Гражданская война Михаила Булгакова

Лидия Яновская пишет: одна ценительница Булгакова «начала своё письмо к Т.Н. с прочувствованной речи на ту же тему: вот… вы прошли рядом с великим писателем… не поняли… не разглядели… Взбешённая Татьяна Николаевна отправила полученное письмо своей корреспондентке обратно». Т.Н. – первая жена писателя, Татьяна Лаппа (Булгакова, Кисельгоф).

Если во всей этой истории есть кто-то недооценённый, то это сама Татьяна Николаевна. Да, она не понимала художественных замыслов своего мужа и, в результате, он «Белую гвардию» посвятил не ей, как это изначально предполагалось, а Любови Белозерской. И даже контрамарку на «Дни Турбиных» не подарил. Да, она в сколько-нибудь узнаваемом виде в произведениях Булгакова не фигурирует, в отличие от Елены Сергеевны – Маргариты (впрочем, Белозерской в этом отношении тоже не слишком повезло – её домашнее имя (Лю)банга досталось собаке…). Но без неё, конечно, никакого писателя Булгакова не было бы. А возможно не было бы и человека.

Благодаря литературоведу и психологу Леониду Паршину у нас есть замечательная запись многочасового интервью с Татьяной Николаевной.

Родилась она 5 декабря 1892 (по паспорту – 1896) года в Рязани, в семье столбового дворянина, служащего казённой палаты Николая Николаевича Лаппа́ (ударение на последний слог, предки его были из Прибалтики). Отец в большой (шестеро детей) семье был авторитетный и культурный – участвовал в постановках любительских театров.

Семья часто переезжала – после Рязани был Екатеринослав, Омск и, наконец, Саратов. По тем временам – отнюдь не глухая провинция, а один из самых богатых и культурных городов Поволжья, наряду, например, c Нижним Новгородом.

Именно оттуда она летом 1908 года поехала в гости к тётке Софье Николаевне, которая по работе во Фрёбелевском институте (готовил воспитательниц и учительниц) сдружилась с Варварой Михайловной Булгаковой. Причём отношения были настолько тёплыми, что дети Булгаковых запросто останавливались у Софьи Лаппа на Большой Житомирской, когда летом семья была на даче, а у них дела были в городе. В 1908 году Михаил сдавал экзамены, а Татьяне был нужен человек, который бы показал город… Михаил называл её Тасей.

Забавно, что знакомство детей обеспечила Варвара Михайловна и она же первая за голову схватилась, наблюдая за развитием романа… Беспокоиться, откровенно говоря, было из-за чего – Михаил даже учёбу забросил, учился семь лет вместо пяти. К тому же, по мнению родных, молодые люди были безответственны и не приспособлены к семейной жизни (Вера Булгакова: «как они подходят друг другу по безалаберности натуры!»). Татьяна, например, готовить не умела. Тем не менее закончилось всё хорошо – семейный священник Булгаковых о. Александр уговорил Варвару Михайловну сменить гнев на милость.

Татьяна, по настоянию отца, год проработала классной дамой в училище (впечатления остались самые жуткие – девушки там были крупнее её и совершенно недисциплинированные), а летом 1912 года переехала в Киев для учёбы на историко-филологическом отделении Высших женских курсов (в этом здании сейчас находится МЧС Украины). Она там действительно проучилась полгода и бросила – ей это было не нужно, да и за обучение надо было платить…

26 апреля 1913 года Михаил и Татьяна обвенчались. С фотографий 1910-х годов на нас смотрит миниатюрная, худощавая, большеглазая фея. Для того времени – совершенно очевидный «неформат». Впрочем, в женских воспоминаниях писанный красавец Булгаков тоже характеризуется как «некрасивый».

Что можно сказать об этой семейной паре, не впадая в бытописательство и не повторяя биографию самого Булгакова?

Во-первых, именно неприспособленная для жизни Татьяна показала железную волю и дважды спасла Булгакова в самом прямом, физическом смысле этого слова – помогла ему излечиться от наркомании и никуда не повезла в 1920 году из Владикавказа, где он лежал при смерти, больной возвратным тифом. Он ещё недоволен был… Как же – под большевиками остался!

Во-вторых, именно Татьяна выручала непутёвого мужа из всех сложных передряг – по частям продавала золотой браслет, носила на рынок вещи, готовила еду из невесть чего в голодной Москве…

В-третьих, Михаил был ревнив, но, при этом, верным мужем отнюдь не был. Даже в сычёвской глуши он ухитрился найти пару барышень, за которыми, как говорила Татьяна, «немного ухаживал». А уж что было в Москве, особенно, когда Булгаков стал популярен… Жене он говорил: «тебе не о чем беспокоиться – я никогда от тебя не уйду». Она не верила и даже раз ударила его. Кстати, правильно не верила.

В-четвёртых, Татьяна Николаевна дважды была беременна.

Первый раз – ещё до свадьбы и заводить ребёнка было самоочевидно рано. Второй раз – во время проживания в Никольском. Там, понятно, рожать ребёнка было нельзя, даже без учёта наступившего дальше смутного времени. К тому же Булгаков боялся последствий своего морфинизма (более у него детей так и не было). По словам Татьяны, аборт ей делал дядя писателя Николай Покровский, по сообщениям некоторых биографов – сам Булгаков. То ли аборт был неудачен, то ли сыграло свою роль отсутствие прочного брака, но у Татьяны детей не было тоже (она говорила Паршину, что никогда их не хотела).

В-пятых, со временем их отношения зашли в тупик.

Автор одной из последних по времени (и одной из лучших) биографий Булгакова Алексей Варламов считает, что разлад был предопределён отсутствием у Т. Н. Лаппа духовного развития. Будучи идеальной парой для Булгакова-врача, она стала неинтересной Булгакову-писателю. Критической точкой отношений считается момент, когда Татьяна Николаевна не поняла сцены молитвы Елены в «Белой гвардии». Прав исследователь или нет, судить не можем, хотя для обоих расставание было крайне тяжёлым.

В марте 1925 года они развелись. Фраза из заголовка была сказана Булгаковым при расставании… Он попросил Татьяну Николаевну не рассказывать об их совместной жизни, и она соблюдала этот запрет до 1975 года, когда к ней приехала Яновская.

В 1933 году Татьяна встретилась с братом друга Булгакова Ивана Крешкова Александром и в 1936 году уехала с ним в Иркутскую область, где тот работал педиатром. Из её оговорки в интервью Паршину следует, что она до последнего надеялась на возвращение Булгакова, но после брака с Е. С. Шиловской в 1932 году оставила надежды. Крешков её ревновал и уничтожил всё, что было связано предшественником. После смерти Булгакова приехала в Москву, побывала на могиле. Только тогда узнала, что Михаил хотел её увидеть накануне кончины. Видимо – прощения попросить.

После войны гражданский брак с Крешковым распался, Татьяна Николаевна переехала в Харьков. Прожила она там, правда, недолго – вернулась в Москву, устроилась на работу библиотекарем и встретила друга Булгакова адвоката Давида Кисельгофа, с которым познакомилась ещё в 1923 году. Они женились и в 1947 году уехали в Туапсе. В 1974 году Кисельгоф умер.

10 апреля 1982 года Татьяна Николаевна умерла, посетив накануне смерти Одессу, Николаев и Херсон.

Рукописи не горят. Но их можно стирать!

Название одной из ранних повестей Булгакова «Записки на манжетах» понимают, обычно, иносказательно. Однако в Государственном литературном музее хранится манжета от сорочки Булгакова с датированной 1922 годом запиской неизвестному другу – скорее всего, Юрию Слёзкину. С последним он был очень близок во Владикавказе в 1920 году.

Собственно, именно этот черновик, скорее всего, и дал название повести. Написано на манжете: «1922 г. 19 сентября. Я писал <имя тщательно стерто> на манжете единственному человеку, который нашёл слова, чтобы поддержать пламень у меня. Я этого не забуду. М. Булгаков». Манжеты и воротнички тогда были съёмными и стирались отдельно. По воспоминаниям машинистки Ирины фон Раабен, печатавшей «Записки», «у него в руках были, как я помню, записные книжки, отдельные листочки, но никакой рукописи как таковой не было». А возможно также манжеты, рукава и другие части одежды.

«Записки на манжетах» были написаны в 1922–1923 гг. и состояли первоначально из трёх частей. Две из них были опубликованы в литературном приложении к газете «Накануне» в 1922-м и в альманахе «Возрождение» в 1923 году. Кроме того, существовал более полный текст «Записок на манжетах», который Булгаков читал на собрании литературного общества «Никитинские субботники» в Москве 30 декабря 1922 года и 4 января 1923 года. Относительно полное издание было осуществлено только в 1987 году.

Записки охватывают начало его литературной деятельности.

Первая часть начинается с краха «белого» фронта и заболевания Булгакова. Далее следует его работа в лито (литературный отдел или секция) подотдела искусств отнаробраза (отдела народного образования) владикавказского ревкома, постановка пьесы «Сыновья муллы» во Владикавказе. Там его карьера закончилась из-за конфликта с редактором владикавказской газеты «Коммунист» Георгием Астаховым (большинство имён в повести подлинные, но Астахов по имени не назван) из-за диспута о Пушкине. Слёзкин, примерно годом позже, писал: «молодой беллетрист М. Булгаков “имел гражданское мужество” выступить оппонентом, но зато на другой день в “Коммунисте” его обвиняли чуть ли не в контрреволюционности».

Вторая часть – попытки устроиться на работу в Тбилиси и попытка эмиграции из Батуми.

«Бежать! Бежать! (…) Вперёд. К морю. Через море и море, и Францию – сушу – в Париж!». Как позже рассказывала Татьяна Лаппа: «Михаил говорит: “Я поеду за границу. Но ты не беспокойся, где бы я ни был, я тебя выпишу, вызову”. Я-то понимала, что это мы уже навсегда расстаёмся. Ходили на пристань, в порт он ходил, всё искал кого-то, чтоб его в трюме спрятали или ещё как, но тоже ничего не получалось, потому что денег не было».

Третья – отъезд в Москву и работа в лито Главполитпроса Наробраза.

К сожалению, полный текст повести не сохранился, а черновиков, как указано выше, не было. Дошедшая до нас часть текста составляет порядка трети его первоначального объёма. К тому же она искромсана цензурой.

В современных публикациях повесть состоит из двух частей – кавказской и московской.

В повести Булгаков довольно подробно описывает свою работу и отношения с Советской властью. Вот, например, безмолвный диалог с чекистом: «Подошёл. Просверлил глазами, вынул душу, положил на ладонь и внимательно осмотрел. Но душа – кристалл! Вложил обратно. Улыбнулся благосклонно». Там упоминается ряд известных персонажей русской культуры того времени. Например – Николай Евреинов и Осип Мандельшам, с которыми Булгаков виделся на Кавказе.

Что можно сказать об этом произведении?

Во-первых, «Записки на манжетах», безусловно, являются прямым предшественником и «Белой гвардии», и повести «Тайному другу», и «Театрального романа». Все эти произведения, в высшей степени, автобиографические – в них Булгаков рассказывает о различных эпизодах своей жизни и сопутствующих им эпизодах литературного творчества. Причём они вполне реалистичны.

Впрочем, как мы писали, всюду в творчестве Булгакова присутствует мистика. Например, однажды он, явившись в московское лито, обнаруживает пустое помещение с огненными цитатами из гоголевского «Носа» на стенах – его работа переехала. Да и манера поведения некоторых персонажей вполне демоническая. Евреинов, например, едет в Петербург, которого, на момент описываемых событий, уже шесть лет как не существовало.

Во-вторых, заметно, что Булгаков на момент написания повести ещё не выработал своего языка, который так восхищает нас в «Мастере и Маргарите», да даже ещё и в «Белой гвардии».

Заметно, что он пытается подражать футуристам, которых вообще-то не любил. Текст рваный, как стихи Маяковского, а некоторые сравнения – вполне футуристические. «Неба нет. Вместо него висит огромная портянка». Вспомним у вымышленного Булгаковым поэта-футуриста Русакова: «раскинут в небе дымный лог».

В-третьих, есть в тексте прямые отсылки к будущему «закатному роману».

В самом начале повести звучат слова:

«До Тифлиса сорок миль…Кто продаст автомобиль?

Сверху: “Маленький фельетон”, сбоку: “Корпус”, снизу: “Грач”».

Автору сразу же вспомнилось: «на остров обрушилась буланая открытая машина, только на шофёрском месте сидел не обычного вида шофёр, а чёрный длинноносый грач в клеёнчатой фуражке и в перчатках с раструбами».

И фраза «рукописи не горят» тоже впервые появилась именно в «Записках». Рассказывая об одной из своих ранних пьес «Сыновья муллы» Булгаков пишет: «В смысле бездарности – это было нечто совершенно особенное, потрясающее!

Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективного творчества. Не верил глазам! На что же я надеюсь, безумный, если я так пишу?! С зелёных сырых стен и из черных страшных окон на меня глядел стыд. Я начал драть рукопись. Но остановился. Потому что вдруг, с необычайной чудесной ясностью, сообразил, что правы говорившие: написанное нельзя уничтожить! Порвать, сжечь… От людей скрыть. Но от самого себя – никогда! Кончено! Неизгладимо. Эту изумительную штуку я сочинил. Кончено!»

Сам Булгаков, обычно склонный к гиперкритицизму, оценил своё раннее сочинение так: «не будь “Накануне”, никогда бы не увидали света ни “Записки на манжетах”, ни многое другое, в чём я могу правдиво сказать литературное слово…»

Афанасий Иванович – отец Михаила Афанасьевича

Повествование о биографии любого заметного человека обычно начинается с рассказа о его родителях. Отец Михаила Булгакова был личностью яркой, и он оказал огромное влияние на творчество сына. Сам он, правда, в его книгах не упоминается (разве что косвенно в «Театральном романе»).

Родился Афанасий Иванович 29 апреля 1859 года, в семье Ивана Авраамьевича и Олимпиады Ферапонтовны Булгаковых, в селе Бойтичи Брянского уезда Орловской губернии (сейчас – Байтичи Жирятинского района Брянской области). Так получилось, что Михаил Афанасьевич по обеим линиям происходил от православных священников.

Карьера

Род деятельности Афанасия Ивановича был вроде бы предопределён, но священником он не стал – занялся научной работой. Окончил Орловскую духовную семинарию, в старших классах которой уже писал статьи для «Орловских епархиальных ведомостей». Затем учился в Киевской Духовной Академии (КДА), где получил степень «кандидат богословия с правом получения магистерской степени без нового устного испытания, а чрез представление только печатной диссертации». Кстати, КДА тогда помещалась в зданиях бывшей (и будущей) Киево-Могилянской Академии на Подоле.

После окончания академии преподавал древнегреческий язык в Новочеркасском духовном училище. В 1887 году за книгу «Очерки истории методизма» получил степень магистра богословия и определён на службу в КДА в должности доцента общей древней гражданской истории с чином надворного советника (VII класс в Табели о рангах в России; соответствовал званию подполковника в армии и автоматически давал личное дворянство).

В 1889 году Булгаков перешёл на кафедру истории и разбора западных исповеданий. Одновременно он преподавал в Киевском институте благородных девиц и исполнял обязанности Киевского отдельного цензора по внутренней цензуре. В этом качестве он, например, цензурировал «Манифест коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса (кстати, его рецензия была скорее нейтральной, с характерным заключением: «подходит ли он («Манифест». – В. Ст.) под указанные в отношении статьи, этот вопрос может быть решен судебною властию»). Булгаков перевёл с латыни на русский многие произведения отцов Церкви – блаженного Августина, Иеронима и др.

В КДА Афанасий Иванович преподавал до самой своей смерти в 1907 году. В 1906 году он получил степень доктора богословия за сочинения «Старокатолическое и христианокатолическое богослужение и его отношение к римско-католическому богослужению и вероучению» и «О законности и действительности англиканской иерархии с точки зрения Православной Церкви».

Уже в конце 1906 года Булгаков заболел наследственным нефрозом (эта болезнь позже свела в могилу и его сына), практически ослеп. 8 февраля 1907 года Святейший синод утвердил Булгакова в звании ординарного профессора, а уже 9 марта он подал прошение об увольнении по болезни от службы и 14 марта умер.

В книге (1983 г.) Лидия Яновская писала, что «утверждение его в звании ординарного профессора за месяц до смерти было данью уважения со стороны Академии и реальной помощью семье умирающего», но в более поздних работах она же писала о том, что это был «заговор друзей», которые хотели обеспечить многодетной семье приличный пенсион. Замысел удался – после смерти кормильца материальное положение семьи парадоксальным образом улучшилось.

Афанасий Иванович как профессор получил также чин статского советника (V класс, воинский аналог – между полковником и генерал-майором), однако прав на наследственное дворянство этот чин не давал[2].

Научная и общественная деятельность

Сфера научных интересов Афанасия Булгакова лежала в изучении других направлений христианства, прежде всего протестантизма. Написал он и статью о масонстве. Учитывая особенности того времени, надо понимать, что это направление, скорее, касалось идеологической борьбы – антиуниатской и антисектантской деятельности. Если мы вспомним советский период, то освоение западной философии, политологии и социологии было возможно только через её критическое восприятие.

Афанасий Булгаков считался человеком центристских взглядов, умеренным либералом. Характерный пример из статьи «Французское духовенство в конце XVIII в. (в период революции)»: «В то время среди французского народа началась проповедь о равенстве, братстве и свободе всех людей с точки зрения формально-правовых воззрений на отношение людей между собою. Что же стали делать высшие представители церкви? Как они отнеслись к этому? Вместо того чтобы заняться выяснением истинно христианского смысла этих понятий (Мф. V, 44–48), они, как бы закрывая глаза на то, что эти понятия заимствованы из учения Господа нашего Иисуса Христа (Вспомним проповедь Иешуа Га-Ноцри. – В. Ст.), стали проповедовать о том, что безусловного равенства, братства и свободы никогда не было и быть не может. Но ведь дело шло совсем не об этом. Дело шло о равенстве всех пред законом, в основе которого (по идее) должен быть закон нравственный. (…) Когда теперь во Франции говорят об отделении Церкви от государства, то в сущности говорят о том, чтобы юридически констатировать уже совершившееся дело; а совершилось оно тогда, когда французское духовенство бросило своих пасомых на произвол судьбы, впуталось в государственные дела и не хотело признать той истины, что совершение государственных переворотов не дело Церкви».

Одной работой он отнюдь не ограничивался. Булгаков был одним из учредителей Киевского религиозно-просветительского общества, для которого епархиальный архитектор Евгений Ермаков в 1903 году выстроил прекрасное здание в неорусском стиле на Большой Житомирской (сейчас там находится Министерство ЖКХ). В домовом храме Св. Иоанна Златоуста в июне 1917 года венчалась Варвара Булгакова с капитаном Леонидом Карумом (прототипы семьи Тальбергов из «Белой гвардии»).

Входил Булгаков и в Религиозно-философское общество, одним из руководителей которого был его знаменитый однофамилец (а может, и дальний родственник – тоже из Орловской губернии) Сергей Николаевич Булгаков. Считается, что взгляды Афанасия Ивановича были близки к христианскому социализму Сергея Булгакова.

Семья

В 1890 году Афанасий Иванович женился на Варваре Михайловне Покровской. У них, как было упомянуто выше, было семеро детей: Михаил (1891 г.), Вера (1892 г.), Надежда (1893 г.), Варвара (1895 г.), Николай (1898 г.), Иван (1900 г.) и Елена (1902 г.).

Варвара Михайловна Покровская тоже была дочерью священника. Её семья проявилась в творчестве Михаила Афанасьевича. Например, девичья фамилия её матери, Анфисы Ивановны, – Турбина. Её же брат, врач Николай Покровский, стал прообразом профессора Преображенского.

Семья Булгаковых была удивительно дружной – её тёплая, домашняя атмосфера прослеживается в произведениях Булгакова. Иногда даже говорят, что семья и дом – главные герои «Белой гвардии». Это, наверное, не совсем так, но для Михаила Булгакова воспоминания о жизни большой семьи так и остались несбыточным раем. Позже он вынужден был часто менять квартиры (причём ни одна из них ему не нравилась), трижды женился и так и не завёл детей, боясь последствий своей наркомании…

Разумеется, главную роль в создании такой семьи сыграла Варвара Михайловна, но и роль Афанасия Ивановича была велика. Благодаря ему в доме было много книг (кстати, никакой отдельной комнаты-библиотеки, которую мы помним из «Белой гвардии» и «Дней Турбиных», в доме на Андреевском спуске не было). Часто бывали у Булгаковых профессора КДА – в частности, Николай Петров (автор одного из первых обзоров украинской литературы) и Василий Экземплярский (книжный шкаф из его квартиры, которым пользовался Миша Булгаков, недавно попал в число экспонатов Киевского музея Булгакова).

Близок к семье Булгаковых был и легендарный «святой доктор» – Феофил Гаврилович Яновский. Он был дружен с Афанасием Ивановичем и лечил его, но, увы, при тогдашнем уровне медицины тот был неизлечим. Яновского Булгаков упоминает в «Белой гвардии» и «Театральном романе».

Именно благодаря Афанасию Ивановичу семья Булгаковых приобрела дачу в Буче, также оказавшую большое влияние на развитие его детей, – ко времени каникул в Буче относятся первые театральные опыты Михаила. Из воспоминаний Надежды Афанасьевны Земской (Булгаковой): «он уезжал в Киев с дачи на экзамены, с экзамена он приезжал, снимал сюртук, надевал простую русскую рубашку-косоворотку и шёл расчищать участок под сад или огород. Вместе с дворником они корчевали деревья, и уже один, без дворника, отец прокладывал на участке (большой участок – две десятины) дорожки, а братья помогали убирать снятый дёрн, песок…»

Киевские адреса

В Киеве сохранилось, по меньшей мере, три дома, в которых жила семья Булгаковых, и ещё несколько адресов, где Михаил Афанасьевич жил со своей первой женой Татьяной Лаппа.

Дом священника Кресто-Воздвиженской церкви Матвея Бутовского на Воздвиженской улице, около Житнего рынка (сейчас это Воздвиженский переулок, в советские времена носивший имя грузинского революционера Ладо Кецховели), к сожалению, не сохранился. Автор видел его развалины ещё в начале 2000-х годов, сейчас участок застроен.

Зато сохранились два дома на Кудрявской улице – они были доведены до разрушения, но потом восстановлены. В доме № 9, где семья Булгаковых жила в 1895–1903 годах, сейчас находится Киевский музей А. С. Пушкина. Домом владела Вера Петрова – дочь профессора КДА, которого мы уже здесь упоминали. Когда Петрова продала дом, Булгаковы переехали в дом напротив – № 10. Буквально накануне их переезда, из этого дома съехали Мария Александровна, Анна Ильинична и Мария Ильинична Ульяновы (младший сын Марии Александровны, Владимир Ильич, в Киеве никогда не был). Лидия Яновская не исключает, что в их квартиру и въехали Булгаковы…

И, наконец, после недолгого проживания на улице Ильинской (дом не сохранился, сейчас участок занят 15-й больницей) въехали в знаменитый дом на Андреевском спуске, 13, увековеченный в «Белой гвардии».

«Киев-город»

Киев-город и константы незалежного бытия

Поездка в родной город подарила любителям творчества писателя замечательное произведение – небольшой рассказ (фельетон) «Киев-город», опубликованный в литературном приложении к берлинской газете «Накануне» 6 июля 1923 года.

В дневнике писателя эта поездка описана так: «Москва. 24 (11-го) мая. Давно не брался за дневник. 21 апреля я уехал из Москвы в Киев и пробыл в нём до 10 мая. В Киеве делал себе операцию (опухоль за левым ухом). На Кавказ, как собирался, не попал. 12-го мая вернулся в Москву».

Почему ездил лечиться в Киев? Разве в Москве врачей не было? Были наверняка, но логично было бы обращаться к врачу знакомому (сокурснику или учителю). К тому же это было бы бесплатно – в Москве его коллегой не считали.

Кроме того, в Киеве у Булгакова была масса дел. Надо было пообщаться с родственниками, друзьями, знакомыми. Надо было сходить на могилы отца и матери. Варвара Михайловна умерла 1 февраля 1922 года, и тогда Михаил Афанасьевич никак приехать в Киев не мог.

Но главное – поездка в Город была ему нужна, чтобы обновить впечатления и закончить свой роман. Накануне его поездки, в марте 1923 года, в журнале «Россия» появилось сообщение: «Михаил Булгаков заканчивает роман “Белая гвардия”, охватывающий эпоху борьбы с белыми на юге (1919–1920)». Походить по местам «боевой славы». Поговорить с очевидцами. Собственно, элементы этой работы видны в «Киеве-городе» и, в определённом смысле, фельетон может считаться «отходом» творческого процесса.

Ездил Булгаков по собственной надобности, но сумел выхлопотать в «Накануне» командировку. Под предлогом написания фельетона.

Бесценно вернуться в город, который покинул несколько лет назад, казалось бы – навсегда, и взглянуть на него свежим взглядом. Вдвое более бесценно уехать на пару лет из Киева в Москву (именно в Москву – это важно), а потом вернуться… Автор знает, что говорит – он так делал. И на своём опыте знает, что «киевляне обожают рассказы о Москве, но ни одному москвичу я не советую им что-нибудь рассказывать. Потому что, как только вы выйдете за порог, они хором вас признают лгуном. За вашу чистую правду».

В это трудно поверить, но по сравнению не только с Москвой, но даже с Днепропетровском, Харьковом или Одессой, Киев – город ужасно провинциальный. Что, кстати говоря, неплохо – Киев именно этим хорош. Но, чтобы оценить это милую провинциальность, город действительно надо на какое-то время покинуть и побывать в центре цивилизации.

И тогда с особой силой начинаешь понимать слова писателя: «Весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты! А Выдубецкий монастырь на склонах! Зелёное море уступами сбегало к разноцветному ласковому Днепру. Чёрно-синие густые ночи над водой, электрический крест Св. Владимира, висящий в высоте…

Словом, город прекрасный, город счастливый. Мать городов русских».

Но эта, лирическая часть, только одна из составляющих сравнительно небольшого булгаковского текста.

Вторая составляющая – героический эпос, в полной мере воплощённый позже в «Белой гвардии»: «легендарные времена оборвались, и внезапно, и грозно наступила история. Я совершенно точно могу указать момент её появления: это было в 10 час. утра 2-го марта 1917 года, когда в Киев пришла телеграмма, подписанная двумя загадочными словами: “Депутат Бубликов”».

Кто это такой Булгаков не объясняет. Между тем, Александр Александрович Бубликов, инженер-путеец, член IV Государственной Думы и масон, в памяти неблагодарных потомков остался главным образом благодаря упоминанию о нём в произведении Булгакова. А он, кстати говоря, был членом делегации, арестовавшей императора Николая II в Могилёве 8 марта 1917 года. И киевляне о крахе царизма узнали из его телеграммы, опубликованной в «Киевской мысли» 3 марта 1917 года.

Сейчас, как вы понимаете, никаких бубликовых нет. Не потому, что вымерли инженеры-путейцы и масоны (хотя таки вымерли и читателям помладше надо уже объяснять, что имеется в виду), а потому что каждый может включить телевизор, увидеть банды людей с хорошими лицами и двумя высшими образованиями в правительственном квартале и понять, что вот прямо сейчас и прямо здесь «будет интересная история». И хорошо если не вы окажетесь под трамваем или в «клинике профессора Стравинского».

Третья составляющая – это лёгкая ирония над забавным киевским провинциализмом. «Какая резкая разница между киевлянами и москвичами! Москвичи – зубастые, напористые, летающие, спешащие, американизированные. Киевляне – тихие, медленные и без всякой американизации».

Кстати, Евбаз это «еврейский базар» на месте нынешней площади Победы. Сейчас его место занимает Петровка – как в смысле торговли канделябрами, так и в смысле распространения слухов, ничуть не менее фантастических, чем в 20-е годы. Автору, например, приходилось слышать, что известный политолог Михаил Погребинский был приближен к Виктору Медведчуку потому, что он является наследником Николая II (кстати, некоторое сходство признаёт и сам Михаил Борисович). И настанет время, когда он скажет: «поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте ваши части. Когда же настанет момент, я лично стану во главе армии и поведу её в сердце России – в Москву». И прослезится, разумеется… Чувствую, что иные из читателей сейчас ведут себя как те самые, описанные Булгаковым, киевляне…

Ну и немного о вечном.

Во-первых, язык, а точнее – мова. «Нужно, наконец, условиться, как будет называться то место, где стригут и бреют граждан: “голярня”, “перукарня”, “цирульня” или просто-напросто “парикмахерская”!»

Казалось бы, с тех пор прошло немало лет, устаканилась языковая норма… Но нет – стоит патриотам прийти к власти, как в первую очередь они начинают ломать украинский язык. Они и русский-то запрещают в немалой степени для того, чтобы можно было дальше калечить украинский.

Во-вторых, церковь. «Три церкви – это слишком много для Киева. Старая, живая и автокефальная, или украинская».

Опыт показывает – немного. Сейчас в Киеве три православных церкви, плюс католики, греко-католики, протестанты, язычники и прочие сатанисты в количестве неимоверном.

Кстати, «живые попы» вымерли ещё при СССР. Они были порождением Советской власти, как УПЦ-КП – порождение потребности Леонида Кравчука в государственной религии, а ПЦУ – порождение потребности Госдепа расколоть православие[3].

В-третьих, «бухгалтеру в Киеве не бывать».

Под «бухгалтером» имеется в виду Петлюра, за возвращение которого молятся автокефалы. Петлюра в Киев не вернулся, но через 81 год в Киеве сел другой бухгалтер, за которого молились автокефалы. Внутренне и наружно – чистый петлюровец (Ющенко). А ещё через десять лет и следующий бухгалтер – Яценюк…