Обряд копья

Я нервно сжимал и разжимал руку на рукояти кинжала, готовый чуть что ринуться в бой, но не дать в обиду младших. Отец неодобрительно глянул на меня, мол, успокойся. Ком в горле встал так, что стало тяжело дышать на секунду, и это неожиданно подействовало. Я успокоился, в животе перестала дёргаться какая-то жила, чего я не замечал, пока оно не прекратилось.

Амис заметил это и одобрительно кивнул. Правильно, нечего трястись, я без недели — охотник. И мой пример подействовал на остальных ребят. Мы вгляделись в лес, наши все спрятались так, что никого не видно.

Началось.

Из леса нестройной толпой повалили чужие. Впереди всех шёл огромный чужак, его бледно-бежевое студенистое тело в алых лучах сияния казалось отвратительно розовым. Он лишь отдалённо напоминал человека, будто ребёнком слепленная из воска фигурка. Но несуразный вид компенсировался ужасающей мощью, чужак размахнулся, почувствовав что-то, и одним ударом срубил дерево, из-за которого за миг до этого выпрыгнул Дрим.

— Вот же чужак, сын чужого, — зло пробормотал Амис.

И было от чего, чужак ударил почти как человек, некоторая несуразность в движениях ещё была видна, но, если бы он убил ещё пару человек, это бы стёрлось. Где он так успел отожраться? На ком? Именно этим и были опасны эти чужие, если обычные бесформенные двигались просто и предсказуемо, звероподобные были быстры и ловки, то чужаки были непредсказуемы, быстры и ловки. Как человек.

Потому-то в него и направился основной удар нашей деревни. Мимс и Вира вылезли прямо из земли перед чужаком. Вира вытянула вперёд руку с мерцающей синим цветом каплей — её стихия была способна принимать в себя почти любую другую, усиливая. Капля выстрелила в грудь чужака, и тот весь покрылся сетью мерцающих синих трещин. Охотники тут же побежали прочь, чтобы не попасть под удар побежавших на них быков. А вырвавшиеся из земли каменные колья прикрыли их, выдрав из крупных чужих куски их бледной плоти, некоторые тут же стали шевелиться, превращаясь в маленьких чужих. Другие оказались слишком малы и просто остались лежать на траве.

Чужак замер на месте, в нём будто что-то пульсировало, пытаясь вырваться наружу. Но свет постепенно стал угасать, а чужак зашевелился. Я сжал кулаки до хруста, глядя на это, не хватило у Мимса сил! Чужак сделал первый шаг, когда трещины полностью погасли в нём.

— Вот же чужак! Чужак и есть! — выругался Амис. — Не хватило у сынка стихии, чтобы пробить такую тварь!

Чужак сделал второй шаг, и в нём резко мигнул синий свет, трещины снова появились, а потом чужак развалился на две неровные части, у одной было две ноги и рука, а у другой только одна рука и голова. Более крупная часть сохранила свою форму и пошла дальше к деревне, а вторая размазалась по земле и дальше пошла уже обычной трёхногой табуреткой, какими были все бесформенные чужие.

— Есть! — мы радостно закричали! Главная сила врага пала!

Своим криком мы невольно привлекли внимание бесформенного чужого.

— Чужой, дети, ждите моего сигнала и отступайте.

Но не понадобилось, из-за ближайшего дома в студень вонзилась злая алая молния. Мама! Чужого всколыхнуло будто от удара камнем по воде, по нему забегали сотни мелких змеек-молний, сжигая плоть. Не прошло и пяти секунд, как он иссох, застыв твёрдой бледной массой. Так их, мама! Все обрадовались ещё больше, но уже молча. Даже младшие ребята понимали, что шуметь нельзя.

Мы ещё не убили ни одного чужого, а к нам уже прибежало двое старших. Мимс вложил всю стихию в одну атаку, а каменные шипы Серы не давали быкам начать громить дома. Бой тем временем закипел со всех сторон, выбив главного, деревенские стали уничтожать одного чужого за другим, просто заливая тех стихией. Со всех сторон в них летели огненные вспышки, ледяные иглы, водяные лезвия, падали огромные камни, одного чужого подняло вверх воздушным вихрем, отчего его плоть стала стремительно разлетаться во все стороны, долетая даже до нас.

Один такой кусок даже зашевелился, но Амис тут же его разрубил на три части.

— Плохо, — пробормотал он. — Уходим вглубь деревни, Мимс и Сера, прыгайте на крыши, смотрите в лес.

— Что случилось, пап? — тут же забеспокоился Мимс.

— Не важно, делай, как сказал.

— Хорошо, пап. Все слышали? — он тут же подхватил на руки Феню и её двухлетнего брата, рванув вперёд.

Я забрал одного грудничка, который спокойно посапывал с пустышкой во рту, и мягкой рысью, чтобы не растрясти ребёнка, побежал за Мимсом. За мной побежала Дора, тоже с грудничком на руках, Дрек и его сестра замыкали процессию детей, и за ними медленно шёл Амис, старательно глядя по сторонам и показывая руками знаки кому-то в стороне. Сера же запрыгнула на крышу и легла там так, что с земли не углядишь.

Мы дошли прямо до дома Нины. Мимс убежал дальше, а Амис так и остался с нами.

— Если я скажу, бегите все в сторону боя с чужими.

— Что случилось, дядя Амис, — решился я задать вопрос.

Но не успел он ответить, как мне сдавило горло так, что я чуть не задохнулся, закашлявшись. И всё равно я вытянул руку в сторону, куда указывал мой отец. Он был встревожен, чего раньше не случалось. Старший разведчик будто только этого знака от меня и ждал, тут же коротко свистнул дважды и приказал уводить детей в противоположную сторону. А меня потащил вперёд.

— Продолжай показывать, насколько хватит.

— Хорошо, — выдавил из себя сипло.

Отец не уходил, продолжая указывать куда-то, а я, тяжело дыша, попытался идти за Амисом — тщетно, меня будто сжало со всех сторон, начало колотить от озноба. Сил хватало только на то, чтобы показывать пальцем, и старший подхватил меня на руки, понёс к основной схватке. Он был встревожен и неотрывно смотрел туда, куда я указывал.

А потом папа резко развернулся и стал указывать в другую сторону, так резко, что у меня рука хрустнула от того, как я её повернул. И всё, он ушёл, развеявшись дымкой. Я же почувствовал такую слабость, что хотелось плакать, было тяжело двигаться даже на руках у Амиса, указывающая рука обмякла.

Он же бежал со всех сил к затихающему бою. Лицо его было сосредоточено, он раздирал пространство вокруг своей стихией. Меня он чуть ли не бросил на руки матери, тут же убежав к Дриму. Перепуганная мама стала осматривать меня, но не нашла никаких ран, я же просто не имел сил ей что-то сказать, но рядом была Нина.

— Истощение у него, ничего страшного, для молодых даже полезно, — проворчала она. — Не отвлекайся, твоя сила может ещё понадобиться.

Мама ничего не ответила, но по искрам её стихии в волосах я понял, что она сейчас зла, очень зла. Она аккуратно приложила меня спиной к стене, а я даже моргал с трудом. Но вид на схватку у меня получился отличный. За это время не так уж много я и упустил.

Быки и три самых крупных чужих, как и обезглавленный чужак — всё ещё живы, пусть и изрядно потрёпаны. Сейчас их пытались разделить и добить по одному. При этом выдохлось не так уж много наших, я не мог посчитать точно, но не больше пары десятков ушло к детям.

То и дело кто-то отправлял стихийный удар так, чтобы отвлечь одного из чужих на себя, но почему-то они никак не хотели разделяться, будто связанные чем-то. Или кем-то. Похоже, именно на управляющего чужого я и указывал Амису, потому он так всполошился.

Вира выскочила перед до сих не разваленным куском большого чужака и резко взмахнула рукой, отчего того рассекло ещё на две части, девушка тут же сбежала прочь, но своё дело она сделала, чужак, такой грозный и опасный вначале, окончательно развалился, потеряв форму. Теперь он не опасен.

Это событие и послужило сигналом к атаке, люди тут же выбежали из укрытий и сплошным потоком стали заливать чужих стихией со всех сторон. От вспышек света и мерцания у меня тут же заболела голова, но я всё равно упрямо глядел на схватку. Такое не часто увидишь — вся деревня использовала все свои силы для уничтожения чужих. Папа писал, что смотреть за чужими схватками часто куда важнее даже, чем сражаться самому.

Я пытался почувствовать хоть одну из стихий, изливающихся сейчас на чужих. Услышать от неё зов, найти в ней родство со своей. И… ничего.

Внезапно будто прямо из воздуха появился большой серый зверь, похожий на коротколапого волка. В холке он был ростом с Виру или чуть-чуть ниже неё. Глаза жёлтые, ощутимо светятся даже на фоне алого сияния. Он изогнулся и прыгнул на Джора, длинные когти впились в тело, с лёгкостью разорвав шерстяную броню маминой работы! И я с ужасом понял, что это не зверь, а чужой. Просто отожравшийся до того, что уже почти не отличим от настоящего. На страшного врага тут же переключились все, но он был словно лесной волк — хитрый и быстрый. Одним движением он выскользнул из-под слаженного удара. И тут же прыгнул на Анта.

Прошло всего несколько секунд с его появления, а мы уже потеряли двоих! У меня в сердце стала разгораться ярость, которая постепенно стала вытеснять слабость.

Чужой снова извернулся, избежав ран, но я заметил у него на боку большой ожог. И понял, что давно не видел Дрима. Одно сложилось с другим. Сердце заледенело на миг, а потом разгорелось уже пожаром. Комом в горле появился отец.

В то же мгновение, как я встал на ноги, погиб ещё один наш, бык воспользовался тем, что про него забыли. И тут ударила мама, она вложила все свои силы в тугую алую молнию, она будто сам мир на две части разрубила. Свет ударил ровно в бок волка, отбросив и вбив его в ствол дерева. Злые кусачие змейки маминой стихии весело заплясали по псевдошерсти, раздирая плоть чужого.

Казалось, что всё — чужой повержен, но через несколько секунд он просто исчез, будто в воздухе растворился, так же, как делал Амис. Стихия. Стихийный чужой. Бестия. Такие получаются, когда чужой съедает очень-очень сильного зверя. Не меньше ранга духа, чья плоть уже полностью состоит из стихии.

— Бестия, — тихо прорычала моя мама, пришедшая к тем же выводам, её волосы полностью погасли, она потратила всю свою стихию на две атаки. И, если бы ей не пришлось спасать нас от частички чужака, когда мы закричали, может быть, её сил хватило бы, чтобы убить бестию.

Теперь же мы были лишены и старшего разведчика, и старшего охотника, и моей мамы, которую тут многие считали едва ли не познавшей стихию. И против нас бестия. Мы обречены.

Папа отрицательно покивал головой, а потом он что-то сделал, отчего я резко ослаб и снова сполз по стене на землю, от слабости помутилось в глазах, накатила тошнота.

— Вот он! Бейте его всем, чем можете! Это просто невидимка! — закричал кто-то в толпе.

Невидимки — не бестии, просто очень развитые чужие, я даже мысленно расслабился, пусть и не мог пошевелить сейчас ни мускулом. Ярость куда-то вся вышла из меня, отец опять развеялся. Но я прекрасно видел, как из леса выбежал целый и невредимый Дрим, за которым следовал Амис. Через миг всё закончилось, Дрим резко ускорился и вдавил невидимого чужого, которого будто нарисовали белым мелком в воздухе, в землю одним мощным потоком огня, затем и вовсе обратился алым медведем, вызвав почти синхронный вздох удивления у всех, кто его видел в этот момент.

Дрим в обличье зверя, яростно рыча, разбрасывая во все стороны злые рыжие искры пламени, за считанные секунды разорвал на части всех оставшихся чужих. Это была победа! Такова сила осознавшего и пробудившего!

Глава 10

После боя люди устало разбрелись кто куда. Кто-то помогал баб Нине обрабатывать раны, кто-то уносил тела погибших. Все были подавлены, не смотря на победу в столь сложной битве.

Сегодня ночью в свете сияния погибло четверо наших. А всё из-за треклятого невидимки. Если бы не эта чужая тварь — мы бы справились вовсе без потерь. Я без сил лежал на кровати, принесённый сюда мамой. Мне было обидно до слёз, что был не просто бесполезен в драке, ещё и мешался всем. Мама была вынуждена обращаться со мной, как с грудничком, который ещё даже ползать не научился. Даже Феня была полезнее меня — она хотя бы бегала сама! А она младшая! Ей всего четыре весны! Какой же я бесполезный.

Лежал, и по щекам у меня текли слёзы обиды на самого себя. Мама, не понимая обуревавших меня чувств, просто погладила по волосам и ушла к себе, чтобы переодеться в траурную шкуру. Потом она переодела меня в мою. И какое-то время, как маленького, прижимала к себе, отчего мне было ещё более тошно от себя самого. Я уже взрослый, скоро возьму копьё! Но не смел даже пискнуть в её объятиях, чтобы не расстраивать, она и так сегодня натерпелась.

Потом мама взялась за вязание, решив доделать вторую перчатку Дрима. Я же продолжал лежать, борясь со слабостью. Сон не шёл совершенно, хотя я и пытался уснуть, но при этом и голова почти не работала. Тогда я стал делать единственное, что мог. Медитировать.

Вдох как будто через точку во лбу, представить, что воздух омывает её изнутри, потом выпустить уже пустой воздух наружу через рот. Очень кстати вспомнилась медитация на горе. И я стал представлять, как дымка вместе с воздухом проникает в мою голову. Неожиданно, дымка стала покалывать кожу изнутри, появилось чувство лёгкости и восторга, прямо как тогда на горе. Но тогда меня очень быстро выкинуло из медитации. А тут я уже начал дышать через горло, воображая, что дымка омывает его изнутри. И даже дошёл до сердца, на котором медитация снова очень грубо была прервана.

Прогудел погребальный рог. Его сухой, надломленный зов наполнил тело мистическим страхом, пробежался по коже колкими мурашками. И я встал на ноги вместе с мамой. Сам удивился, что снова могу двигаться — видимо, во время медитации слабость прошла.

Уже приближался рассвет, видимо, для похорон выбрали время восхода солнца. От былого алого сияния ничего не осталось, и даже Старшая Сестра стыдливо покинула небосклон к этому времени. Тонкий серп Младшей выглядывал над кромкой леса, будто она подглядывала за нами краешком глаза, хотя и смотрела сейчас в другую сторону.

Деревня высыпала на улицу почти одновременно. И люди потянулись к священному копью. Все выряжены в целые шкуры разнообразных зверей, на головы капюшонами накинуты их же морды. Я дёрнулся и тут же надел свой капюшон, чтобы не оскорблять договор.

В рассветных сумерках показалось, что не люди идут, а всамделишные звери шагают на задних лапах. Будто все люди научились обращаться в зверя, как это сделал Дрим ночью. Медведь. Надо же, как один из Великих. Воздушный Дракон, Морской Левиафан, Огненный Тигр, Живой Слон и Каменный Медведь. И вот, у нас есть свой медведь. По крайней мере он с нами, до конца лета, когда придёт сборщик познания, чтобы увести Дрима к провалу чужих. На бесконечную войну со злом.

Ручейки людей стеклись к большой вытоптанной площади, окружённой сплошным кольцом серого камня, которому уже сотни лет, но он всё ещё не оброс ни мхом, ни грязью. Даже вода от дождя неохотно на нём задерживалась. Минуты вяло потянулись в вязкой тишине. А потом охотники понесли обезображенные тела в круг. Прямо перед ограждением они останавливались, двое продолжали держать носилки, а третий перепрыгивал ограждение, касаться его было дурной приметой. Потом охотники сменялись, и следующий перепрыгивал. И так, пока все четыре тела не будут уложены головой к копью.

Все охотники вышли из кольца, остался только Дрим. Его голос обрушился на людей тяжёлыми бурными волнами, обдавая водой и пеной, проносясь дальше и дальше по всей деревне, казалось даже, что по лесу его голос проносился так же сильно и бурно.

— Сегодня мы прощаемся с четырьмя из нас. Они были нам верными братьями и сёстрами. Они были искренними и живыми. Теперь их нет, чужие снова пришли убивать и разрушать ради убийств и разрушения. Чужие — вне круга. Они — неразумное бессмысленное зло, которое можно только уничтожить. Они не способны договариваться. Сейчас же мы почтим договор с нашими предками и нашими потомками. Мы не враждуем со зверьми, мы находимся с ними в общей охоте. Они охотятся на нас и на себя. Мы охотимся на них. Мы чтим договор и не трогаем матерей с детьми и детей, не коснувшихся стихии. Они не заходят за границы деревни иначе, чем в круг копья. Мы отдаём им своих мёртвых, чтобы те могли переродиться в зверей, раз уж не успели сделать это при жизни.

Дрим резко, без предупреждения обратился в медведя. Его шерсть была будто соткана рыжего огня, а глаза горели углями, во все стороны посыпалась стихия жёлтыми искрами. Он яростно и громко заревел, широко разинув пасть полную чёрных клыков, из зева вместе с рёвом вырвалось пламя.

И мы подхватили его рёв. Мама тонко и дико визжала, я пытался ей подражать, но у меня получалось совсем по-другому, у меня получался теперь скорее высокий звонкий рык, хотя раньше я очень гордился тем, что мог подражать ей. Но я обрадовался переменам, похоже, мой внутренний зверь начал просыпаться.

После долгого рёва Дрим обратился обратно в человека и перепрыгнул кольцо. В следующее мгновение из леса прямо в каменный круг, начали запрыгивать дикие звери. Один, второй, третий, десятый, двадцатый. Разные, но все молодые, именно таким нужна стихия людей, чтобы легче было познать стихию в будущем.

Взрослые продолжили наблюдать за дикой трапезой. Я хотел тоже посмотреть, всё же я уже взрослый, но мама силой повернула меня спиной к этому, не давая глядеть на кровавый пир. Почему она не даёт мне посмотреть? Ведь мы едим их, они едят нас, всё как завещали предки. Звери произошли от людей, а люди произошли от зверей. У нас с ними общая война против чужих, так что нет ничего страшного в том, что мы отдаём им своих мёртвых. Мёртвый человек вскормит молодого зверя, мёртвый зверь вскормит человека, таков закон природы.

Пир продлился не долго. Вскоре мама разрешила мне повернуть голову. И в круге не осталось ни капли крови, ни единой кости. Звери съели всё, чтобы стать сильнее. Нам же, людям, нужно лишь сердце зверя, коснувшегося стихии, его мясо годится лишь для еды, а шкура для одежды, всё остальное мы возвращаем им. У нас схожие, но разные пути.

— Спасибо за помощь в битве, — прошуршал Дрим. — Вы помогли, убив десятки чужих, ударив им в тыл. Мы благодарны.

Дрим поклонился, и мы вслед за ним поклонились лесу и зверям, глядящим на нас из него.

— И мы благодарны нашему юному, но уже показавшему себя Арену. Именно он предупредил о нападении. Именно он указал нам скрывающегося в лесу невидимку. Именно он окрасил его своей стихией, чтобы мы могли убить проклятого чужого, ставшего невидимым.

Я покраснел как рак, не зная, куда деться и что делать. Вся деревня обступила меня и поклонилась мне. Даже мама. А я что? Я ничего не сделал! Это был отец!

— Это был не я! Это отец мне подсказывал! — прокричал я в ужасе.

Мама потрепала меня по волосам.

— Даже если это был отец, это твоя стихия позволила тебе его увидеть. Это твой сон рассказал тебе о нападении, и ты не побоялся об этом заявить. И именно твоя рука указывала нам на чужого.

Я покраснел ещё больше, кожа аж загорелась, сердце тяжело бухало в груди от смущения. Захотелось сбежать, и я сбежал. Пробежал через деревню, перепрыгнул ограду и запрятался в берлогу.

Я? Что я? Я же ничего не делал? Почему все и даже мама благодарили меня, я же был бесполезен! Даже ходить не мог! Слабак! Кулак больно ударил в стену, потом второй. Боль принесла некоторое успокоение, и я продолжил, пока руки не покрылись кровью, перемешанной с землёй.

Я отрешённо подумал, что стоит промыть раны и помазать, чтобы не загнили, но мне всё ещё было страшно возвращаться в деревню, видеть эти поклоны. Впору мне кланяться Дриму, если бы он не разбудил зверя — умерло бы куда больше людей. Кто знает, может, могла погибнуть моя мама, лишённая сил, и я вслед за ней. Почему они кланялись мне?!

Мне казалось, что я кого-то обманом заставил себя благодарить. Это всё сделал папа, они его просто не видят, вот и ошиблись. Нужно им всё объяснить. И начну с мамы. Я обернулся и замер, в груди тяжело забухало напуганное сердце.

Прямо на входе в берлогу, перегородив мне выход, стоял молодой волк. Его густая белая шерсть окрасилась алыми волосками, говорящими, что он уже коснулся стихии. Он стоял ко мне боком, глядя одним глазом на меня. Крупный, сильный, в глазу горит ум. Он рассматривал меня внимательно, его зрачок расширился в темноте, я чувствовал, как его взгляд двигается, осматривая меня во всех подробностях. Потом зверь шумно втянул воздух носом и оскалился.

Через миг он бесшумно исчез, будто его не было.

Глава 11

Не помню даже толком, как оказался дома, меня трясло и колотило от страха. В себя пришёл совсем не сразу, первой мыслью в голову пришло понимание. Этот волк — мой. Познакомился со мной перед тем, как встретиться у священного копья. И это вот его я должен буду победить копьём? Он же… зверь!

Во мне на разные голоса закружились воспоминания о том, как на арене погибали дети. Три-четыре каждый год, и лишь два-три выходили с арены живыми. Раньше я как-то легче воспринимал всё это. Такова жизнь. Мы должны быть сильными, чтобы нас не сожрали чужие, а мамины страхи воспринимались с недоумением. Но теперь я, кажется, начал понимать её страхи.

Этот волк не выглядел простой добычей. Даже наоборот, он пришёл поздороваться со своей будущей жертвой. Хотел напугать? Но я мог и отказаться от нашей встречи, не обязательно же проходить обряд копья сейчас, можно напроситься к охотникам, чтобы они научили меня обращаться оружием, охотиться на зверей. А можно вообще попросить их выследить волка и убить, чтобы мне не пришлось с ним биться.

И тут же против этой мысли выступила другая — так нельзя. Папа писал, что со схваткой нельзя тянуть, этот бой неизбежен. И чем позже будет схватка — тем меньше шансов стать поистине великим. Он писал, что правильно выступать в бой, не владея оружием, иначе можно навредить своему собственному зверю. А без обряда я никогда не продвинусь дальше пробуждения зверя, если и смогу когда-нибудь это сделать. Редкие-редкие исключения случались у тех, чей путь был не связан с битвой. Не хочу быть бесполезен на священной войне!

Да и не собирался волк меня пугать, это был знак уважения. Он просто почувствовал, что мы будем противниками в круге и пришёл на меня поглядеть. От этих мыслей не стало проще, но я немного успокоился. Ничего не поменялось, я не собираюсь отказываться от своих планов из-за страха смерти, я и раньше знал, что это опасно.

Чтобы развеяться, я вышел из дома, только сейчас заметив, что мама ещё не вернулась. И вспомнил о том, что сбежал с похорон. Сразу навалился стыд, но он быстро растворился в пустой голове тренировки. На медитации я снова пытался омывать себя дымкой, в этот раз стихии хватило всего на один вдох. Но меня не выкинуло из медитации, лишь слегка качнуло, когда поток дымки закончился.

После медитации я успокоился достаточно, чтобы почувствовать сонливость. А оказавшись дома, увидел маму, которая успела вернуться, снова начать вязать и заснуть за этим делом. Жаль, что во мне ещё нет стихии и я не смогу перенести её на руках в постель. В этот раз не стал себя накручивать попусту, у меня есть силы укрыть её пледом, этого уже достаточно.

Уже через минуту я крепко уснул, чтобы тут же увидеть сон.

Солнце неспешно поднялось в зенит, я будто следил за ним с раннего утра и только сейчас опустил голову, чтобы увидеть перед собой копьё, за которым терпеливо дожидался меня тот самый волк. Он сидел так расслабленно, будто его ждала не битва насмерть, а кость на ужин. Хотя, наверное, для него всё так и было. Лишь хвост выдавал в нём нетерпение, хлеща по бокам. Я был абсолютно гол, будто сегодня мои похороны, а не обряд копья.

Дрожа от ужаса, я подошёл к сияющему в свете солнца оружию, протянул руку и коснулся холодного металла, меня насквозь пронзило болью, но она как пришла — так и ушла, мгновенно. Копьё признало меня и с лёгкостью покинуло объятия камня. Более того, я будто стал сильнее, легко поднял тяжёлое копьё и со свистом рассёк им воздух.

Волк лениво поднялся на лапы, алые шерстинки в его белой шкуре сияли мелкими рубинами на полуденном солнце. В следующий миг он резко прыгнул, я не успел среагировать, только выставил вперёд копьё, но через секунду я уже был сбит с ног, а через полторы почувствовал сомкнувшиеся на шее зубы. Смерть была мучительной и страшной, но очень быстрой.

Солнце неспешно поднялось в зенит. Я снова опустил голову на круг копья. В этот раз я осмотрелся — вокруг возвышалось кольцо каменной стены. Никто бы никогда не вмешался в обряд копья, но древние не допускали и саму возможность. Я сделал последний шаг к копью, во второй раз разглядывая узоры на металле.

Рука неизвестного мастера вывела на верхней половине символичные рисунки всех этапов познания. Три этапа познания зверя — пробуждение, обращение и отделение. На гравюре волк сначала поднимает голову в груди человека, потом человек объединяется с зверем и, наконец, зверь выходит из него. Затем три этапа познания стихии — познание, превращение и воплощение. Сначала пламя горит в его руке, затем он сам превращается в пламя и последнее — когда всё вокруг него становится пламенем. Последняя гравюра — человек. Этот этап называют осознанием себя. Между гравюр.

Все рисунки были перепутаны и разделены тонкой вязью рун, в которых описывалась базовая тренировка, та, что без папиных поправок. Правильного порядка не существует. Разве что познание стихии само всегда идёт первым, а познание зверя приходит уже после, триединство — это сила. Звери за редкими исключениями познают человека лишь на четвёртом этапе, уже после всех этапов стихии. И считается, что зверь на этапе духа стихии слабее, чем человек, познавший и стихию и зверя.

Волк недовольно взрыкнул, требуя меня поторапливаться. Зверь хочет кушать.

Я зло схватил копьё, теперь готовый к бою. Волк лениво поднялся на лапы, а через секунду прыгнул на меня. Лезвие копья зло чиркнуло по густой шерсти, брызнула алая кровь. А в следующее мгновение на моей шее сомкнулись зубы волка. Отвратительный, ужасный хруст оборвал вторую попытку.

Солнце неспешно поднялось в зенит…

Я попытался проснуться. Тщетно. Как бы ни сжимал зубы, не щипал себя, сколько бы не моргал, прыгал, не падал на спину — я только вызвал недоумение у волка. Он совершенно по-человечески в недоумении повернул голову набок. Тяжело вздохнув, я был вынужден признать, что выбраться из этого сна я не могу.

Я понял, что это пророческий сон, смущало только отсутствие отца, который до сих пор появлялся всегда, когда проявлялся мой дар. Очень редкий дар стихии. Редкий и ценный. Но я не слышал ни об одном известном пророке, кто был бы по-настоящему силён. Кажется, именно об этом мне и говорил этот сон.

Ну, уж нет! Дудки! Я не согласен быть слабым! Я стану духом стихии и буду пытаться стать богом!