, может неожиданно понять, что переполнен презрением к людям или что он бунтует против необходимости быть с ними «милым». Или же у него может возникнуть беглое осознание своих требований необыкновенных привилегий. Хотя сперва это не поражает его, даже как противоречие, о конфликте речи пока не идет; он постепенно понимает, что это действительно противоречит его исключительной скромности и любви ко всем на свете. Затем у него появляются одномоментные переживания конфликта, такие как слепая ярость на себя за то, что он «позволяет себя доить», когда в ответ на его компульсивную готовность помочь «любовь» не приходит. Это переживание полностью захватывает его – и уходит в глубину. Затем могут наметиться контуры его табу на гордость и выгоду, такие жесткие и иррациональные, что это повергает его в изумление. Когда подрывается его гордость за собственные доброту и святость, он может начать осознавать, что завидует другим; начинает видеть свою расчетливую жадность при получении и скупость при отдаче. Продолжающийся в нем процесс можно описать как расширяющееся знакомство со своими противоречивыми склонностями. И каким образом пойдет это знакомство, таким образом и будет ослабевать шок от увиденного. Для динамики важно, что, став сильнее за время психоанализа, он уже способен понемногу смотреть в лицо своим противоречиям – и, следовательно, работать над ними.

А для некоторых пациентов форма и значение конфликтов довольно расплывчаты, так что сперва непонятно, о чем идет речь. Они могут говорить о конфликте между разумом и чувствами или между любовью и работой. В такой форме конфликт недоступен для работы над ним, поскольку не совмещаются ни разум с чувствами, ни работа с любовью. Психоаналитик пока еще не может подойти прямо к конфликту. Он только держит себе в уме, что в этой области должен быть конфликт. Постоянно имея его в виду, он пытается постепенно понять его содержание у данного пациента. Часто пациенты поначалу не считают свой конфликт личностным, а передают ответственность за него на внешние обстоятельства. Например, женщины могут подводить под конфликт между любовью и работой культурологическую основу. Проблема может быть в том, что женщине на самом деле трудно совмещать карьеру с ролью жены и матери. Постепенно до них доходит, что у них развивается внутренний конфликт в этой области и он важнее реальных внешних препятствий. В своей любовной истории они могут быть подвержены болезненной зависимости, тогда как в их работе проявляются все родимые пятна невротического честолюбия и потребности в торжестве. Эти последние тенденции обычно подавлены, но им вполне по силам исключить какую-то продуктивность – или, по крайней мере, успех. С точки зрения теории они пытаются перевести все смирение в любовь, а все захватнические тенденции – в работу. Провести четкую грань невозможно. И в ходе психоанализа становится ясно, что влечение к власти действует и в их любовных отношениях, а склонность пренебрегать собой реализуется в их карьере, в результате чего их несчастья приумножаются.

Пациенты могут также откровенно демонстрировать поведение, говорящее об очевидных противоречиях в их жизненном пути и системе ценностей. Сперва пациенты просто источают мед, сама легкость, уступчивость, даже подобострастие в каком-то роде. Затем влечение к власти и престижу может проявиться, например, в стремлении одерживать победы над женщинами. То они рьяно утверждают, что не вынесли бы недоброжелательства, а другой раз (не беспокоясь о противоречии) взрываются в приступе дикой мстительной ярости. Или же, с одной стороны, им хочется через психоанализ получить способность мстить без колебаний, а с другой стороны – святую отрешенность отшельника. И они просто не понимают, что эти качества, влечения или убеждения находятся в конфликте. Вместо этого они гордо демонстрируют свою способность к такому размаху чувств или убеждений, к какому неспособны те, кто «идет узкой тропой добродетели». Внутренняя фрагментация доходит до крайностей. Но психоаналитик не может заняться ее ликвидацией непосредственно, потому ее сохранить требует пациент, пусть даже ценой неимоверного притупления чувства справедливости и ориентации в системе ценностей, отрицания очевидного, ухода от любой ответственности. Здесь также смысл и сила влечений к захвату и смирению постепенно будут обрисовываться все более четко. Но одно это не принесет никакой пользы, пока не будет проделана большая работа с уклончивостью пациента и его бессознательной нечестностью. Также требуется и работа с его обширной и упорной экстернализацией, с тем что свои надо он выполняет лишь в воображении, с его изобретательностью, с которой он находит себе неубедительные извинения и верит в них, чтобы защититься от самообвинений («Я так старался, я болен, у меня масса неприятностей, я не знал, я ничего не мог, ведь уже есть улучшения» и т. п.). Все эти меры позволяют ему сохранить подобие внутреннего мира и спокойствия, ослабляют его нравственный стержень и, следовательно, способность почувствовать ненависть к себе и осознать свои конфликты. Эти проблемы требуют кропотливой работы, но в результате пациенты могут постепенно достичь достаточной внутренней цельности, чтобы осмелиться пережить свои конфликты и вступить с ними в борьбу.

Подведем итог: конфликты, в силу своей разрушительной природы, в начале психоаналитический работы еще в тени. Если их вообще можно разглядеть, то лишь в особых ситуациях, или же они видятся в неуловимой, слишком общей форме. Сознание может их воспринимать вспышками, слишком короткими, чтобы что-то переосмыслить. Конфликты могут быть раздробленными. Во время терапии формируются два направления перемены отношения к конфликтам: пациент понимает их именно как конфликты и как свои личные конфликты и доходит до их сути: прежде он видел только их отдаленные проявления, теперь он начинает видеть, что же здесь составляет конфликт.

Хотя такая работа трудна и полна разочарований, она приносит свободу. Вместо готового ригидного решения перед пациентом и психоаналитиком предстают конфликты, требующие анализа. Главное решение данной личности, ценность которого постоянно падала в процессе психоанализа, наконец рушится. Более того, раскрываются и получают возможность развития ранее непроявившиеся или мало развитые стороны личности. Разумеется, первыми появляются на поверхности еще более невротичные влечения. Но это крайне полезно для смиренной личности, чтобы сперва увидеть собственную своекорыстную эгоцентричность, прежде чем сформировать здоровое самоутверждение; он должен сперва испытать свою невротическую гордость, прежде чем приблизиться к настоящему самоуважению. Соответственно, захватнический тип сперва должен почувствовать себя ничтожным, пережить острую потребность в других людях, прежде чем у него разовьются искренняя скромность и нежность.

Когда вся эта работа проделана, приходит время пациенту взяться за самый общий конфликт – между гордыней и реальным Я, между стремлением довести до совершенства свое идеальное Я и желанием раскрыть заложенный потенциал. Происходит постепенное разделение сил, центральный внутренний конфликт оказывается в фокусе работы, и главная задача психоаналитика в последующий период – следить, чтобы он в фокусе и оставался, потому что пациент так и норовит потерять его из виду. Вместе с перераспределением сил наступает самый благоприятный и самый беспокойный этап психоанализа (его продолжительность и степень напряженности могут быть различными). Напряженность работы – свидетельство и отражение бушующей внутренней битвы. Она соответствует фундаментальной важности того, что поставлено на карту. По сути, это вопрос: хочет ли пациент сохранить остатки былого величия и блеска своих иллюзий, требований, ложной гордости или же он сумеет принять себя как человека – со всей ограниченностью, со своими конкретными трудностями, но и с возможностью роста? Рискну предположить, что нет более серьезного выбора на нашем жизненном пути.

Этот период характеризуется быстрой сменой подъемов и спадов. Иногда многие признаки дают нам понять, что пациент сделал шаг вперед. Его чувства заиграли красками; он ведет себя более раскрепощенно; он способен думать о конструктивных вещах, которые он сделает; он держится более дружественно или сочувственно с другими. Он лучше осознает многие аспекты своего самоотчуждения и сам же ловит себя на них. Он может, например, спохватиться, когда его «нет» в какой-то ситуации, или заметить, что, вместо того чтобы заглянуть внутрь себя, он обвиняет других. Он может, в конце концов, дать себе отчет, как мало на самом деле сделал для себя. Он может вспомнить случаи, когда он был нечестен или жесток, имел более строгое и мрачное суждение и сожаление, но без сокрушительного чувства вины. Он все-таки разглядел в себе что-то хорошее и не против осознать у себя определенные достоинства. Он может воздать себе должное за упорство своих стремлений.

Этот более реалистичный подход к себе может проявиться и в сновидениях. Так, в одном из своих сновидений пациент увидел себя, отраженного в символической форме: ему приснились сделанные из хорошего материала летние домики, немного заброшенные, потому что в них долгое время не жили. Другое сновидение указывает на попытку отделаться от ответственности за себя, которую в конце концов пациент честно признал: ему снилось, что он подросток и забавы ради запер в чемодан другого мальчика. Он не желал ему зла и не хотел навредить. Он просто забыл о нем, и мальчик умер. Спящий слабо пытается увильнуть, но тогда к нему обращается некое официальное лицо, исполняющее свои обязанности, и указывает ему, очень человечно, на простые факты и их последствия.

Такие конструктивные периоды сменяются регрессами, существенной частью которых является возобновление приступов ненависти и презрения к себе. Эти саморазрушительные влечения могут сами по себе переживаться или могут быть экстернализованы через мстительность, чувство обиды, садистические или мазохистские фантазии. Бывает, что пациент слабо осознает свою ненависть к себе, но остро чувствует тревогу, которой он реагирует на саморазрушительные импульсы. Наконец, даже тревога может и не проявляться прямо, достаточно снова обостриться обычным защитам от нее – например, пьянство, половая активность, компульсивная потребность в обществе, самомнение или мстительность.

Все эти расстройства следуют за реальными переменами к лучшему, но чтобы получить в этом уверенность, мы должны принять во внимание прочность улучшений и факторы, вызывающие регресс.

Не исключено, что пациент переоценит достигнутый прогресс. Он забывает, так сказать, что Рим не один день строился. Он уходит в «запой здоровья», как я в шутку это называю. Теперь он способен на многое, о чем раньше и не помышлял, и должен быть (и есть, в своем воображении) полностью приспособленным к жизни, абсолютно здоровым человеком. В то время как, с одной стороны, он горячо стремится быть самим собой, с другой стороны, для него это улучшение как последний шанс для воплощения в жизнь своего идеального Я, в сияющем ореоле совершенного здоровья. И зов этой цели все еще имеет достаточно сил, чтобы затормозить прогресс, но временно. На волне возбуждения он возносится над все еще существующими проблемами и наполняется, как никогда больше, уверенностью, что теперь все трудности остались позади. Но даже если его общее самопонимание теперь на порядок выше, чем раньше, такое состояние долго не продержится. И хотя он по-настоящему лучше действует во многих ситуациях, ему не уйти от признания, что масса старых проблем упорно не исчезает. Тем болезненнее столкновение с реальностью – именно потому, что он чувствует, будто находится на гребне успеха.

Другие пациенты, кажется, более осторожны в оценке своих успехов. Они предпочтут приуменьшить размер улучшений, часто исподволь. Тем не менее подобный регресс может произойти, когда они сталкиваются с внутренней проблемой или внешней ситуацией, которой не владеют. Здесь мы наблюдаем тот же самый процесс, что и в первой группе, но без прославляющей работы воображения. Обе группы еще не готовы принять себя с проблемами и ограничениями (или без выдающихся достоинств). Эта неготовность может быть экстернализована (я бы принял себя, но люди меня отвергнут, если я не буду идеален. Я им нравлюсь, только когда неистощимо щедр, продуктивен и т. д.).

До сих пор мы видели, что резкое ухудшение вызывают трудности, с которыми пациент все еще не в состоянии справиться. Но сейчас мы рассмотрим случай, когда регресс вызван не трудностями, которые пациент еще не перерос, а, напротив, определенным шагом вперед, в конструктивном направлении. Это не обязательно проявляется в действии. Пациент может просто посочувствовать себе и почувствовать себя впервые ни превосходным, ни презренным, а борющимся и часто устающим от борьбы человеком, кем он и является на самом деле. Его словно озаряет, что это отвращение к себе – искусственный плод гордости или что совершенно не обязательно быть исключительным героем либо неповторимым гением, чтобы уважать себя. Подобные мысли могут изменить и его сновидения. Одному пациенту приснился чистокровный скакун, который захромал и выглядел неухоженным. Но он подумал: «Все равно я его и таким люблю». Однако после таких переживаний пациент может стать подавленным, потерять работоспособность, почувствовать общее разочарование. А все дело в том, что его гордость возмутилась и взяла верх. Его терзает острый приступ презрения к себе, и для него просто позор «так занизить свои цели» и «поддаться саможалости».

Часто регресс происходит после того, как пациент вследствие обдуманного решения сделал что-то конструктивное для себя. Для одного пациента, например, стала шагом вперед приобретенная им способность отказывать тратить время на других, не чувствуя раздражения или вины, потому что он отдавал предпочтение своей работе. Другая пациентка смогла прекратить отношения с любовником, поскольку ясно поняла, что начинались они на ее и его невротических потребностях, а теперь утратили для нее значение и бесперспективны. Она не отступала от своего решения и не причиняла лишней боли партнеру. В обоих случаях пациенты сперва радовались своей способности справиться с ситуацией, но скоро запаниковали, испугались своей независимости, испугались, что стали «неприятными» и «агрессивными», называли себя «эгоистичной тварью» и (какое-то время) всей душой хотели вернуться в безопасное убежище сверхскромного пренебрежения собой.

В последнем примере нужен более подробный разбор, поскольку пациент сделал дальнейшие позитивные шаги, в отличие от предыдущих. Мой пациент вел с братом, значительно старше него, бизнес, который они унаследовали от отца и успешно развивали. Старший брат был способным, считал себя постоянно правым, подавлял других и имел многие типичные высокомерно-мстительные склонности. Младший, запуганный братом, всегда находился в его тени, слепо им восхищался и, сам того не понимая, чтобы угодить ему, не искал свой путь. Во время психоанализа всплыла и оборотная сторона конфликта. Он занял по отношению к брату критичную, открыто соревновательную позицию, не скрывал своего воинственного настроения. Брат реагировал на это – его реакция усиливала реакцию младшего, и скоро они сквозь зубы разговаривали друг с другом. Атмосфера на работе накалилась; сотрудники и служащие разделились на два лагеря. Сперва мой пациент был даже рад, что он, наконец, может «постоять за себя» перед братом, но постепенно понял, что, помимо прочего, изо всех сил мстительно стремится сбросить брата с его трона. Несколько месяцев продуктивной психоаналитической работы с собственными конфликтами дали ему сил взглянуть на ситуацию шире и понять, что на карту поставлено больше, чем личные амбиции и недовольство. Он оценил не только свой вклад в общую эскалацию конфликта, но и подготовился к значительно большему – принять на себя ответственность за ситуацию. Он решил поговорить с братом, прекрасно понимая, что это будет нелегко. Разговор он вел довольно мирно, но твердо стоял на своих позициях. Тем самым появилась возможность будущего сотрудничества между ними на более здоровой основе.

Он знал, что разговор состоялся так, как он хотел, и радовался этому. Но ближе к вечеру он почувствовал панику и тошноту, и в предобморочном состоянии он был вынужден отправиться домой и прилечь. Желания покончить с собой у него не возникло, но мысль, что он понимает самоубийц, мелькала. Он пытался осмыслить свое состояние, снова и снова перебирал причины, побудившие его завести этот разговор с братом, и свое поведение во время разговора, но так и не обнаружил ничего предосудительного. Он был в недоумении. Тем не менее он заставил себя заснуть и утром чувствовал себя гораздо спокойнее. Но после пробуждения на него нахлынули воспоминания обо всех перенесенных от брата оскорблениях, и его снова обуяло негодование. Когда мы проанализировали его чувства, то увидели, что он пострадал по двум причинам.

Та манера, в которой он потребовал разговора, и то, в каком духе провел его, было диаметрально противоположно всей его (бессознательной) системе ценностей, в которой он жил прежде. С точки зрения его захватнических влечений он должен мстить и достичь мстительного торжества. Поэтому он ругал себя последними словами за то, что пресмыкался и глотал оскорбления. С другой стороны, с точки зрения остаточных тенденций к смирению он должен безропотно уступить и не выпячивать свои интересы. На этом моменте появилась едкая самоирония: «Младшенький братик захотел быть старше старшего!» Поняв эти причины, он стал иначе оценивать свое поведение. Теперь, если он замечал, что вел себя высокомерно или умоляюще, то расстраивался, но уже не так сильно, и причина этого, по крайней мере, больше не являлась для него загадкой. Любой человек, выбирающийся из такого конфликта, долгое время будет крайне чувствителен к обеим остаточным тенденциям (к мщению и к смирению), то есть не перестанет упрекать себя, если они проявят себя.

В нашем случае важно то, что пациент не был мстительным и не заискивал, но самообвинения возникли и без такого поведения. И все же уход от этих тенденций стал с его стороны решительным и позитивным шагом; он не только действовал реалистически и конструктивно, но и по-настоящему ощутил себя и «контекст» своей жизни. А именно он сумел увидеть и почувствовать свою ответственность за эту нелегкую ситуацию, и не как давление или обузу, а как составную часть своей жизни. Вот он, вот ситуация, и он честно подошел к ней. Он согласился принять свое место в мире и ответственность, которую налагает это согласие.

Значит, он уже достаточно окреп, чтобы сделать настоящий шаг к самореализации, но еще не приблизился к тому конфликту между реальным Я и гордыней, который неизбежно подогревает такой шаг. Это жестокий конфликт, и именно его жестокость, определяет силу регресса, происшедшего с ним накануне, когда он неожиданно столкнулся с этим конфликтом.

Естественно, что, находясь в тисках регресса, пациент не знает, что с ним происходит. Он лишь чувствует ухудшение. Возможно, отчаяние. Может быть, улучшение было только иллюзией? Может быть, он зашел слишком далеко и ему уже нельзя помочь? Его первое желание – бросить психоанализ, хотя не думал об этом прежде, даже в самые тяжелые периоды. Он чувствует себя растерянным, разочарованным, обескураженным.

На самом деле во всех случаях это конструктивные признаки того, что пациент работает над выбором между самоидеализацией и самореализацией.

И, возможно, нет более ясного доказательства несовместимости этих влечений, чем внутренняя борьба во время регрессов и тот дух конструктивных шагов, который вызывает эти регрессы. Они происходят не потому, что он видит себя более реалистично, а потому, что хочет принять себя со своими несовершенствами; не потому, что он способен принять решение и сделать что-то для себя, а потому, что готов обратить внимание на свои реальные интересы и принять на себя ответственность за самого себя; не потому, что он самоутверждается, а потому, что готов занять свое место в мире. Короче говоря: это боль роста.

Но она полезна лишь в том случае, если пациент осознает значимость своих конструктивных шагов. Именно поэтому важно, чтобы психоаналитик не пасовал перед регрессом, а видел бы в нем колебания маятника сам и помогал это увидеть пациенту. К нашему облегчению, регрессы часто происходят с предсказуемой регулярностью, поэтому разумно и возможно после нескольких случаев предупредить пациента о начале следующего. Может быть, это и не остановит регресс, но пациент будет не так беспомощен перед ним, если будет понимать, какие силы активны в нем в данный момент. Это помогает ему отнестись к ним более объективно. В это время, более чем когда-либо, психоаналитику уместно открыто выступать на стороне Я, подвергающегося опасности. С его открытой и очевидной позицией он может оказать пациенту поддержку, которая ему необходима в такое трудное время. Эта поддержка состоит в основном не в общих заверениях, а в том, чтобы сосредоточить пациента на факте, что происходит последний бой, и показать, за что и против чего он сражается.

Каждый раз, когда пациент понимает значение регресса, он становится сильнее, чем был до того. Регрессы становятся все короче и слабее. А хорошие периоды, напротив, становятся все более явно конструктивными. Перспектива изменений и роста уже более-менее осязаема и входит в пределы его возможностей.

Но какая бы работа еще ни предстояла (а ее мало не бывает), подходит время, когда пациенту пора начинать делать ее самому. Точно так же, как порочные круги затягивали его глубже и глубже в невроз, теперь есть механизмы, работающие в противоположном направлении. Если, например, пациент снижает свои стандарты, не считая больше нормой абсолютное совершенство, то и ярость его самообвинений снижается. Следовательно, он может позволить себе больше честности с самим собой. Он может изучать себя и не ужасаться. Это, в свою очередь, уменьшает его зависимость от психоаналитика и придает уверенность в собственных силах. Тогда же слабеет и его потребность в экстернализации самообвинений. Так что он чувствует меньшую угрозу от других или меньшую к ним враждебность и способен испытывать к ним дружеские чувства.

Кроме того, постепенно крепнут смелость пациента и вера в способность самому отвечать за свое развитие. Обсуждая регрессы, мы останавливались на чувстве ужаса, являющемся результатом внутренних конфликтов. Этот ужас пациент постепенно преодолевает, как только ему становится ясно, в каком направлении он хочет двигаться дальше. И даже одно это чувство направления уже придает цельности и силы. Однако мы еще не вполне оценили один страх, связанный с шагами вперед. Это реалистичный страх не справиться с жизнью, если на помощь не придет невроз. Ведь невротик – это вообще-то волшебник, живущий силой своего волшебства. Каждый шаг к самореализации подтачивает волшебные силы и заставляет использовать имеющиеся ресурсы. Видя, что можно обойтись и без волшебства иллюзий, и даже еще и лучше, он начинает верить в себя.

Более того, с каждым шагом вперед у него возникает чувство свершения, абсолютно не похожее на все, что он испытывал ранее. И хотя первые такие переживания длятся недолго, со временем они становятся все чаще и продолжительнее. Но даже в самом начале они имеют больший вес в убеждении, что он на верном пути, чем все его мысли или слова психоаналитика об этом. Они открывают перед ним перспективу согласия с самим собой и с жизнью. Это, наверное, величайшее побуждение к работе над своим ростом, над более полной самореализацией.

Терапевтический процесс не исключает различные осложнения, так что пациент может и не достичь стадии, о которой мы говорили выше. Но когда процесс проходит успешно, это приносит заметные улучшения в отношении пациента к самому себе, к другим и к работе. Эти улучшения тем не менее не дают повода окончить курс психоанализа. Они лишь являются зримым выражением глубинного изменения. И только психоаналитик и сам пациент понимают суть этих изменений: это начало перемены ценностей, направления, целей. Фальшивая ценность невротической гордости пациента, призраки власти, полного отказа от себя теряют свою притягательность, и он все ближе подходит к воплощению своих реальных возможностей. Ему предстоит еще большая работа со своей гордыней, требованиями, претензиями, экстернализацией и т. д. Но обретя опору в самом себе, он видит их тем, чем они являются – помехой развитию. Следовательно, когда наступит время, он готов раскрывать и преодолевать их. И эту готовность уже не сравнить с тем нетерпеливым желанием устранить несовершенства магическим путем. Начав принимать себя таким как есть, со своими проблемами, он принимает и работу над собой как составную часть жизни.

Если рассматривать позитивный смысл предстоящей работы, то он во всем, что входит в самореализацию. По отношению к самому себе она означает стремление более ясно и глубоко испытывать свои чувства, желания, убеждения; получить доступ к своим ресурсам и конструктивно их использовать; яснее воспринимать направление своей жизни, отвечая за себя и свои решения. По отношению к другим – это стремление общаться с ними как подсказывают его истинные чувства; видеть в них отдельные личности со своими правами и особенностями; взаимодействовать с ними, а не использовать как средство достижения своих целей. По отношению к работе это означает, что сама работа становится важнее, чем удовлетворение гордости или тщеславия, а цель ее теперь – открыть и развить свои таланты и стать более продуктивным.

Развиваясь в таком направлении, он рано или поздно шагнет за рамки чисто личных интересов. Отрываясь от невротической эгоцентричности, он увидит и в своей личной жизни, и в мире проблемы гораздо более широкие. Перестав ощущать себя уникумом, он перейдет к ощущению себя как части гораздо большего целого. И он будет в полной готовности принять свою долю ответственности за это целое и конструктивно сотрудничать с ним по мере сил. Речь может идти (как в случае молодого бизнесмена) про осознание общих целей группы, в которой он работает. Речь может идти о его месте в семье, в обществе, в политической ситуации. Этот шаг расширяет личные горизонты, но важен он и потому, что, найдя или приняв свое место в мире, человек начинает активно участвовать в жизни и обретать чувство принадлежности к миру и внутреннюю уверенность, идущую от этого чувства.

Глава 15

Теоретические размышления

Теория невроза, изложенная в этой книге, развивалась постепенно из концепций, представленных в более ранних публикациях. В предыдущей главе мы обсуждали ее роль в терапии. Остается рассмотреть теоретические изменения, происшедшие в моем образе мыслей касательно отдельных концепций и общего понимания невроза.

Вместе со многими другими[86], кто пересматривал теорию инстинктов Фрейда, я сначала видела источник невроза в межличностных отношениях. Обобщая, можно сказать, что я выделяла культуральные условия, вызывающие невроз, а именно особые факторы в окружении ребенка, ограничивающие его психическое развитие. Поэтому вместо базальной уверенности в себе и других у него создается базальная тревога, которую я описала как чувство изолированности и беспомощности в потенциально враждебном мире. Чтобы минимизировать базальную тревогу, спонтанное движение к людям, против них и прочь от них должно стать компульсивным. При том, что спонтанные направления движения совместимы, компульсивные вступают в противоречие между собой. Порожденные таким образом конфликты, которые я назвала основными конфликтами, являются результатом конфликта потребностей и конфликта установок по отношению к другим людям. И первые попытки их решения – это попытки достичь интеграции, отпустив на волю некоторые потребности и установки и подавив остальные.

Это несколько упрощенный обзор, поскольку я уверена, что внутрипсихические процессы слишком тесно связаны с процессами в межличностных отношениях, чтобы отказаться от их рассмотрения. Эти взаимосвязи были затронуты в различных местах. Вот некоторые из них: я не могу обсуждать потребность невротика в привязанности или любую эквивалентную потребность, относящуюся к другим людям, без учета качеств и установок, которые он должен культивировать у себя для обслуживания такой потребности. А некоторые «невротические тенденции», перечисленные в «Самоанализе», имеют внутрипсихическое значение, скажем, компульсивная потребность в контроле (силой воли или рассудка) или компульсивная потребность в совершенстве. В этом отношении, разбирая самоанализ Клары (ее болезненной зависимости), я несколько сжато представила работу многих внутрипсихических факторов, в том же контексте изложенную в этой книге. Тем не менее в фокусе «Самоанализа» находятся межличностные факторы. Для меня невроз тоже все еще был, по сути, нарушением межличностных отношений.

Первым шагом за рамки этого определения стало утверждение, что конфликты с другими могут быть решены путем самоидеализации. Когда в «Наших внутренних конфликтах» я представила концепцию идеального образа Я, то не полностью понимала, насколько она важна. Эта концепция виделась мне как еще одна попытка разрешить внутренние конфликты. А цепляются люди за идеальный образ Я из-за его интегрирующей функции.

Но в последующие годы концепция идеального образа Я стала центральным источником новых идей. В действительности она оказалась проводником в область внутрипсихических процессов, представленную в этой книге. Я, как последователь в научном плане концепции Фрейда, конечно же, знала о существовании этой области. Но поскольку не всегда разделяла интерпретации Фрейда в этой области, она во многом оставалась чужой территорией.

Теперь я начинала понимать, что идеальный образ Я невротика не только формирует у него ложное убеждение в своей ценности и своей значимости; он скорее похож на чудовище Франкенштейна, которое со временем пожирает все лучшие силы своего создателя. В конечном итоге он присваивает и влечение человека к саморазвитию. А это означает, что у человека больше нет мотивации реалистично подходить к своим проблемам, пытаться перерасти их и раскрыть заложенный потенциал; он сосредоточен теперь на воплощении в жизнь своего идеального Я. Новая цель включает не только компульсивное влечение ко всемирной славе через успех, власть и торжество, но и систему внутренней тирании, с помощью которой он хочет сотворить из себя нечто богоподобное; включает невротические требования и развитие невротической гордости.

Такое развитие первоначальной концепции идеального образа Я вызвало новые вопросы. Фокусируясь на отношении человека к себе, я поняла, что люди ненавидят и презирают себя с той же силой и с той же иррациональностью, с какой себя идеализируют. Некоторое время я не могла обнаружить связь между двумя этими крайностями. Но потом я увидела, что они не только взаимосвязаны, но являются двумя сторонами одного процесса. Это и определило главный тезис в первоначальных набросках этой книги: богоподобное существо обречено ненавидеть свое наличное существование. С осознанием этого процесса в его единстве терапия научилась затрагивать и эти обе крайности. Изменилось и определение невроза. Невроз теперь стал нарушением отношения к себе и другим людям.

Хотя этот тезис до некоторой степени оставался основным, в последующие годы он развивался в двух направлениях. Вопрос реального Я, всегда занимавший меня, как и многих других, снова вышел на первый план в моих размышлениях, и я постепенно смогла увидеть весь внутренний психологический процесс, начинающийся с самоидеализации, как рост отчуждения от себя. И что более важно, я поняла, что окончательный анализ нам открывает, как ненависть к себе направлена против реального Я. Возьму на себя смелость назвать конфликт между гордыней и реальным Я центральным внутренним конфликтом. Таким образом, концепция невротического конфликта расширила свои рамки. Я определила его как конфликт между двумя несовместимыми компульсивными влечениями. Но работая по этой концепции, я стала видеть, что это не единственный вид невротического конфликта. Центральный внутренний конфликт – это конфликт между конструктивными силами реального Я и разрушительными силами гордыни, между здоровым ростом и влечением воплотить в жизнь идеальное Я. Следовательно, терапия стала настоящим подспорьем в самореализации. Клиническая работа всей нашей группы подтвердила справедливость вышеизложенного представления о внутрипсихических процессах.

Мы смогли расширить свои знания по мере того, как в работе переходили от общего к частным вопросам. Мой интерес «переориентировался» на различные виды невроза и невротической личности. Сперва они казались различиями в степени индивидуального осознания или в степени доступности того или иного аспекта внутреннего процесса. Однако со временем я поняла, что они являются результатом различия между псевдорешениями внутрипсихических конфликтов. Эти решения предоставляли новую основу для выделения различных типов невротической личности.

Когда приходишь к определенным теоретическим формулировкам, возникает желание сравнить их с формулировками других профессионалов, работающих в той же области. Как они видели эти проблемы? Наше время и силы слишком ограниченны, чтобы и работать продуктивно, и читать добросовестно, по этой простой, но неумолимой причине я всего лишь укажу на сходство и различия с концепциями Фрейда в данной области. Но даже и такую облегченную задачу, оказывается, решить очень трудно. Сравнивая отдельные концепции, вряд ли возможно отдать должное тонкости мысли, которая привела Фрейда к определенным теориям. Более того, с философской точки зрения некорректно сравнивать отдельные, вырванные из контекста концепции. Следовательно, бесполезно учитывать какие-то детали, хотя именно в интерпретации деталей различия особенно очевидны.

Когда я изучила факторы, участвующие в погоне за славой, меня охватили те же чувства, что и раньше, когда я пускалась в путешествие по сравнительно новым областям: я была в восхищении от наблюдательности Фрейда. Еще более впечатляет, что он был пионером в научной работе в неисследованных областях и работал под давлением теоретических предрассудков. Есть только несколько аспектов, которые он не увидел или счел неважными. Один из них я описала как невротические требования[87].

Конечно, Фрейд видел, что многие невротические пациенты склонны ожидать невероятно многого от других. Он также видел, насколько эти ожидания могут быть настойчивыми. Но, видя в них выражение орального либидо, он не признавал за ними особого характера «требований», то есть претензий на осуществление того, на что вроде бы «есть право»[88]. Не видел он и той ключевой роли, которую «права» играют при неврозах. Также, употребляя слово «гордость» в том или ином контексте, Фрейд не до конца понимал особых свойств и последствий невротической гордости. Но зато он прекрасно видел и веру в волшебные силы, и фантазии о всемогуществе, и ослепленность собой или своим «идеальным эго» – самовозвеличивание, прославление своих ограничений и т. п.; компульсивную соревновательность и амбициозность; потребность во власти, совершенстве, восхищении, признании.

Фрейд наблюдал эти многосложные факторы, но они так и оставались для него разрозненными, не связанными между собой. Он не увидел, что они – проявления одного мощного течения. Другими словами, он не увидел единства в многообразии.

Три основные причины помешали Фрейду признать силу влечения к славе и его значение для невротического процесса. Во-первых, он не рассматривал серьезно влияние культурных условий на формирование характера человека – этот пробел у него был общим с большинством европейских ученых того времени[89]. Для нас интересно, что впоследствии Фрейд принял стремление к престижу и успеху, которое он наблюдал повсеместно вокруг себя, за универсальное, общечеловеческое свойство. Следовательно, компульсивное влечение, например к превосходству, власти или торжеству, не вошло в список проблем для изучения, за исключением тех случаев, когда такое честолюбие не укладывалось в заданные рамки того, что считалось «нормальным». Фрейд видел его проблемность, только когда оно принимало очевидно искаженные формы или когда оно, проявляясь у женщин, не совпадало с общепринятыми рамками «женственности».

Neurose». 1931).

Другая причина – это принцип Фрейда объяснять невротические влечения как либидинозные феномены. Таким образом, самопрославление становится выражением либидинозного ослепления собой. (Человек переоценивает себя так же, как он мог бы переоценивать другой «объект любви». Честолюбивая женщина на самом деле страдает от «зависти к пенису». Потребность в восхищении – это потребность в «нарциссическом подкреплении» и т. д.) В результате теоретический и терапевтический интерес направлен на особенности сексуальной жизни в прошлом и настоящем (то есть на либидинозное отношение к себе и другим), а не на особые качества, функции и результаты самопрославления, амбициозности и т. п.

Третью причину составляет механистичность эволюционистского подхода Фрейда. «Такой подход подразумевает, что текущие проявления не только обусловлены прошлым, но не содержат в себе ничего, кроме прошлого; ничего реально нового в процессе развития не создается: то, что мы видим сегодня – лишь старое в измененной форме»[90]. Это, согласно Уильяму Джемсу, «не что иное, как результат перераспределения изначального и неизменяемого материала». На почве таких философских предпосылок вполне принимается объяснение чрезмерной соревновательности как результата неразрешенного эдипова комплекса или соперничества сиблингов. Фантазии о всемогуществе считаются фиксациями или регрессом к инфантильному уровню «первичного нарциссизма» и т. д. Это совпадает с той точкой зрения, что только такие интерпретации, которые устанавливают связь с инфантильными переживаниями либидинозного характера, есть и могут считаться глубокими и достаточными.

С моей точки зрения, терапевтический эффект таких интерпретаций ограничен, если не откровенно вреден для важных инсайтов. Предположим, например, что пациент начал осознавать, что слишком легко чувствует себя униженным со стороны психоаналитика, и понял, что по отношению к женщинам он тоже пребывает в постоянном страхе перед унижением. Ему кажется, что он не имеет успеха у женщин, не такой мужественный, как другие. У него могут возникнуть воспоминания, в которых его унижал отец, возможно, в связи с его сексуальной активностью. Суммируя множество деталей подобного рода, относящихся к настоящему и прошлому, а также сновидения пациента, ему дают интерпретации в следующих направлениях: у пациента и психоаналитик, и другие авторитетные фигуры ассоциируются с отцом; в своем страхе пациент все еще следует инфантильным поведенческим стереотипам неразрешенного эдипова комплекса.

В результате такой работы может наступить облегчение, и пациент уже не так остро чувствует свое унижение. Этот этап психоанализа отчасти оказался ему полезен. Он узнал о себе кое-что и понял, что его чувство унижения иррационально. Но без работы с его гордыней глубоких перемен не достигнуть. Напротив, скорее всего, поверхностные улучшения во многом обеспечивает тот факт, что его гордыня не терпит ни его иррациональности, ни, в особенности, инфантильности. И скорее всего, он лишь выработал у себя новые надо и нельзя. Ему нельзя быть инфантильным и надо быть взрослым. Ему нельзя чувствовать себя униженным, потому что это инфантильно, – и он больше не чувствует унижения. Таким образом, видимый прогресс на самом деле может стать новым препятствием для роста пациента. Его чувство унижения ушло в глубину, и взглянуть на него честно теперь не так просто. Терапия укрепила гордыню пациента, вместо того чтобы ее ослабить.

Все эти причины теоретического характера не дали возможности Фрейду увидеть влияние погони за славой во всей полноте. В тех факторах захватнических влечений, которые он наблюдал, он видел не то, что видим мы, а дериваты инфантильных либидинозных влечений. Подобный образ мысли не позволял ему принять захватнические влечения в качестве самостоятельных сил, обладающих собственным значением и способных вызвать последствия.

Это утверждение становится очевиднее, когда мы сравниваем Фрейда и Адлера. Адлер внес огромный вклад в осознание важности влечений к власти и превосходству при неврозе. Однако Адлер слишком увлекся механизмами достижения власти и утверждения превосходства, чтобы увидеть всю глубину личностного расстройства, которое они приносят, и, следовательно, во многом прошелся только по верхам затронутых проблем.

В первую очередь нас поражает гораздо большее сходство моей концепции ненависти к себе и постулата Фрейда об инстинкте саморазрушения или инстинкте смерти. По крайней мере, здесь мы находим одинаковую оценку силы и значения саморазрушительных влечений. Такие детали, как саморазрушительный характер внутренних табу, самообвинений и порожденного ими чувства вины, имеют много общего. Тем не менее и в этой области обнаружились значительные расхождения. Инстинктивный характер саморазрушительных влечений, как полагал Фрейд, ставит на них клеймо окончательности, фундаментальности. Если считать их инстинктивными, то, конечно, они не сформировались благодаря определенным психическим условиям и не могут быть преодолены при изменении этих условий. Их существование и действие тогда составляют атрибут человеческой природы. Человеку остается, по сути, небогатый выбор: страдать самому и разрушать себя или заставлять страдать других и разрушать их. Эти влечения можно смягчить, взять под контроль, но в конечном счете от них не уйти. Более того, когда мы вместе с Фрейдом принимаем инстинктивное влечение к самоуничтожению, саморазрушению или смерти, мы должны рассматривать ненависть к себе, со всеми ее последствиями, лишь как выражение этого влечения. Идея, что человек может ненавидеть или презирать себя за то, что он такой, какой есть, абсолютно чужда Фрейду.

Конечно, Фрейд (как и остальные, кто разделяет его основные идеи) наблюдал ненависть к себе, но не осознавал, насколько многосложны ее скрытые формы и следствия. По его интерпретации, то, что кажется ненавистью к себе, «на самом деле» – проявление чего-то другого. Это может быть выражение бессознательной ненависти к другому человеку. И действительно, случается, что при депрессии пациент обвиняет себя в том, что причинил зло другому, которого он бессознательно ненавидит, поскольку ощущает фрустрацию своей потребности в «нарциссическом подкреплении». Хотя так бывает не всегда, это стало основным клиническим базисом теории депрессии Фрейда[91]. Вкратце ее содержание: депрессивный пациент сознательно ненавидит и обвиняет себя, но фактически бессознательно ненавидит и обвиняет интроецированного врага. («Враждебность к фрустрирующему объекту оборачивается враждебностью к собственному Эго»[92].) Или же то, что кажется ненавистью к себе, «на самом деле» процесс наказания со стороны Супер-Эго, а оно является интернализованым авторитетом. И здесь тоже ненависть к себе перерождается в межличностный феномен: в ненависть к другому или в страх перед его ненавистью. Наконец, ненависть к себе рассматривается как садизм Супер-Эго в результате регресса к анально-садистической фазе инфантильного либидо. Ненависть к себе, таким образом, получает не только иное объяснение, но и природа явления становится совершенно иной, чем изложено выше[93].

Многие психоаналитики, в иных отношениях мыслящие строго по Фрейду, отвергали инстинкт смерти по причинам, на мой взгляд, веским[94]. Но если отбросить инстинктивную природу саморазрушения, мне кажется, ее будет трудно вообще объяснить в рамках теории Фрейда. И вот что я думаю: не чувство ли, что иные объяснения неудовлетворительны, заставило Фрейда предположить существование инстинкта саморазрушения.

Другое отчетливое сходство существует между требованиями и табу, относимыми к Супер-Эго, и тем, что я описала как тиранию надо. Но как только мы рассмотрим их значения, мы и здесь обнаружим расхождения. Начать с того, что для Фрейда Супер-Эго – нормальное явление, представляющее совесть и нравственность; оно невротическое, только если особенно жестоко и садистично. Для меня надо и нельзя, любого вида и в любой степени, абсолютно невротическое явление, противостоящее нравственности и совести. Согласно Фрейду, Супер-Эго – отчасти производная эдипова комплекса, отчасти инстинктов (разрушения и садизма). С моей точки зрения, внутренние предписания выражают бессознательное влечение человека переделать себя в того, кем он не является (богоподобным, совершенным существом), и он ненавидит себя за то, что не может быть таким. Из этого расхождения следует много выводов, упомяну один из них. Рассматривая надо и нельзя как естественное следствие особого вида гордости, мы можем точнее понять, почему одна и та же вещь может быть страстно желанной при одной структуре характера и строго запретной при другой. Та же возможность точного понимания предоставляется нам и при изучении разнообразных установок личности по отношению к требованиям Супер-Эго (или к внутренним предписаниям). Некоторые из них мы встретим в литературе фрейдистского направления[95]: это установки на уступки, подчинение, подкуп, бунт. Их или объединяют как общие для всех неврозов (Александер), или относят только к определенным симпатическим состояниям, таким как депрессия или невроз навязчивости. С другой стороны, в рамках моей теории неврозов, качество требований строго определено особенностями целостной структуры характера. Эти различия определяют и различные цели терапии в этом отношении. Целью Фрейда могло быть только уменьшение строгости Супер-Эго, тогда как моя цель в том, чтобы человек смог полностью избавиться от диктата внутренних предписаний и обрел направление в жизни согласно его истинным желаниям и убеждениям. Этой возможности просто не существует в рамках мышления Фрейда.

Подводя итог, можем сказать, что при данных двух подходах мы наблюдаем и находим общее у определенных личностных феноменов. Но интерпретации их динамики и значения полностью различны. Если мы теперь оставим частные аспекты и рассмотрим весь комплекс их взаимосвязей, как он представлен в этой книге, мы увидим, что не осталось возможностей для сравнения.

Наиболее значительная взаимосвязь – это связь между погоней за безграничным совершенством и властью и ненавистью к себе. Еще в древние века было понятно, что они неразделимы. Лучшим символом этой связи для меня служит история о договоре с дьяволом, суть которой всегда одна. Вот человек, страдающий от психического или духовного расстройства[96]. Вот искушение, представленное в виде символа злого начала: дьявол, колдун, ведьма, змий (история Адама и Евы), антиквар («Шагреневая кожа» Бальзака), циничный лорд Генри Уоттон («Портрет Дориана Грея» Уайльда). Их искушают обещания не только чудесного избавления от беды, но и безграничной власти. Истинное величие в том, что человек способен противиться искушению, как в притче о Христе. И наконец, назначается цена – в эквиваленте различной формы утраты души (Адам и Ева утрачивают невинность своих чувств); именно ее предстоит уступить силам зла. «Все это дам Тебе, если падши поклонишься мне», – говорит Сатана Иисусу. Ценой может стать психическое страдание в жизни (как в «Шагреневой коже») или муки ада. В «Дьяволе и Даниэле Уэбстере» мы видим блестяще изображенный символ того, как дьявол собирает грешные души.

Та же тема, имеющая разные символы, но неизменное толкование, снова и снова возникает в фольклоре, мифологии, теологии – где бы ни затрагивался основной дуализм добра и зла. Следовательно, она давно поселилась в сознании людей. И, может быть, подошло время, чтобы и психиатрия признала ее психологическую мудрость. Конечно, параллель с невротическим процессом, представленная в этой книге, поразительна: личность при психическом расстройстве претендует на безграничную власть, утрачивает свою душу и горит в аду ненависти к себе.

Впрочем, я несколько затянула метафорическое изложение проблемы: Фрейд не видел ее, и мы лучше поймем почему, если вспомним, что он не признавал погоню за славой в качестве комплекса неразрывно слитых влечений, которые я описала, а поэтому он не мог оценить и ее силу. Он достаточно ясно видел ад саморазрушения, но, считая его выражением самостоятельного влечения, видел его вне контекста.

В этой книге невротический процесс представлен и еще в одном ракурсе – как проблема Я. Это процесс, в котором первая стадия – отказ от реального Я ради Я идеального; потом следуют попытки воплотить это псевдо-Я вместо реализации своего подлинного человеческого потенциала; начинается разрушительная война между двумя Я. Бескровный или единственно доступный нам путь прекратить эту войну – обретение своего реального Я с помощью конструктивных сил, мобилизованных самой жизнью или терапией. В этом ключе проблема вряд ли прозвучала бы осмысленно для Фрейда. Его концепция «Эго» содержит описание «личности» невротика, который отчужден от собственных сил, истинных желаний, не принимает сам решений и не берет на себя ответственности, а только озабочен тем, чтобы не слишком конфликтовать со своим окружением (соблюдает «принцип реальности»). Если это Я невротика принять за его здоровую живую часть, то весь комплекс проблем реального Я (в концепции Кьеркегора или Джемса) не может возникнуть. Наконец, мы можем взглянуть на процесс с позиций нравственных или духовных ценностей. С таких позиций в нем есть все элементы настоящей человеческой трагедии. Как ни велика способность человека к разрушению, из истории не исключить свидетельства его живого и неустанного стремления к большему знанию о себе и окружающем мире, его религиозных переживаний, рост духовных сил и нравственную отвагу, большие достижения в любых областях и стремление к лучшей жизни. И человек лучшие свои силы направляет на эти стремления. Интеллект и сила воображения помогают ему увидеть то, чего еще не существует. Он выходит за свои границы или всегда готов к этому. У него есть ограничения, но не твердые и не окончательные. Обычно он не дотягивается до того, чего хочет достичь внутри или вне себя. В этом еще нет трагедии. Но внутренний психический процесс, который у невротика эквивалентен здоровым человеческим стремлениям, – трагичен. В попытках найти выход из внутреннего расстройства человек начинает тянуться к бесконечному и неограниченному, часто недостижимому, хотя его ограничения и не жесткие; и сам этот процесс разрушает его, разворачивая высшее влечение к осуществлению реального Я на воплощение в жизнь идеального Я и тем самым растрачивая тот потенциал, которым он обладает.

Фрейд придерживался пессимистичного взгляда на природу человека, и на почве своих воззрений он и не мог иметь иного. Человек, как он видел его, был обречен на неудовлетворенность, какой бы путь он ни избрал. Он не может удовлетворительно изжить свои примитивные влечения, не вредя себе и культуре. Он не может быть счастлив ни в одиночку, ни с другими. И у него единственный выбор: страдать самому или обрекать на страдание других. К чести Фрейда, что, смотря на вещи так, он не пытался вывернуться с каким-нибудь замысловатым решением. На самом деле, в рамках его мышления выбор между двух зол неизбежен. В лучшем случае мы добьемся менее неблагоприятного распределения сил, большего контроля и «сублимации».

Фрейд был пессимистом, но он не считал невроз трагедией человека. Увидеть его как трагическую потерю человеческого опыта можно только под призмой убеждения, что в человеке есть конструктивные, творческие стремления, а препятствуют им деструктивные силы. Фрейд же не просто не видел в человеке конструктивных сил; он отрицал их подлинность. В его системе мысли он отводил место только деструктивным и либидинозным силам, их производным и сочетаниям. Творчество и любовь (Эрос) для него были сублимированными формами либидинозных влечений. В самых общих чертах, то, что мы рассматриваем как здоровое стремление к самореализации, для Фрейда было (и могло быть) только выражением нарциссического либидо.

Альберт Швейцер использует термины «оптимизм» и «пессимизм» в смысле «утверждение мира и жизни» и «отрицание мира и жизни». Философия Фрейда, в этом глубоком смысле, исполнена пессимизма. Наша, при всем понимании трагичности невроза, – дает надежду.

Литература

Глава 1

Kurt Goldstein, Human Nature. Harvard University Press, 1940.

S. Radhakrishnan, Eastern Religions and Western Thought. London, Oxford University press, 1939.

Muriel Ivimey, “Basic Anxiety”. American Journal of Psychoanalysis, 1946.

A. H. Maslow, “The Expressive Component of Behaviour”. Psychological Review, 1949.

Harold Kelman, “The Process of Symbolization”. A lecture reviewed in American Journal of Psychoanalysis, 1949.

Глава 5

A. Myerson, “Anhedonia”. Monograph Series, Neurotic and Mental Deseases, Vol. 52, 1930.

Erich Fromm, Man for Himself, Rinehart, 1947.

Muriel Ivimey, “Neurotic Guilt and Healthy Moral Judgement”. American Journal of Psychoanalysis, 1949.

Elizabeth Kilpatrick, “A Psychoanalytic Understanding of Suicide”. American Journal of Psychoanalysis, 1946.

Глава 7

Gertrud Lederer-Eckardt, “Gymnastic and Personality”. American Journal of Psychoanalysis, 1947.

Глава 8

Harold Kelman, “The Traumatic Syndrome”. American Journal of Psychoanalysis, 1947.

Глава 9

Harold D. Lasswell, Democracy Through Public Opinion. Menasha, Wisconsin, George Banta Publishing Co.

Глава 10

Harry M. Tiebout, “The Act of Surrender in the Therapeutic Process”. Quarterly Journal of Studies on Alcohol, 1049.

Глава 11

Harold Kelman, The Psychoanalytic Process: A Manual.

Marie Rasey, Something to Go By, Montrose Press, 1948.

Глава 13

Alexander R. Martin, “On Making Real Efforts”. Paper presented before the Association for the Advancement of Psychoanalysis, 1943.

Глава 14

Krishnamurti, Oak Grove Talks. Ojai, California, Krishnamurti Writings, Inc., 1945.

Paul Bjerre, Das Träumen als ein Heilungsweg der Seele. Zurich, Rascher, 1926.

Harold Kelman, “A New Approach to the Interpretation of Dreams”. American Journal of Psychoanalysis, 1947.

Frederick A. Weiss, “Constructive Forces in Dreams”. American Journal of Psychoanalysis, 1949.