"Браво! -- подумалось князю Корнелию. -- Она просто прелесть! Как жаль, что для первого министра есть лишь одно кресло, и это кресло ждет, когда в него сяду я".

-- Дражайшая племянница, вы знаете, сколь скромны мои личные амбиции. Для меня нет большего счастья, чем служить вам и оберегать вас от превратностей судьбы. Вот почему я счел уместным принести горестную весть лично: ибо, как говорят, лучше услышать о неприятностях от друга, чем выуживать их из врага!

"Такой друг, как ты, опаснее всех моих врагов, вместе взятых, -подумала София. -- Только тебе доставляет удовольствие мучить меня ожиданием самого страшного, ты, муж, преисполненный козней различных и мудрых советов25!".

-- Вы мой самый преданный друг, дядюшка: благодаря вам я уже почти успокоилась. Теперь любую печальную новость я приму с надлежащим смирением.

-- Вот как?! -- его губы чуть вздрогнули. -- Даже весть о дерзком бегстве злокозненных еретиков Ульпинов?!

Удар был нанесен коварно и жестоко. Из-под прищуренных век князь Корнелий внимательно наблюдал за реакцией Софии.

-- Что вы сказали, дядя? -- промолвила она в надежде выиграть время, дабы понять, зачем он шутит столь безжалостно и прямолинейно.

-- Марк и Януарий Ульпины бежали нынче ночью.

-- Дядюшка, мне кажется, нынче ночью вам приснился дурной сон, который вы поспешили объявить явью. Я нахожу вашу шутку неудачной.

-- Вы теряете время, милая Софи, -- с непритворной горечью изрекли уста сенатора. -- Ульпины сбежали не во сне, а наяву.

-- Не может быть!..

Ей вдруг стало холодно в горячей ванне. Эпопея Ульпинов в одно мгновение пронеслась в ее мозгу. Она вспомнила, скольких трудов имперскому правительству и Святой Курии стоило раскрыть тщательно законспирированный заговор еретиков-маркианцев; она вспомнила волнующий показательный процесс по делу Марка и Януария, завершившийся полным разгромом зловещей секты; она вспомнила собственную блестящую речь в столичном Конгресс-центре, из каковой речи всякий мог понять, кому принадлежит решающая заслуга в искоренении маркианской скверны; она вспомнила все это -- и ей стало страшно. Безраздельная победа над еретиками-маркианцами была одним из самых внушительных ее козырей к предстоящим выборам первого министра; если теперь выяснится, что этот козырь выскользнул из ее рук, -- не говоря уж о том, сколь опасны беглые ересиархи сами по себе! -- с мечтой о Квиринале придется расстаться надолго, если не навсегда.

Она не могла не признать, что Корнелия Марцеллина привела к ней в это утро более чем веская причина. Он не стал бы так шутить.

-- Они бежали, -- с гневным трепетом произнес между тем сенатор, -- и тем явили дерзкий вызов Небесным Аватарам, нашей Божественной власти и лично вам, моя бедная племянница!

"Вот еще не хватало, чтобы он тут начал меня жалеть", -- подумала София. Она представила себе, как потешается дядя в душе над ее бедой, как упивается ее поражением и, следовательно, собственным торжеством, -- и она едва сдержалась, чтобы не явить ему стыдные свидетельства овладевшего ею отчаяния.

-- Как это случилось, дядя?

-- Некто взломал цепи и выпустил еретиков на волю. Мои друзья случайно обнаружили это на рассвете.

"Как же, случайно!", -- пронеслось в мозгу Софии. На ум тотчас пришла идея связать побег Ульпинов с интригами дяди против нее. "Если удастся доказать, что побег еретиков был устроен с целью навредить правительству и мне лично, можно будет задать вопрос: "Cui prodest?"26 -- и ненавязчиво намекнуть на дядю. Он, конечно, отопрется, однако репутация его будет подмочена. Никогда не станет первым министром человек, которым мог быть замешан в преступлении против богов: requiescat in pace27".

"Она размышляет, стоит ли топить меня, дабы выплыть самой, -- думал, глядя на Софию, князь Корнелий. -- Сейчас она придет к выводу, что захлебнется прежде, чем я утону".

"Дядя слишком умен и осторожен, чтобы играть в такие опасные игры, -думала княгиня. -- Возможно, это ловушка. Дядя чист, либо уже успел измазать грязью других. Он не стал бы являться ко мне с таким сочувствующим видом, не будучи убежденным в своей абсолютной неуязвимости".

-- Кто еще, кроме ваших друзей, дядя, знает о бегстве еретиков?

"Умница, -- отметил сенатор. -- Она сразу переходит к делу".

-- Понятия не имею, дорогая. Кто угодно может увидеть оборванные цепи и поднять ложную тревогу.

Софии едва удалось скрыть изумление.

-- Вы сказали: "ложную", дядя?

-- Разумеется, милая Софи. Разве какой-нибудь случайный прохожий может быть уверен, как уверены мы с вами, что всевидящие боги позволили злокозненным еретикам бежать?!

Ответ сенатора прозвучал зловеще и двусмысленно, однако София уловила в нем главное -- а главным были слова: "случайный прохожий". "Это становится интересным, -- подумала она. -- Неужели дядя собирается помочь мне избежать скандала?! Невероятно...".

-- Вы совершенно правы, дядя. Аморийцы не поверят никому, кто возьмется утверждать, будто такие страшные преступники, как эти Ульпины, вольны бежать из-под присмотра самих Высоких Богов!

-- Не поверят, при одном условии: если еретики будут скоро схвачены.

"Он прав, -- отметила София. -- Если Ульпинов поймают в течение дня, можно будет сделать вид, что никакого бегства не было".

-- Я рада, что вы сообщили мне первой, дядя. Я тотчас подниму на ноги всех секретных агентов.

-- И поступите опрометчиво, дражайшая племянница.

-- Опрометчиво?!

-- Не следует недооценивать ересиархов, милая Софи. С момента бегства прошло прилично времени. Бьюсь об заклад, Ульпины уже покинули космополис либо заползли в такую нору, в которую вашим агентам просто не придет в голову заглянуть...

"Он опять прав, -- с досадой подумала княгиня. -- Неужели он оказался настолько самонадеян, что все-таки связался с этим делом?! Может быть, "нора", которую он имеет в виду, -- один из его дворцов?! Конечно, никто не осмелится подумать, будто сенатор Империи способен прятать у себя беглых еретиков. Нет, это глупо -- хотя и объяснило бы, к чему он клонит: он надеется получить от меня нечто взамен Ульпинов".

-- ...Я нисколько не сомневаюсь, что в самое ближайшее время вам удастся разыскать еретиков, и они не уйдут от карающей длани богов, -продолжал между тем Корнелий Марцеллин. -- Однако, -- здесь сенатор позволил себе чуть заметно ухмыльнуться, -- "ближайшее время" может растянуться на день, на два, на три... к чему гадать? И все это время вы будете нервничать, моя милая Софи, а я, как любящий дядя, буду нервничать вместе с вами. К чему нам такие сложности?!

-- Уж не хотите ли вы, дядя, сказать, что знаете, где скрываются Ульпины?! -- пряча под лукавой усмешкой охвативший ее трепет, спросила София.

Сенатор скрестил руки на груди и, желая, как видно, насладиться прелестью текущего момента, рассмеялся.

"Он меня провоцирует, -- поняла она. -- Разумеется, он Ульпинов не прячет. Чего же он добивается?! О, нет, неужели опять...".

-- Вы само совершенство, прелесть моя, -- сказал сенатор. -- А вода в вашем бассейне настолько чиста и прозрачна, что я имею счастье лицезреть nitor splendens Pario marmore purius28. Простите, я отвлекся: ваши волнующие контуры заставили меня забыть о цели моего визита.

-- Отнюдь! По-моему, вы уже добились, чего хотели, дядюшка: сперва горькая для меня весть, затем некие туманные намеки... Вы, я вижу, явились, дабы испортить мне настроение на целый день! -- вспылила София, погружаясь в воду по самое горло; в действительности же она таким способом подталкивала дядю к откровенности; она знала, что аромат настойки орхидеи уже должен начать действовать.

"Погоди, дорогая, придет время, и у тебя с утра будет такое настроение, которое уже никто никогда не сможет больше испортить", -- со злорадством подумал князь Корнелий. Вслух он воскликнул:

-- Полноте, дражайшая племянница! Вы понимаете меня превратно. И вот вам доказательство моей сердечной любви к вам: я отвечаю утвердительно на ваш вопрос.

-- Я не верю своим ушам, дядя: вам известно, где прячутся Ульпины?!!

-- Именно так, милая Софи. Причем они до того убеждены в собственной безопасности, что вы свободно можете войти к ним, а они вас заметят лишь тогда, когда вы наденете на них оковы.

-- Вы нечеловечески жестоки, дядя. Вам должно быть стыдно.

-- Но за что, дорогая?! За то, что я спасаю вас от грандиозного скандала? О, если слушать все, что клевещут на меня мои враги, мне бы выгоднее было утопить вас, дабы возвыситься самому!

-- Значит, вы не шутите?

-- Клянусь водами Стикса, милая Софи, какие уж тут шутки!

-- Уйдите прочь, дядя. Вы ранили мое сердце. Ах, сколь наивным ребенком я была до сей поры! Мне казалось, вы любите меня. Я не желаю вас больше видеть.

-- А Ульпинов видеть желаете?

-- Ульпинов?

-- Их самых. Разве они вас уже не интересуют?

-- Где я могу их увидеть?

-- В моем дворце.

Последние удивительные слова Корнелия прозвучали настолько буднично, что София, забыв, где она находится, наполовину высунулась из воды. Восхищенный взгляд дяди и сладострастное выражение на его устах отрезвили ее. Она испугалась и собралась спрятаться обратно в бассейн, затем вспомнила, что пылкий Марсий Милиссин, по всей вероятности, наблюдает за ее поединком с дядей; по телу ее прокатилась жаркая волна возбуждения -- и она, сделав вид, что по-прежнему не замечает своей наготы по причине охватившего ее изумления, не стала погружаться в воду.

Но князь Корнелий, конечно же, разгадал ее игру; он, разумеется, понятия не имел, что кто-то, а тем более его собственный шурин, подглядывает за ними; зато он видел мгновенно затвердевшие и увеличившиеся в размерах соски на сводящих с ума полушариях Софии. Впрочем, он еще был очень далек от того, чтобы сойти с ума.

-- Вы сказали, дядя, Ульпины в вашем дворце? Я не ослышалась?!

-- Ничуть, моя дражайшая. И я готов их выдать вам, как только вы сами того пожелаете.

"Дядя сегодня бесподобен, -- подумала София. -- Он мне крутит голову уже целый час, а я все не могу понять, какую игру он затеял. Что ж, придется сыграть отступление!". Она пронзила его насмешливым взглядом и небрежно бросила:

-- Но прежде я добуду приказ о вашем аресте, дражайший дядюшка, за укрывательство особо опасных государственных преступников.

-- Вы этого не сделаете, милейшая Софи, -- от души рассмеялся князь Корнелий, -- потому что я сенатор Империи, меня нельзя арестовать!

-- Даже сенатора можно арестовать по обвинению в государственной измене, милейший дядюшка.

-- Максимум, чему я изменил, дражайшая Софи, это обычаю не давать рабам патрисианские имена.

И вот тут София Юстина поняла все. Корнелий Марцеллин славился своей коллекцией, если можно так выразиться, экзотических представителей человеческого племени. По всему свету разъезжали его агенты и покупали, где только можно, всяких уродцев, гигантов, карликов, мутантов, разноцветных -в общем, таких, которые уже не были животными, но так и не стали полноценными людьми. Помимо содержания этого паноптикума, которым сенатор очень гордился, он имел обыкновение отыскивать двойников знаменитых личностей и даже иногда презентовал первых для театральных и цирковых представлений. Используя подобным образом двойников, князь Корнелий нередко приобретал весомую власть и над оригиналами. Однако София никогда не боялась увидеть среди рабынь дяди свое живое отражение: как известно читателю, дочь Тита Юстина полагала себя совершенно неповторимой личностью.

-- Правильно ли я вас поняла, дядя: одного вашего раба зовут Марк, и он стар29, тщедушен, похож на крысу...

-- Совершенно верно, милая племянница, а другого раба я назвал Януарием, потому что приобрел его в январе месяце. Уж не знаю, зачем я их купил, наверное, какое-то внутреннее чувство подсказывало мне, что эти никчемные рабы когда-нибудь да пригодятся...

Молодой княгине хотелось расцеловать своего зловещего дядю. Конечно, он был ее враг -- но враг этот нынче предлагал спасение!

-- Ваше чутье выше всяких похвал, мой самый любимый дядюшка, -лучезарно улыбаясь, молвила она.

А он, не отрывая глаз от ее совершенного тела, лишь по пояс пребывающего в воде, приложил обе руки к груди и изрек самым проникновенным тоном:

-- Dukle laudari a laudato viro.30

-- Vir bonus et prudens,31 -- в тон ему ответила София Юстина.

"Как приятно созерцать двух самых талантливых в этой стране негодяев, ненавидящих друг друга, но, тем не менее, совместно стряпающих мошенничество в деле, касающемся государственной ереси! -- с удовольствием подумал князь Корнелий. -- Страшная тайна свяжет нас, меня и ее, пока мы живы. О, как досадно, что одни лишь мы присутствуем на сцене и что театр пуст!".

Читатель помнит: один зритель все же есть -- не в зале он, а подглядывает из-за кулис, где его оставила София.

-- И что же, дядюшка, ваш январский подарок похож на сына ересиарха?

-- Не совсем, моя милая Софи, лицо другое, равно как и старый раб не вполне смахивает на самого ересиарха.

-- Ох, это так печально!

-- Пусть такая мелочь не тревожит вас, дражайшая племянница. При поимке еретики наверняка окажут сопротивление, и стражам порядка придется применить силу...

"Он предлагает разукрасить собственных рабов так, чтобы их нельзя было отличить от избитых до полусмерти Ульпинов, -- поняла София. -- И все-таки это очень рискованно!".

-- У меня есть идея получше, -- заметила она. -- Мой старый слуга мэтр Давид способен творить чудеса с человеческими лицами.

-- Разумно, -- кивнул сенатор. -- Но вы, конечно, понимаете, что после этой демонстрации своего искусства мэтру Давиду придется исчезнуть навсегда.

-- Он нас не выдаст, -- быстро сказала София.

-- Я бы на вашем месте не стал рисковать, дорогая. Кто знает, чего ждать от иудея. К тому же он всего лишь ваш раб.

-- Уже нет. Я его отпустила...

-- Тем более, -- кивнул Корнелий. -- Вам останется лишь чуть подтолкнуть его по направлению к богам. Ну же, Софи! К чему сомнения? Omnes una manet nox.32

-- А в ваших рабах вы уверены, дядя? Они не подведут?!

-- Я пообещаю им свободу, -- с сатанинской ухмылкой сказал сенатор, -и я думаю, они согласятся, так как известно, что я всегда держу слово.

-- А я добавлю им немного денег, -- подхватила княгиня, -- чтобы они имели чем оплатить услуги Харона.

-- Уж вы не поскупитесь, дражайшая племянница: денег должно хватить на всех.

-- Кого еще вы имеете в виду?

-- Всех, кому суждено сопровождать так называемых Ульпинов по дороге из Темисии в Пифон. Ведь мы же не хотим, чтобы наши друзья раньше времени поняли, что мы намерены принести их в жертву богам!

-- Вы опять правы, дядя: это было бы слишком жестоко.

Корнелий Марцеллин и София Юстина с облегчением рассмеялись, скрепляя этим смехом свой удивительный союз -- и, заодно, смертный приговор ни в чем не повинным людям, слишком ничтожным, чтобы их жизни имели собственный вес в глазах обоих потомков Великого Основателя. Внезапно княгиня оборвала смех и сказала:

-- Дражайший дядя! Вы оказываете мне большую услугу, которую я принимаю по единственной причине: я не желаю доставлять вам огорчение своим отказом.

"Нет, она совершенно очаровательна в своей кокетливой невинности! -подумал Корнелий. -- Она сидит здесь, демонстрируя мне свои обнаженные прелести, а еще более чудесные прелести пока скрывая -- и зная, как страстно мечтаю я прикоснуться к тем и к другим, -- и делает мне одолжение тем, что я ее спасаю! О, если бы она была иной, я перестал бы ее любить и уважать!".

-- Вы само великодушие, милая Софи!

-- Скажите, дядя, могу ли я что-нибудь для вас сделать?

"Умничка, ты не забываешь об оплате. И верно: за мою услугу тебе придется дорого заплатить! Право же, я даже не знаю, как начать..."

София заметила, как заалели уши сенатора.

-- Не смущайтесь, дражайший дядюшка, говорите! Я вся во внимании!