Наследник

В развернутый большой шатер во дворе дома, что я занял — это был дом наместника, входила разношерстная публика. Были и чубатые казаки и вполне благовидного, купеческого вида, были и с явно узкими глазами, но славянским носом-картошкой — результат малого количества женщин в казацких селениях и кражи женщин соседствующих племен.

— Дозволь, цесаревич, принять от Донского казачества сию саблю, что была взята со знатного турка, — произнес седобородый казак, но между тем, находившийся в отличной физической форме. Этакий Миних в казацком исполнении, тот так же старичок вроде бы, но фору большинству молодым офицерам даст.

— Любо, — сказал я и казаки прямо просияли сквозь свои усы и бороды. — Добрая сабля, будет мне подругой, покуда у султана не вырву его саблю с рук басурманских.

Обсчество казацкое разделилось: часть одобрительно пробормотало «любо», часть насторожилась, услышав слова о будущей войне.

— А что станичники, думаете простить нужно крымчаков да турок, что тыщи наших баб, детей, да стариков в полоне сгубили? — сказал я.

Обсчество зароптало, говоря каждый свои слова, превращая их в сплошной гул, но сквозь его было слышно возмущение, что казаки всегда были первые, кто встречал ворога. С этим нельзя было не согласиться, и, напротив, не согласится — всякое было в истории. И империя предавала казаков, к примеру, не посылая подмогу во взятый казачеством Азов, а ведь там и запорожцы были, и донцы и долго они воевали голодные в полном окружении. Были и некрасовцы, которые после не так уж и давно отгремевшего булавинского восстания, переселились к османам и уже отличались в схватки с некогда своими товарищами.

Казаки недолго роптали, если донцы преподнесли свой подарок, то яицкие нет, да и сибирцы в малом числе — трое были, еще слова не сказали. Шесть коней, три сабли, один золоченый пистолет — вот то, на что я стал богат. Могли бы деньгами…

— Отведайте овоща моего царского, — сказал я и на стоящие столы в большом шатре внесли картофельные пирожки с мясом, капустой, грибами, драники с зажаркой, жареную картошку с луком и мясом.

Казаки с любопытством смотрели на незнакомые блюда, но после того, как я попробовал кусочек с каждого большого блюда, опасливо стали есть, постепенно смелея.

— Любо Вам, казаки? — спросил я.

— Любо! — ответили почти хором чубатые.

— Цесаревич, дак то потат. Я, колись на ляхов ходили усмирять, ел его, — проявил осведомленность один из донцов.

— Верно, можете звать овощ этот картошкой — она в голодные годы спасать может, потому как в год, когда жито, да пшеница не уродит, то картошка может добрый урожай дать. А с ее вон сколько сготовить можно. Все это и я ем кожный день, — соврал я в последнем.

Действительно, картошка в некоторых регионах может быть более перспективным овощем. Взять даже ситуацию в 20-30-е годы, когда в СССР был голод на Юге страны. В той же Беларуси, голода не было, потому, как рожь вполне обычно заменялась бульбой, как белорусы называют картофель. Почему картошка распространялась с большими усилиями со стороны властей и даже были бунты против ее высаживания? Люди боялись ее, обзывая сатанинским овощем. Может потому, картофель боится света, от чего становится ядовитым, зеленея. Вот и поверья, что божьего света не выносит сатанинский овощ. Были и другие моменты, к примеру, отсутствие понятия как именно выращивать картофель, что нужно окучить, прополоть, ягоды не есть…

— Семена есть, дам троих умельцев, что знают, как правильно его выращивать. Посейте в огородах, попробуйте, понравится, сейте далее. Еще и подсолнух выращивайте, ваши земли очень хорошо под него подходят. Мои люди расскажут, что с ним делать. У тех умельцев, что оставлю вам, будет серебро — сами прокормятся, но и помочь смогут. Вы их казаки не обижайте, — говорил я.

— Да нешто сами не прокормим, — заворчали станичники. — Казаки всяко живут, но трех людей царских прокормить могут.

— Не держите обиду, казаки, — я оглядел собравшихся. — Тут казаки донские, яицкие, сибирские тако же. И пригласил я Вас для иного.

Все стали само внимание.

— Говори, цесаревич, слушать тебя станем, — сказал один из яицких.

— Да и скажу, станичники, — я улыбнулся и начал говорить.

Вначале был «пряник» и я сказал, что формулу «с Дона выдачи нет» поддерживаю для всего казачества, но и казаки не должны крепостить крестьян. Да, от меня пока мало зависит, но всеми силами будут к тому стремиться, чтобы эта формула работала. Казаки — вольный народ. Но и не в этом дело, а в том, что казачество сильно помогало России и с Наполеоном и дальше. Вот и я хотел бы видеть в них такое служивое сословие.

Далее я предлагал казакам три вещи — первое в моем присутствии послезавтра, когда поговорю с калмыками и башкирами, прийти и заключить с ними ряд, чтобы боле не было вражды.

Второе, о чем я говорил под одобрение сибирцев — отпускать свою молодежь, или кого иного, может и крестьян беглых к сибирским казакам. За переселение я стану немного, но платить, к примеру, сейчас дам уже пять тысяч, чтобы снабжать самым важным переселенцев, поговорю с башкирами, чтобы не трогали людей, если те через их земли будут идти. Деньги пока на веру даю, а не будет чести, так и сам могу нарушить слово.

Последнее и самое шкурное, для своих планов — просил по две сотни с яицких и донских казаков доброй молодежи, чтобы не последними выучениками были казацкими. К ним просил по двадцать пластунов, или опытных казаков с оплатой работы и с повышением на один чин. Знал, что получение дворянства для казаков не такая уж и цель в службе, но о перспективе перейти в благородное сословие сказал. Так же за знание языка либо немецкого, либо турецкого, заплачу за казака его родне тридцать рублей. А так, пока они служат, то семьям, либо казачьему кругу, если казаки не имеют родителей, по двадцать рублей в год. Деньги так себе, разовые, но это разом конь с коровой, или за два года — дом в станице, добрая фузея. Чувствую сирот пришлет казачий круг, чтобы деньги им шли.

Я хотел создавать целый батальон диверсантов, подлых бойцов. Офицеры такими делами мараться не станут, большинство из себя белоручек строят, казаки из другого теста.

По моему разумению, в современных реалиях враг не ждет диверсионных групп, которые могут выкрасть офицера, узнать о планах врага, уничтожить отставшую повозку или отряд фуражиров, подложить фугас на дороге, или волчью яму сладить, коней потравить или людей. Для сохранения жизней своих солдат и обеспечения преимущества в войне, такие люди могут быть очень полезны.

Потом, после решения вопросов, принесли хлебное вино и основательные закуски в виде мяса, гречневой каши, капусты. Никакого излишества, если не считать картошки, все по-свойски. Пусть считают наследника своим, дай Бог не пригодится в дурных делах на казаков опираться, а вот на войну за такого своего цесаревича, станут более охотно идти.

Песня о «коне» Игоря Матвиенко зашла бодро, патриотично, но еще большее внимание вызвала казацкая песня «Любо, братцы, любо», где я заменил «Терек» на «Ерик». Эту песню я пел осторожно, боясь, что такая уже есть, но, казаки ее не знали, а я навел «плеть на плетень», не говоря кто автор. Революционную песню, где много про волю и правду, «Ойся, ты ойся» вначале не решался спеть, а после, разгоряченный хмельным, затянул, чем ввел в экстаз казаков, подпевавших уже на втором припеве, разрывая свои голосовые связки. К концу вечера, зашел Кондратий, организовавший охрану, он шибко пожилал посмотреть хоть одним глазком, что тут творится, я его за это отчитал, объяснив, что служба есть служба, произнеся поговорку царя Алексея Михайловича «Делу время, потехе час». Между тем, пора было и прощаться с казаками, которые, захмелев наперебой обещали все, хоть мир завоевать. Эх, казачки, вас бы на Карибы, чтобы показали тем английским и голландским каперам «кузькину мать».

С башкирами и калмыками прошла встреча на следующий день. Эти подарки привели более ценные — коней по двенадцать отличных скакунов от народа, правда кони не для драгун, уланы или те же казаки на быстрых лошадях будут выгодно смотреться, а вот тяжелые всадники не очень, не потянут лошадки.

Степняки были согласны с решениями, пусть и роптали и напрягали мой десяток казаков-телохранителей. Пришедшие старейшины были мудры и понимали, что не добьются большего. Я отдал им десять тысяч серебром, часть от того, что получил от чиновников, чтобы подсластить разочарование. Но было еще одно обещание для башкир — потеснить киргизов за двести верст и это полностью покроет потерю кочевий и даже поможет создать земельный форд для сдачи в аренду помещикам. А киргизов нужно отвадить от горы Магнитная, да и казаки от них теряют многих.

Подготовленный под мою диктовку договор в пяти экземплярах подписывали все стороны. Калмыки, башкиры, казаки, Оренбургская комиссия в лице Татищева, после подписал и Иван Иванович Неплюев. Впрочем он выразил после сомнение, что это сработает, но, как временную меру, признал.

Я договор не подписывал, но экземпляр себе забрал, как некая гарантия его выполнения. Не был я наивным, понимал, что это временно, но, может, предотвратит хотя бы один бунт и то экономия средств и людей. А людей нужно больше. Много населения — больше серебра в казне.

Но все эти условные успехи были бы половинчатыми и стремились стать ничтожными, если не утверждение самого наместника или, если угодно, первого губернатора Оренбургской губернии. Иван Иванович Неплюев прибыл уже когда я готовился к отплытию и оставалось только взобраться по маленькой лестнице на речное суденышко. Губернатор прислал вестового, что через день будет. Так что еще минимум два дня пришлось гостевать в Самаре.

— Иван Иванович, я рад Вас видеть, давайте поговорим без чинов. Признаться, хотел приехать и в Оренбург, но тетушка не поймет, она опекает меня. Политика и будущее государства российского — пока не окрепнет трон наследником… Впрочем, не об этом, — я посмотрел на уставшего, но не потерявшего выправку и внимательность взгляда, мужчину и улыбнулся. — Присаживайтесь.

— Ваше Высочество, признаюсь, визит наследника престола российского в эти неспокойные места казался ранее невозможным и посему является неожиданным. Будет ли мне позволено полюбопытствовать, коли моя аудиенция у Вашего Высочества носит более приятельский характер, чем вызван Ваш визит? Вы не довольны моей службой, или работой Василия Никитича Татищева? — сказал Неплюев, сидящий на стуле с такой прямой спиной, что выглядит это как то не естественно. Но, не хочет расслабиться Иван Иванович — его право, пусть напрягает позвоночник.

— Вот, — я пододвинул договор Неплюеву. — Вас не было, поэтому пока без Вашей подписи, но надеюсь, что и Вы подпишите.

Губернатору понадобилось чуть более пяти минут, чтобы прочитать договор, потом некоторые пункты он перечитывал.

— Договор вполне приемлемый, пусть и предполагает инакомыслие и различную трактовку, но мог бы работать. Мы уже заключали договоры подобного рода. Вот только казаки, которые так же подписали… Вы желаете столкнуть донцов и яицких казаков с башкирами? — с нотками недовольства говорил Неплюев. — Уж простите, но тут и так хватает проблем — киргизы опять в рабство увели людей у станицы Магнитной.

— Вот, и о ней поговорим. Но… — я так же посуровел видом. — Я подписал сей документ и кто станет его нарушать, станет в раз моим врагом, так всем и сказал. Говаривал я и с казаками — они дадут Вам охотников, дабы формировать Оренбургское казачество. Направлю Вам и голштинцев сколько будет, всех оружных за свой кошт. Будет у Вас сила, ни башкиры, ни казачки не осмелятся шалить.

— С чего столько внимания от Великого князя к нашим землям? — задал вопрос Иван Иванович Неплюев.

— Станица Магнитная должна стать безопасной, посему, выясните, какие роды киргизов ходят в набеги за рабами и предложите им уйти на двести верст, остальным же киргизам дать заверение не трогать заводы и станицы у Магнитной горы, — я сделал паузу, чтобы услышать отклик на сказанное.

— Не пойдут на это киргизы, пусть и только три-четыре больших рода и занимаются ловлей живого товара, остальные их не осуждают и охотно покупают людей в рабство, — казалось, в тоне Неплюева был отголосок отчаяния, вероятно, он уже не раз пытался решить данную проблему.

— В таком случае, Иван Иванович, сколь значимыми силами вы располагаете? — спросил я и увидел оживление на лице опытного управленца, у которого забрезжил лучик надежды на решение нерешаемой задачи.

— Полк пехотный в Оренбурге, сформированы пять казачьих сотен, пожалуй и все, есть еще охотники, но их не много. Те три полка, что стоят тут, у Самары так же призваны вспомоществовать мне, но на деле… их подчинение не ясно. Приписаны они к Оренбургской комиссии, которая уже закончила свою официальную работу. Ждать из Петербурга повелений долго, — ответил Неплюев.

— Иван Иванович, берите эти полки и сделайте из них могущих воевать. Я верю, что Вы не только великолепный дипломат и честный, что редкость, наместник, но и сведущ в военном деле. Петровские птенцы — они и горы свернут, — польстил я и попал прямо в точку, глаза Неплюева выдали, казалось, внешне без эмоционального человека.

— А решение Петербурга? — спросил он.

— Оставьте это на меня, а мы договоримся и с Василием Никитичем Татищевым, чтобы он официально передал Вам эти уже разлагающиеся полки. Тем более, что и кое-кого в Самаре я поприжал и вытряс денег, с них часть отдам вам. Не удивляюсь во многих бунтах башкир, когда их обирают со всех сторон, как дойную корову, да еще и землю забирают, — сказал я, и увидел понимание и проявление вины у Неплюева.

Да, часть вины за эти проступки и на плечах губернатора Оренбурга. Вообще тут наблюдалось отсутствие системы управления — три центра: Комиссия, сборный пункт в Самаре, Оренбург. Такое положение частично обусловлено тем, что столица губернии переносится, из-за перманентной опасности передвижения в регионе, да и окончание многолетней деятельности Комиссии вносит сумятицу. Но систему управления нужно срочно выравнивать и централизовать.

— Итак, Иван Иванович, — стал я подводить итоги почти двухчасовых переговоров. — Подписываете договор, вечером вновь встречаемся с казаками и башкирами, думаю, калмыки Вам мало интересны. Продолжаете строить крепость у Магнитной горы, но готовите там избы и казармы для принятия людей, формируете магазины. Я даю Вам двадцать тысяч рублей серебром, в том числе и на эти нужды. По весне, если только не получится договориться с киргизами, прибудет пять полков от меня, под командованием Петра Александровича Румянцева и Христофора Антоновича Миниха. Против Миниха, с коим Вы служили, ничего не имеете?

— Нет, что Вы, удивлен, что его приняли ко двору, — Неплюев был несколько шокирован тем, что его командир по Крымскому походу вновь при императрице.

— Нет, он не обласкан, это я настоял взять Миниха себе в помощь, да у Вас будет возможность с ним пообщаться, но как только мы закончим, он тут, со мной приехал, — небольшая пауза и перехожу вновь к делу. — Итак, командиром выступает Румянцев, под его начало Вы отдаете и свои силы, и таким образом уже формируется дивизия. Есть вероятность, что получится сформировать дивизию и без Ваших сил, но мы все равно мощным кулаком должны пройтись. Казаки, как яицкие, так и донские поддержат, башкиры так же, тем более, что в качестве компенсации за отобранные у них земли, займут кочевья в зоне между киргизами и югом Урала. Граница должна пройти за двести верст на Восток от Яика. В случае чего, вы поддержите эти решения у императрицы. Слышал я, что она весьма благосклонна к Вам.

— Силы может не хватить, киргизы воевать умеют, — выказал скепсис Неплюев.

— Хватит, тем более, что мы станем подчеркивать и строго следовать тому, что невиновные роды не трогать не станем, если будут у меня деньги, то платить им за отход серебром станем. Как гласит восточная мудрость: «Осел, груженный золотом, возьмет любую крепость?». Как-то так, — закончил я и предложил выяснить детали.

Через неделю пребывания в Самаре, я отправился по реке Каме в Волгу и после остановки в Казани на неделю с приемом в местном колорите, отправился в Москву. Насколько я рассчитал, там должен был быть двор и императрица, ну или проинспектировать Люберцы с расквартированными там голштинцами.

* ………* ………*

Ораниенбаум.

Конец апреля 1745.

Великая княгиня, жена наследника престола российского Екатерина Алексеевна пребывала в Ораниенбауме и скучала. Поездка в Москву, куда должен был отправиться весь двор, откладывалась на неопределенный срок. По слухам, у Елизаветы романтические отношения и она даже забылась о планах посетить Первопрестольную, но это было правдой лишь отчасти. Действительно, отношения государыни с Иваном Ивановичем Шуваловым стали близкими, пересекли прочерченную черту на императорской кровати и Ваня вошел в полную силу фавора, используя свой статус более выгодно, нежели до него это делал Алексей Разумовский.

Но Елизавета не забывала интересоваться делами и сплетнями двора. Когда императрице принесли бумагу на подпись о назначении камердинером при наследнике по протекции Бестужева, как и всего семейства Салтыковых, Сергей Салтыков — красавец и повеса, Елизавета только предвкушала развитие событий, не обращая внимания, что данное назначение даже не было первоначально не согласовано, но государыня не хотела в чем-либо перечить канцлеру. Условная партия Шуваловых при дворе получала явное превосходство из-за стараний Вани Шувалова в императорской опочивальне и Елизавета пыталась показать, что Бестужев и его люди отнюдь не лишены благосклонности государыни.

Назначение Сергея Салтыкова камердинером повлекло за собой ряд пересудов при дворе и события не заставили себя ждать.

Уже через неделю после отбытия Петра Федоровича на Урал, Екатерина захандрила и не с кем не откровенничала, несмотря на попытки разговорить ее. Двор долго не знал, куда именно отправился наследник, что всех сильно злило, так как ранее вся жизнь Петра Федоровича была в центре внимания елизаветинского двора. Даже в лейб-драгунском полку, из состава которого две роты были отправлены в сопровождение наследника, не могли сказать куда именно были откомандированы конные гвардейцы. Только через три недели, когда доходили слухи, что видели поезд наследника у Нижнего Новгорода, двор сложил информацию и принял к сведению, что наследник ехал вместе с Бутурлиным для решения проблемы демидовского наследия. Это еще больше подстегнуло двор к пересудам, почему и зачем Петру Федоровичу вникать в грязное дело о наследстве «хозяина Урала», но иноземные послы выдохнули.

Представители иностранных государств сначала посчитали, что Петр Федорович устремился в Голштинию, спасать свою родину. И этот демарш нарушил бы многие комбинации очень сложной игры в регионе, поэтому дипломаты и волновались. Все роли были распределены, и неуравновешенный мальчик мог много дров наломать.

Датчане согласились выплатить деньги России и лично гольштейнскому герцогу, сколько именно, никто не знал. Обязалась Дания оставить Киль независимым городом с коллективным управлением через магистрат, куда входили бы и датчане и шведы и русский представитель с правом «veto» — запрета на любое решение, которое могло навредить интересам России. Русские войска пока оставались в Голштинии и были гарантами выезда из герцогства всех желающих. На деле же разрешался только выезд в Россию и за определенную, немалую, плату. Шло методичное разграбление области. Датчане же пошли на такой шаг из-за того, что Россия не стала рассматривать компенсацию, что предлагали даны за Голштинию, в виде Ольденбурга.

Сказанные слова Петра Федоровича на Совете при императрице дали полную свободу действиям Бестужева и тот развернулся от всей широты. Наследнику же ничего не останется делать, как подписать необходимые документы и этот вопрос все считали решенным, так как запрашиваемые три миллиона полноценных рублей уже ждут своего обладателя в Петербурге, датчане не стали затягивать с оплатой во избежание непредвиденных факторов. А так получалось, что деньги Россия уже взяла и сложно что-либо переиграть назад.

Ну, а двор, смакуя многие новости и тяжбы Демидовых, и международную повестку, и тем более новый роман императрицы, уже не заметил еще одного пикантного сюжета.

— Я не могу без Вас существовать, вся моя жизнь теперь только во имя и ради Вас. За один поцелуй… — распылялся Сергей Салтыков.

— Вы забываетесь! — вроде бы и громко, но не слишком уверенно сказала Екатерина.

— Господин Чоглаков устраивает охоту в своем имении на Острове, я приглашен и Вы приглашены, сударыня, я пораженный Амуром и потерявший голову, требую свидания, — продолжал Салтыков, чувствуя, что на верном пути.

— Вы не можете требовать, сударь. Я собиралась ехать на охоту к Чоглаковым и развеять свою скуку, но сейчас сомневаюсь, ибо Ваша напористость страшит, — продолжала тренировки во флирте жена наследника престола.

Екатерина прекрасно понимала, куда клонит Салтыков и она, как оскорбленная женщина, хотела отомстить своему мужу. Отомстить за связь Петра с бесстыжей Краузе. Еще юная и податливая на импульсивные эмоции, Екатерина была разъяренной хищницей после того, как узнала, что ее Петр, который был столь искусен в речах, сколь и на семейном ложе, делал то же самое и с неродовитой дворянкой Краузе. С кем? С этой старой дурнушкой? Еще ладно с первыми красавицами двора, с той же Матреной Балк, но с Краузе!

Когда прошло только пару дней со дня отъезда Петра Федоровича, Екатерина обнаружила под своими дверями записку, в которой говорилось, что ее муж спит с Краузе. Быстрый допрос камер-фрейлины и да — связь есть, пусть нахалка и говорила, что после свадьбы все закончилось. Екатерина несколько раз сильно ударила предательницу по лицу и после долго плакала.

Скоро появился рядом Сергей Салтыков, рослый красавец показался чувственным и понимающим Екатерину, вскоре Сергей начал настойчивые ухаживания. Он казался не столь интересным и изобретательным, каким был Петр, но жажда мести, как и заручится поддержкой сильного клана Салтыковых, делали свое дело. Тем более, что двор был увлечен другими новостями и на фоне смены фаворита Елизаветой, адюльтер Екатерины должен поблекнуть, бывшая немецкая принцесса уже изучила русский двор и свободно в нем лавировала.

— Я буду ждать Вас, сударыня, — сказал Сергей Салтыков и пришпорил коня в сторону, удаляясь от Екатерины.

— Я не сказала «Да», — прокричала вслед жена наследника.

— Вы не ответили «Нет», — прокричал Салтыков и перешел в галоп.

— Каков наглец… и красавец, — сказала сама себе Екатерина. После перекинув ногу для седла «по-мужски» ударила маленькой изящной плетью и своего коня [Данный сюжет описан самой Екатериной Алексеевной в «записках»].

На охоту к Чоглаковым молодая женщина, чей муж лишь месяц назад уехал на Урал, готовилась основательно. Ее костюм был с некоторыми рюшечками, не сложными в исполнении, легкое платье, на грани приличного, как и другие атрибуты, видимые скорее женщинами, чем ценные мужчинами. Получился наряд что-то между платьем и костюмом для верховой езды.

Уже во время охоты, когда собаки погнали двух зайцев и кони со своими наездниками и наездницами устремились в погоню, две лошади со своими наездниками чуть отстали от группы охотников и стали удаляться в сторону небольшого охотничьего домика, в который никто не должен был приезжать.

Сердце Екатерины билось часто и, казалось, выпрыгнет из груди. Такое состояние будоражило молодую женщину, и она признавалась себе, что ей это нравится. Если не жажда адреналина, возможно, она бы и передумала ехать на свидание с наглецом Сергеем Салтыковым, но ехала.

— Я люблю Вас, все, что хотите, ты самая прекрасная, люблю, люблю, — говорил Салтыков, целуя Екатерину в шею и в область декольте.

Она молчала. Страсть, которую ждала, бывшая ранее только с одним мужчиной, Екатерина, никак не приходила. Невольно женщина сравнивала Петра и вот этого проходимца, который все больше представлялся ей похотливым животным. Проблема была в том, что она уже здесь и никому при дворе, прознай хоть кто, не докажешь, что она сбежала… Да! Бежать! Я не хочу!

— Я не хочу! — прокричала она, ощущая все более усиливающееся чувство омерзения и к себе и к Салтыкову. — Оставьте меня!

— Не могу, меня накрывает любовь к Вам, — продолжал свое словоблудие мерзкий Салтыков, уже расшнуровав тесемки на корсете и целуя грудь.

— Мне мерзко, не смейте, — попыталась Екатерина отстраниться, но, сильные руки схватили ее и повели к кровати.

— Не сметь! — зло прошипела Екатерина и ударила коленом Салтыкова по причинному месту, как учил Петр, в моменты их шутливых игр. Несостоявшийся любовник скорчился на полу.

Растрёпанная, полураздетая жена наследника выбежала из дома и направилась к своей лошади. Уже вскочив в седло, словно заправский улан, Екатерина поняла, что выглядит не лучше, чем… она не позволила себе сравниваться с кем-то или чем-то низким. Возвращаться же в дом, где остался корсет и блуза, было нельзя — там ненавистный Салтыков.

— Что же я наделала? — проговорила Екатерина, настегивая кобылу, и было не понять о чем больше беспокоится бывшая принцесса: о предательстве, или о реакции общества на измену, так как обратного доказать будет невозможно.

Пробравшись, как ей казалось, незаметно, в дом Чоглоковых, Екатерина быстро пошла в свои покои. Она не заметила присутствия фрейлины Кошелевой — любимицы Чоглоковой и, как знала уже Екатерина, любовницы ее пузатого и крайне неприятного мужа. Мало того, от Николая Чоглокова Кошелева уже беременна. К слову в семье надсмотрщиков семь детей, так что пузатенький, или еще какой, но мужчина плодовит чрезмерно.

Через неделю Елизавета давала бал-маскарад, где вновь мужчины переодевались в женщин и наоборот. Жена наследника была приглашена самой Елизаветой. Не прийти жена наследника не могла.

— Вот она, представляете, фрейлина Кошелева рассказывала, что Екатерина Алексеевна прибежала полунагая, ужас — была с Салтыковым и не успела привести себя в порядок, — говорила одна придворная болтушка в костюме пехотного офицера.

— Не опытная, а Сергей Салтыков… каков наглец, но интересный, — отвечала своей товарке дама с нарисованными усами и в костюме Сумского гусарского полка.

Екатерина, обладая прекрасным слухом, да и дамы говорили громко, поняла, что сегодняшний бал станет для нее очередным испытанием. Бывшая принцесса умела держать удар — школа ее матери Иоганны Елизаветы многого стоит.

— Милая, иди сюда, — прервав свой смех от очередной шутки высокой в пышных юбках дамы, которой являлся Иван Шувалов, Елизавета обратила внимание на невестку.

— Господин полковник, прапорщик Первого Воронежского егерского полка по Вашему приказу прибыл, — весело отрапортовала Екатерина государыне, которая была одета в мундир полковника Семеновского полка.

— Да, форма в этом егерском полку неказистая. Но ее придумал твой муж, который выдумывает все больше новых экзерциций с Петром Александровичем Румянцевым. Это похвально, когда жена поддерживает своего мужа и ценит его начинания, особенно в то время, когда он в отъезде, — с яркой улыбкой на напудренном лице сказала императрица. Несмотря на то, что кавалеры не пудрятся, а Елизавета ныне отыгрывала кавалера, императрица толстым слоем пудры замазывала свои очередные два прыща.

«Она все знает» — подумала Екатерина и на миг растерялась, но быстро взяла себя в руки.

— Безусловно, Ваше Величество, добродетель супруги, ждать его и разделять его стремления, — сказала Екатерина.

— А ты раздели его начинания, сходи к егерям, к Румянцеву, он живет с полком чуть в стороне в небольшом таком домике, в который вряд ли кто придет. Узнай, как идет обучение новых солдат, кои только поступили в полк, — не слишком завуалированно, но в рамках светского общества, Елизавета оскорбила невестку.