Истинная история великого д`Артаньяна

– Господин де Лаверкантьер сожалеет о своих словах. Он просил вас не сообщать об этом деле господину де Лувуа, поскольку это может сильно ему повредить. Он готов подчиняться вам и в будущем полностью удовлетворять все ваши требования.

Добрая душа д’Артанъян успокоился. Раз все согласились признать превосходство осуществляемой им власти, то он не будет изображать из себя кляузника и ломать карьеру сотоварища по военной службе. И вестовой сразу же вернулся к коменданту крепости с успокоительным ответом, что г-н губернатор «готов забыть все это».

Спустя несколько дней был пойман дезертир из гарнизона. Капитан, как положено по уставу, послал заявление об этом д’Артаньяну, который подписал его и приказал созвать на следующий день военный совет. Совет собрался, вынес солдату приговор, и того без проволочек повесили, не сообщив об этом губернатору и не внеся в приговор слов «чьей властью созван военный совет», и, наконец, г-н де Лаверкантьер не попросил у д’Артаньяна разрешения «применить оружие». Д’Артаньян, превыше всего любивший все эти предоставляемые должностью мелкие возможности удовлетворить свое тщеславие, опять взбесился. Он уже присутствовал на военных советах в Голландии и в Виварэ и ни разу не видел, чтобы поступали подобным образом. Чуть позже де Лаверкантьер еще более усугубил положение тем, что не предупредил губернатора о своем приказе вывести солдат из тюрьмы. Это уже чересчур! Д’Артаньян хватается за перо и составляет на имя министра длинную реляцию, во всех подробностях сообщающую о его столкновениях с дерзким комендантом. Он заканчивает свое послание следующими словами, написанными в весьма курьезной орфографии – примерно в такой: «Я верю и надеюс Монсеньор что Вы не одобрите повидения г-на де Ла Бержантьера, и дело состоит в том Монсеньор что я прошу справидливости и как будучи как всегда Вашим слугой то вы не пожилаете чтоп я был сдесь комендантом без власти и афторитета, которые моя должнось мне обеспечевает и которую мне Король сделал чесь сказать, что он жилает, чтоп я ей пользовался».

Г-н де Лаверкантьер тоже написал Лувуа, горько жалуясь на то, сколь неучтиво ведет себя с ним мушкетер. Он просит только об одном: чтобы ему сообщили о намерениях короля и о том, какие приказы он должен выполнять.

Людовик XIV долго читал эти письма с жалобами. Он нашел, что его «дорогой Д’Артаньян» перегнул палку в дисциплинарных требованиях и осудил его слишком импульсивный характер. Действительно, чуть больше гибкости – и этого было бы достаточно, чтобы избежать всех этих дрязг и ссор по пустякам, которые уже дошли до абсурда.

5 сентября Лувуа успокоил Лаверкантьера. «Король, – написал он, – велел мне передать Вам, что он понимает, что Вы не делаете в крепости ничего без того, чтобы доложить самолично или послать с докладом к г-ну д’Артаньяну. Вместе с тем я хотел бы сказать Вам, что, поскольку по сути Вы не виноваты в том, что произошло между вами и при этом он написал о Вас все достойным образом, Вы не должны понимать это как его предубеждение против Вас. Хорошо было бы, чтобы Вы смогли с ним ужиться».

Губернатору Лилля он сурово написал: «Вам следовало удовлетвориться тем, что Вам явился сказать г-н де Клаво от имени г-на де Лаверкантьера и не прибегать в подобное время к угрозам офицеру, командующему крепостью, требуя, чтобы он вышел к Вам в неурочное время только для того, чтобы сказать Вам то же самое, что он уже передал Вам через двух других человек. Более того, в приговорах военного совета не обязан быть упомянут никто, кроме короля, являющегося его председателем, и тех, кто выносил приговор, – таков порядок, принятый повсеместно».

Упрек д’Артаньяну был суров. Лувуа, начинавший лучше понимать его характер, все же не хотел его обидеть. Во второй части письма он пишет более любезно, убеждая д’Артань-яна забыть об уязвленном самолюбии. По его словам, г-н де Лаверкантьер «вовсе не имел намерения поставить Вас в неловкое положение или присвоить себе права, относящиеся к Вашей компетенции, чего, Вы можете быть уверены, Его Величество не потерпел бы, ибо в его намерения входило, чтобы Вы имели в Лилле всю власть, подобающую Вашей должности».

Это последнее уверение в доверии не произвело на гасконца никакого впечатления. Он читал и перечитывал письмо Лувуа и пришел к выводу, что о поведении г-на де Лаверкантьера сложилось слишком хорошее мнение. Устроенный ему нагоняй показался ему невыносимым.

И д’Артаньян, пренебрегая опасностью вызвать королевский гнев, посылает еще одно письмо – одно из ценнейших для нас, – в котором удивительно проявился его брюзгливый характер вечного спорщика. Ему нечего ответить на замечания Лувуа, которые по сути являются замечаниями короля, «однако»… Однако он опровергает один за другим все его аргументы. Вот текст оригинала.

«Лилль 10 сентября 1672 года

Монсеньор,

Я получил письмо которое вы сделали мне чесь написать 6 числа сего месяца и на которое мне нечего ответить, кроме того что я вовсе не угрожал г-ну де Лабержантьеру. Это верно что я сказал ему что пошлю к Вам курьера чтоп извистить вас об этом деле, и я не думаю что сие было угрозой, паскольку именно Вы улажеваете дела подобнаго рода. Паз-вольте напомнить Вам, Монсеньор, что пригавор который я хотел вынести в военном совете всегда выносится по приказу того кто командует и кто имеет влась и что сдесь они делались от имени губернатора г-на маршала д’Юмьера; что никогда в крепости не дапускалось брать оружие без того что бы известить того кто командует; никогда не приказывали вывадить солдат из тюрмы без того что бы командующий был об этом извещен; никогда в крепости не проходило ни дня что бы к командующему не посылали за преказами.

Все эти четыри случая праизошли со мной сдесь, и я единственый с кем праизошли падобные вещи и от того я тем более рассержен что это вызывает небрежное отношение ко мне гарнизона…»

В завершение он добавил, что мог бы еще кое-что сказать по поводу письма г-на де Лабержантьера, который во многих вопросах исказил правду, но что удовлетворится тем, что постарается дослужить в Лилле свой срок, по возможности не привлекая внимания, однако считает себя несчастным из-за того, что не получил никакого ответа на свою недавнюю просьбу об отставке.

Это письмо чрезвычайно интересно для историков. «Оно изобличает, – как тонко заметил Арман Правьель, – неукротимого в своей гордости, проникнутого чувством собственной важности гасконца, легко обижающегося, но в то же время дьявольски сутяжного, крючкотвора, способного препираться до бесконечности. Он вполне соответствует удивительному проявлению традиционного духа этой страны индивидуалистов, где каждый ожесточенно защищает свой клочок земли, не приносящий ему никаких доходов, осаждает приемные мировых судей, жалуется сам и заставляет плодить жалобы на пустом месте, ради чести, ради удовольствия».

Послав просьбу об отставке, д’Артаньян рассчитывал на то, что его попросят остаться на посту, и с нетерпением ждал одобрения своих действий. Наконец пришло успокоительное письмо.

«Если я не написал Вам ничего в отношении того, что Вы поручали мне в письме просить Его Величество сократить срок Ваших полномочий, – написал ему Лувуа 15 сентября 1672 года, – то дело в том, что Его Величество не счел это уместным, имея в виду, что в настоящее время он не может доверить управляемый Вами город никому, в чьих руках он был бы в большей безопасности».

Губернатор крепости Вобан, который по части прямолинейности и упрямства ни в чем не уступал д’Артаньяну, крайне не одобрял «эти склоки». Ему казалось, что бесконечные посягательства губернатора Лилля на его прерогативы выставляют его самого в смешном свете. В письме к Лувуа он с горечью жаловался на то, как поступает мушкетер, и в пику ему предложил уже свою отставку: «Поскольку, как мне кажется, этот последний обладает правом отдавать приказы по всем вопросам, касающимся крепости, я счел необходимым покорно просить Вас, монсеньор, соблаговолить сообщить мне, каково было намерение Его Величества, когда он передал мне управление, и в чем состоят мои обязанности, ибо не могу представить, чтобы король, который при каждом случае демонстрировал свое милостивое ко мне отношение, желал бы, чтобы я играл здесь роль „принца Тривеллина“… Мне достаточно тяжело оказаться отстраненным от управления после четырех лет, в которые я считал, что являюсь губернатором [крепости], благодаря безупречному обращению со мной г-на маршала д’Юмьера и благоприятному пониманию им слова Власть, которую королю было угодно мне доверить».

Со своей стороны, супруга маршала д’Юмьера настойчиво просила Лувуа вернуть ее мужа «к управлению Лиллем, где, – писала она, – я думаю, его присутствие было бы небесполезно при сложившихся обстоятельствах и пригодилось бы его пусть малое разумение в делах».

По правде говоря, сложности, возникшие при управлении Лиллем, вполне объяснимы. Уже в течение долгого времени власть губернаторов провинций и городов неуклонно приходила в упадок. Обычно оставаясь при дворе и лишь изредка и ненадолго появляясь на подвластных им территориях, губернаторы не имели обыкновения держать в узде подчиненных им лейтенанта короля и губернатора крепости. Д’Артаньян не принадлежал к этой породе больших сеньоров и придворных, привыкших просто носить почетные титулы. Как деятельный военный, привыкший командовать людьми, он не считал возможным передавать в другие руки возложенные на него полномочия генерал-губернатора. Что мог сделать Лувуа при виде такого усердия, как не призвать остальных к терпению? Он отказал Вобану в отставке и удовлетворился тем, что посоветовал ему дождаться конца срока губернаторства капитана мушкетеров. «После этого, – написал он ему, – все Ваши требования будут удовлетворены и все дела будут улажены таким образом, что Вы останетесь довольны».

Так что права д’Артаньяна были продлены еще на целый месяц в ожидании времени, когда окончится опала маршала д’Юмьера.

В День Всех Святых д’Артаньян получил приказ присвоить всем эшевенам города звание «комиссаров по обновлению Закона». По словам Лепеллетье, он весьма ответственно отнесся к этой задаче: «Публика оказалась весьма довольна, и г-н д’Артаньян со всей ответственностью отдал свой голос в поддержку тех лиц, которых счел наиболее способными и лучше всего расположенными к этой деятельности, судя по докладам, которые ему были сделаны».

Наш губернатор был особенно тесно связан с неким фламандским дворянином Михелем-Анхелем де Верденом, большим другом Франции и одним из четырех бальи Лилль-ского округа. Весьма достойно сожаления, что в своих Мемуарах этот человек не оставил нам никаких подробностей о «графе д’Артаньяне, капитане мушкетеров, человеке исключительных достоинств и невероятной храбрости, имевшем честь удостоиться благорасположения Его Величества».

«Это был, – просто написал он, – один из моих самых могущественных покровителей и один из моих лучших друзей».

Наконец, 6 декабря д’Артаньян вернул должность губернатора маркизу д’Юмьеру, приехавшему для того, чтобы председательствовать на ассамблее Лилльских Провинциальных штатов. Можно догадаться, с каким облегчением после всех пережитых неприятностей д’Артаньян покинул туманную Фландрию и вернулся в Париж, в свой дом на Паромной улице, к своим мушкетерам и к своему королю.

1 мая 1673 года Людовик XIV в сопровождении всего двора и многих тысяч солдат вновь отправился на войну. На этот раз речь шла о подавлении упорного сопротивления голландцев, которые за год до этого предпочли открыть шлюзы и затопить часть своей земли, нежели уступить французам. Задачей экспедиции был захват крепости Маастрихт, но сначала следовало усыпить естественную настороженность испанцев и заставить их ограничиться тем, чтобы только усилить гарнизоны Ипра, Сент-Омера, Ньивпорта и Остенде, Брюгге и Гента. Право, их войска оказались бы уже не в состоянии прийти на помощь голландцам. Именно поэтому 13 мая королевская армия разбила лагерь подле Лилля, а затем 15 мая остановилась у Куртре, ставшего резиденцией двора. 23 мая армия, уже без короля, двинулась в направлении границы Испанских Нидерландов. На следующий день она перешла через Лис и встала лагерем в Ландегхеме, неподалеку от Гента. «Так прошло несколько дней, – пишет Людовик XIV в своих Мемуарах, – и это создало впечатление, что я хочу двинуться на Гент или на какой-нибудь голландский город, или на те, что остались позади меня». 27 мая генерал-лейтенант Рошфор получил приказ перейти через канал Бругге вместе с шестью тысячами человек, в составе которых были также мушкетеры и драгуны, и разбить лагерь у Дендермонда. Чтобы еще более усилить беспокойство, король в начале июня остановился под стенами Брюсселя. 4 июня он послал г-на де Лоржа с мушкетерами на осаду Маастрихта.

Это должна была быть первая крупная осада с начала правления Людовика XIV. Король настолько ясно осознавал это, что приказал Кольберу прислать к нему художника, «ибо, – отметил он, – я думаю, он увидит здесь много великолепного».

Старый укрепленный город на Маасе, который д’Артаньян хорошо знал, потому что был там во время экспедиции несколько лет назад, располагался на стратегически исключительно важном пересечении дорог на расстоянии пяти лье от Льежа и шести лье от Ахена. Город принадлежал льежскому епископству, которое входило во владения курфюрста Кельнского, однако голландцы обосновались там и сильно укрепили город.

Укрепления – древние стены, снабженные множеством сторожевых башен, – со стороны долины прикрывались тремя рядами бастионов, угловых укреплений и кронверков, каждый из которых представлял собой небольшой, выдвинутый вперед и хорошо обороняемый ансамбль с маленьким гарнизоном. Наконец, как обычно, позади гласиса шла объездная дорога, подле которой пролегала крытая траншея. На некотором расстоянии от города на холме со стороны Льежа возвышалась крепость С в. Петра, мощный бастион с казематами и контрэскарпом, являвшийся частью общей оборонительной системы.

Маастрихт был осажден по левому берегу Мааса королевской армией, а по другому берегу – семитысячным отрядом из корпуса Тюренна. Таким образом, у подножия голландского города была сосредоточена большая часть французских войск, первые победы которых уже заставляли дрожать Европу: 26 тысяч пехотинцев, 19 тысяч кавалеристов и 58 пушек, огромный запас продовольствия и боеприпасов, позволявший продержаться шесть недель без подвоза провианта.

В лагере противника ситуация была прямо противоположная, ибо там ничего заранее не предусмотрели. Город никак не ожидал появления под своими стенами такой массы войск. Гарнизон, если не считать городскую милицию весьма среднего уровня подготовки, насчитывал не более пяти тысяч пеших солдат и одну тысячу кавалеристов. Однако городом управлял заклятый враг Людовика XIV. Речь идет о г-не Фарио, бароне де Манде, офицере французского происхождения, испытанном в многочисленных осадах и особенно в битве при Валансьенне в 1656 году, где он немало способствовал разгрому Тюренна и Лаферте.

Отряды саперов перебросили с обеих сторон реки понтонные мосты для обеспечения соединения французских корпусов. Разъединенные до сих пор отряды мушкетеров оказались таким образом вновь вместе под командованием своего начальника. И сразу же отряды землекопов и солдат, вооруженных лопатами и кирками, принялись за тяжелые работы, которые всегда предшествуют осаде. При Маастрихте была применена новая тактика, так называемые «параллельные траншеи», уже использовавшиеся турками и принятые на вооружение Вобаном. Сначала с нужной стороны рыли траншею подальше от городских укреплений, чтобы первое время быть вне досягаемости для выстрелов противника. Затем строили первую линию траншей, параллельную городским укреплениям, после чего при помощи зигзагообразных ходов сообщения рыли вторую и третью линии, параллельные первой и все более приближающиеся к городу. Таким образом можно было безопасно подойти на расстояние нескольких шагов к укреплениям противника на самом гласисе.

Итак, атака на город производилась с трех сторон. Первая – справа от Мааса в направлении городского района Вик, вторая – слева, со стороны Брюссельских ворот, и, наконец, третья направлялась на Тонгрские ворота.

Эти ворота, основной объект французской атаки, давали прямой доступ в город, однако были хорошо защищены угловыми укреплениями, между которыми располагались равелин и гласис.

Утром 18 июня начался яростный артиллерийский обстрел, одну за другой уничтожавший батареи противника. На город обрушился адский огонь. В течение 36 часов грохот взрывов и залпов, производимых с французской стороны 26 батареями, раздирал воздух. Затем была захвачена крепость С в. Петра, расположенная между Маасом и рекой Яар. Пушки крепости сразу же были повернуты против города. Захват этого стратегического пункта стал решающим для развития сражения, поскольку крепость была расположена выше города. Наблюдая за передвижениями осажденных, французские артиллеристы быстро заставили замолчать огневые точки де Фарио.

Главнокомандующие, поочередно руководившие боевыми действиями, сменялись каждый день. Случилось так, что на День св. Иоанна, то есть день, на который планировался штурм, генерал-лейтенантом стал англичанин Джеймс Скотт, герцог Монмут, побочный сын английского короля. Дело в том, что во французскую армию был включен небольшой отряд английских войск, отряд, впрочем, весьма символический, поскольку он насчитывал всего два десятка «джентльменов», среди которых был Джон Черчилль, будущий герцог Мальборо, и эскорт из тридцати «телохранителей». Д’Артаньян, который, согласно диспозиции, был особо приставлен к личной охране короля, как генерал-майор подчинялся Монмуту.

На следующий день около 10 часов 18 батарей, стоявших на горе С в. Петра, осветили небо своим огнем, в то время как в долине бесшумно сосредоточивались королевские войска. Атакой слева должен был командовать Месье, герцог Орлеанский, вместе с генерал-майором г-ном де Монталем. Оставалось лишь произвести отвлекающий маневр силами «черных» мушкетеров и полка дофина. Основная атака на Тонгрские ворота, где находился сам Людовик XIV в сопровождении д’Артаньяна, должна была осуществиться совместными силами войск короны, королевского полка под командованием бригадира от инфантерии г-на де Монброна, корпуса из 300 гренадеров, 100 мушкетеров первой роты и некоторого числа отрядов из второй. «Все вертелось вокруг г-на д’Артаньяна, нашего столь известного и ценимого всеми командующего», – рассказывает в своих Мемуарах граф Каррэ д’Алиньи.

Внезапно по приказу командиров солдаты рванулись вперед и под бой барабанов, с поднятыми знаменами через ходы и окопы бросились на штурм равелина. В адском грохоте сражались за каждый клочок земли. Солдатам никогда еще не приходилось слышать столь большого числа взрывов. За несколько минут взорвались две большие мины и шесть тысяч гранат. Голландцы сопротивлялись, бросая фугасы, горящую смолу и стреляя из мушкетов. Однако им пришлось отступить перед неистовством атаки. Отдельной задачей мушкетеров первой роты был штурм равелина, в то время как мушкетеры второй роты должны были пройти между равелином и угловым укреплением. Это было одно из самых блестящих сражений. Кто под градом пуль дерзко водрузил на парапет знамя с цветами лилий? Д’Артаньян? Черчилль? Это неизвестно. Однако менее чем через полчаса французы захватили равелин и небольшой «сарай» справа от него. Но потери были велики: семь или восемь офицеров убиты, многие ранены, среди них – г-н де Мопертюи; в этом бою сложили головы в общей сложности около сотни солдат. «Я был счастлив, что не ранен, – рассказывает д’Алиньи, – не был ранен и д’Артаньян, хотя мы вовсе себя не щадили, (чем) король был весьма доволен». Противник, со своей стороны, потерял около 400 человек убитыми и пленными; был убит их подполковник.

Монмут имел приказ только удерживать крытую траншею вокруг равелина. Тем не менее он решил воспользоваться преимуществом и захватить укрепление и траншею. Саперы с помощью солдат и мушкетеров снова стали откатывать тележки с землей, укладывать фашины, устанавливать перекрытия. Затем неистовых, взмокших от пота мушкетеров сменила французская гвардия, а те отошли под прикрытием ночи, чтобы получить заслуженный отдых.

Утром 25 июня над долиной поднялось сияющее солнце и разогнало тучи дыма, плывшие над извилистыми излучинами Мааса. Посреди темнеющих силуэтов палаток д’Артаньян созерцал в сиянии нарождающегося утра купола и колокольни осажденного города, не зная, что всего несколько часов отделяют его от смерти. Его мечтания прервал подошедший Монмут, одетый в сверкающую кирасу.

– Сударь, – сказал он, – следует послать офицера к господину де Монталю, чтобы узнать, как там обстоят дела.

– Мой принц, – сразу же ответил д’Артаньян, – нужно послать д’Алиньи. Он – друг господина де Монталя.

Так и сделали. Д’Алиньи отправился на левый фланг, где дела обстояли не так хорошо. Там уже погибли 200 или 300 человек. Бедный Монталь признался, что хотел сделать больше, чем приказано, и вместо отвлекающей атаки произвести настоящую. Не имея достаточной поддержки, он был жестоко отброшен.

К 8 часам, вернувшись к своим, д’Алиньи стал свидетелем небольшой стычки между упрямым Монброном и раздраженным д’Артаньяном. Первый настаивал, что следует, не откладывая, соорудить вдоль равелина деревянный барьер и укрепить его землей до новой атаки неприятеля. Он утверждал, что г-н де Лафейяд, который должен был в этот вечер сменить герцога Монмута, обязательно прикажет это сделать.

«Г-н д’Артаньян, разбиравшийся в этом лучше его, – пишет д’Алиньи, – ответил: – Мы захватили равелин и контрэскарп. Господин де Фейяд поступит сегодня вечером так, как сочтет нужным, а мы ограничимся тем, что выпьем за здоровье короля. – Мой принц, – сказал он Монмуту, – нам не следует всем обедать одновременно, чтобы каждый офицер из траншеи мог поднять тост за здоровье короля».

Монброн вновь начал говорить о барьере, который следует безотлагательно построить.

– Господин де Лафейяд, – повторил вышедший из себя д’Артаньян, сделает то, что сочтет нужным, когда примет командование. Если же сейчас послать людей, то их увидит неприятель. Вы рискуете тем, что множество народу погибнет ни за что. Кроме того, подобные приготовления при свете дня могут внушить осажденным желание совершить еще одну вылазку, которая будет нам дорого стоить.

Однако Монброн упорствовал:

– То, что можно сделать сегодня, не следует откладывать на завтра.

Взбешенный таким упорством д’Артаньян, которого теперь трясло от злости при малейшей попытке перечить ему, вспылил, дал волю своему гневу и наконец уступил:

– Пожалуйста! Пусть так! Составляйте отряд, но еще раз вам говорю: боюсь, вы намеренно втягиваете нас в гиблое дело.

Спустя 3 часа палисад был действительно воздвигнут, но на все еще удерживаемом голландцами равелине разгорелся яростный бой.

Генерал-майор вместе со своими мушкетерами оставался в арьергарде, не желая вмешиваться в эти действия, которые считал бесполезными. В абсолютном спокойствии он пообедал вместе со своими офицерами. «В конце нашего обеда, – рассказывает далее д’Алиньи, – г-н д’Артаньян, который постоянно присматривался к происходящему, сказал нам: – Смотрите, на том равелине огонь; следовало бы отбить равелин, пока противник там не закрепился».

Этот взрыв стал сигналом к контрнаступлению голландцев. Фарио со шпагой в руке, ведя за собой несколько сот человек, опрокинул французскую гвардию, которая смогла удержаться лишь на краю укрепления. Продолжая начатый штурм, осажденные предприняли массированную вылазку со стороны реки Яар. После нескольких удачно проведенных атак почти все достижения предыдущего дня были сведены на нет. Гг. де Лафейяд и де Монброн находились неподалеку. В отсутствие герцога Монмута, который, как и д’Артаньян, утром удалился, они сразу же отдали приказ французским гвардейцам отбросить нападающих. Однако было очевидно, что уставшие солдаты уже не в силах вновь захватить потерянные укрепления. Чувствовалась острая необходимость в подкреплении. Такого мнения придерживался и Монмут, явившийся в этот момент.

Капитан мушкетеров не был в это воскресенье 25 июля «дежурным» и рассчитывал отдохнуть от утомления после трудов предыдущего дня. Однако узнав о стремительном отступлении гвардии, он оставил своих сотрапезников и сразу же отправился в штаб г-на Монмута. Именно тогда он принял решение, стоившее ему жизни. Увидев, в какой растерянности пребывают другие командующие – Монмут, Лафейяд и более всех Монброн, в большой степени сам виноватый в неудаче, – он, по словам англичанина лорда Алингтона, «повел себя с редкостной бравадой»: без королевского или чьего-либо еще приказа, несмотря на то, что ничто не обязывало его возобновлять бой, он послал вестового в базовый лагерь мушкетеров, чтобы собрать все имеющиеся подкрепления. После этого он попросил поручить г-ну д’Алиньи командование 30 мушкетерами и 60 гренадерами.

– Атакуй равелин с той стороны, с которой мы атаковали прошлой ночью, – сказал он д’Алиньи, – ты скоро получишь известия от меня.

В то время как д’Алиньи направился к краю укрепления, д’Артаньян повел остальных своих людей к знаменитому барьеру, расположенному подле горловины равелина. Там к нему присоединился герцог Монмут со своими «телохранителями». Небольшое пространство от баррикады до равелина можно было преодолеть, только пробежав по открытой местности. Предприятие было тем более опасным, что через узкий проход на баррикаду можно было проходить только по одному. Англичанин счел, что для того, чтобы спуститься в траншеи и так добраться до штурмуемого укрепления, у них нет времени. Он хотел провести своих людей поверху.

Герб д’Артаньяна

– Через открытую местность?! И не думайте, мой принц! Это было бы глупой неосторожностью! Нас перебьют, прежде чем мы достигнем цели! – воскликнул д’Артаньян.

– Неважно, у нас нет времени, – ответил сын Карла II.

И он выхватил шпагу, торопясь броситься в проход.

Д’Артаньян остановил его жестом:

– В таком случае, я с вами!

И вот они сумасшедшим броском преодолели баррикаду, ведя за собой бежавших людей и не отводя взгляда от вражеского укрепления, которое встретило их картечным залпом.

Спустя несколько минут ожесточенного боя равелин был снова взят.

«Мушкетеры проявили чудеса исключительной храбрости, – рассказывает Пеллиссон, – ни один из них не отступил. Многие были убиты, а у оставшихся в живых после тех ударов, которые они наносили, шпаги были погнуты и залиты кровью вплоть до рукоятей».

Когда Людовик XIV лично прибыл к траншее, там подсчитывали потери: 50 офицеров убитыми или ранеными, 100 убитых гвардейцев, 300 человек ранено, из них 60 мушкетеров. Те, кто остался в живых, были охвачены горем при виде своего командира, лежавшего посреди гласиса. «Он был мертв, и его опознали по оружию». Рядом с ним на земле распростерлось вышитое серебром знамя роты.

«Его убили выстрелом в голову, – уточняет лорд Алингтон, – после чего герцог (Монмут) и я прошли рядом с тем местом, где г-н о’Брайен был ранен выстрелом в ноги. Солдаты яростно сражались, герцог дважды вел их вперед с великой храбростью (…) Некоторые из старых генералов говорят, что это была самая смелая и самая стремительная операция, которую они когда-либо видели в жизни».

Уважение мушкетеров к своему капитану оказалось столь велико, что многие из них сразу вызвались вынести его тело из-под огня противника. Четверо были убиты или ранены, после чего это удалось сделать первому квартирмейстеру роты г-ну де Сен-Леже. В награду за этот мужественный поступок король пожаловал ему целых 30 тысяч ливров.

Д’Артаньяна единодушно оплакивали при дворе, где его бесконечно уважали. Старшая Мадемуазель, все еще влюбленная в своего «маленького Лозена», «была весьма огорчена», поскольку, как она сказала, «это был человек, с которым король, вполне вероятно, мог бы как-нибудь заговорить о г-не Лозене, и он был не из тех, кто оказал бы ему плохую услугу».

Пеллиссон, некогда находившийся у него под арестом, а затем ставший льстивым историографом «Великого короля», записал 26 июня 1673 года: «Невозможно выразить, в какой степени все сожалели о нем, и в особенности король, который многократно говорил об этом с большим уважением и горестью».

Рассказывают даже, что Людовик XIV велел отслужить в своей личной часовне заупокойную службу в его память, скрыв это ото всех офицеров. 3 июля в королевском шатре опять вспоминали о храбром солдате. «Король, – сообщает Пеллиссон, – говорил исключительно хорошо о г-не д’Ар-таньяне и особенно восхвалял его за то, что он почти единственный человек, который сумел заставить людей любить себя, не делая для них ничего, что обязывало бы их к этому; при этом он имел в виду г-на Фуке, которого д’Артань-ян весьма строго содержал под стражей, и г-на д’Юмьера, чей пост он занимал».

Гибель д’Артаньяна заставила бравых мушкетеров проливать слезы. Не было ни одного, кто не сожалел бы горько о своем любимом капитане. «Если бы от горя умирали, то, по правде сказать, я был бы уже мертв, – пишет д’Алиньи. – Если бы не стали строить этот проклятый барьер, он был бы сейчас жив, ибо то, что было там сделано, сработало против нас, и он был убит наповал именно в тот момент, когда перелезал через этот барьер. Мало кто стал бы участвовать в столь опасном предприятии, в котором он принял участие, однако при том положении вещей, вопреки всему, что говорят придворные, будто бы это похоже на безрассудство юнца, именно великая доблесть г-на д’Артаньяна и бравых мушкетеров принесла королю Маастрихт, и Его Величество написал письмо королеве, упоминая его в следующих выражениях: – Мадам, я потерял д’Артаньяна, которому в высшей степени доверял и который годился для любой службы».

Далее д’Алиньи, говоря в своих Мемуарах о маршале д’Эстраде и о том человеке, который был в течение многих лет его командиром, добавляет: «Лучших французов трудно найти».

Друг д’Артаньяна из Лилля барон Михель-Анхель де Верден написал в его память хвалебную латинскую эпитафию. Что до поэта Джулиани де Сен-Блеза, то он сочинил в его честь несколько наивных стихов, которые, впрочем, следует признать, стоили всех надгробных речей:

Король скорбит о сей потере,Как не скорбел еще доселеЕго войска, сдержав рыданья,Не в силах выдержать страданья,С печалью восклицают непрестанно«Хороним славу вместе с д’Артаньяном!»

После сражения, в присутствии двух кузенов д’Артаньяна, Пьера и Жозефа де Монтескью д’Артаньян, тело капитана мушкетеров было погребено в голландской земле у подножия стен Маастрихта.

Его должность, одна из наиболее значительных при дворе, сразу стала предметом соперничества честолюбцев. 30 июня неумный и тщеславный капитан легкой конницы дофина Лавальер весьма униженно молил своего друга Лувуа вмешаться с тем, чтобы обеспечить эту должность ему. «Мне так нужно, чтобы король оказал мне милость, – стенал он и предлагал взять в уплату 50 тысяч экю из приданого его жены, – ибо „у меня самого ничего нет“». Его просьба была сразу же отклонена.

Кузен д’Артаньяна бригадир королевской армии и младший лейтенант мушкетеров Жан-Луи Кастерас де Ларивьер был в числе соискателей этой должности, однако ему недостало надежных рекомендаций. Людовик XIV отвел также и его кандидатуру, поскольку год назад во время вторжения в Голландию ему не понравилось то расслабляющее влияние, которое он оказывал на окружающих. Уязвленный отказом, де Ларивьер ушел из мушкетеров и получил в качестве компенсации необычайно большое денежное вознаграждение.

В конце концов должность капитан-лейтенанта первой мушкетерской роты досталась майору лейб-гвардии шевалье де Форбену, который сумел получить за нее 50 тысяч ливров ренты, «но, поскольку он многократно обкрадывал собственную роту, случилось так, что его уже не любили так, как любили его предшественника».

Жозеф д’Артаньян долго выжидал, прежде чем сообщить Полю де Кастельмору о гибели его брата 11 июля он отправил ему из лагеря при Ниссе, куда мушкетеры отошли после своих славных подвигов при Маастрихте, следующую записку: «Я не хотел быть в числе первых, кто принес Вам жестокое известие, которое Вы теперь уже получили, но уверяю Вас, что в мире нет человека, который переживал бы это несчастье сильнее меня. Дело не в том, что я возлагал на него надежды в связи со своим продвижением по службе, а в том, что, потеряв его, я потерял отца. Я думаю, что даже Ваше горе не будет столь велико, как мое. Следует сделать усилие и пережить это случившееся с нами несчастье и не допустить, чтобы случилось еще одно, если Вы слишком предадитесь скорби, ибо Ваши племянники нуждаются в Вас и во мне».

По смерти супруга г-жа д’Артаньян, считая, что пришло время потребовать вдовью часть имения, покинула свое уединенное поместье в Бургундии и поселилась в Париже на улице Сены рядом с бывшим дворцом королевы Марго в гостинице «Коронованная Маргарита». В декабре того же года советник короля и гражданский лейтенант города Парижа мессир Жан Лекамю снял печати с квартиры на Паромной улице и приступил к инвентаризации имущества покойного. Он обнаружил, что дом находится в страшном беспорядке, и это, несомненно, доказывает, что д’Артаньян не был особо аккуратен в своей частной жизни – об этом нетрудно было догадаться! Секретарь суда крупным округлым почерком написал подробный список предметов, которые он наугад извлекал из захламленных комнат. Перечисление достойно поэмы Превера: две пары сапог, печать и уздечка, кожаная перевязь, попона для лошади, два ящика с пистолетами, культовые предметы, табакерка – ага! д’Артаньян нюхал табак! – естественно, не были забыты и две большие рапиры: одна с рукоятью из матового золота с латунным лезвием, другая – из потемневшего железа. Любители древностей и исторических курьезов явно будут разочарованы: из всего этого ничего не сохранилось.

В сундуках и коробах вместе с безделушками лежали оружие и одежда всех видов. Были найдены официальные бумаги, подписанные королем и его министрами и датированные временем процесса над Фуке. Стоило ли разгребать еще не остывшую золу? Может быть, покойному были известны какие-нибудь государственные тайны? Осторожный по натуре и наученный опытом своей профессии почтенный мес-сир Лекамю поспешил сообщить об этом своему начальнику г-ну Кольберу.

«Сняв печати, наложенные на имущество г-на д’Артаньяна после его смерти, – написал он, – мы обнаружили несколько спрятанных пакетов и из нескольких слов на конверте поняли, что в них находятся различные указы короля, касающиеся дела г-на Фуке. Я приказал, чтобы их не раскрывали, прежде чем не узнаю от Вас, что Вы считаете правильным сделать».

Кольбер распорядился, чтобы все было разобрано. Государственные бумаги были отправлены в королевский архив. Все прочее, перечисленное в инвентарной описи, включая две кареты, гобелены и одежду покойного, было оценено в 4500 ливров. Какая нищета!

Можно держать пари, что Анна-Шарлотта пожалела о том, что покинула свое уютное имение Сент-Круа ради столь жалкого наследства. Не было ни книг, ни дорогой мебели, ни одного предмета искусства или просто ценного предмета, даже ни одной картины известного мастера из тех, что составляли богатство и очарование жилых помещений века Людовика XIV. Супруг Анны-Шарлотты ушел из жизни почти столь же бедным, каким явился в Париж около 40 лет тому назад. Более того, д’Артаньян еще оставил долги. Так что, будучи женщиной мудрой и осмотрительной, вдова неисправимого гасконца предпочла сразу же отказаться от этого «более обременительного, нежели выгодного» наследства, оставив за собой лишь «приданое, вдовью часть имения и имущество, приобретенное до вступления в брак».

19 декабря 1673 года мессир Лекамю составил акт об опекунстве над двумя детьми д’Артаньяна, которым в ту пору было 12 и 13 лет, в присутствии смотрителя гардероба Месье г-на Жана-Франсуа де Шанлеси, кузена Шарлотты, друзей семьи: г-на Жюльена-Сезара Фора, владельца Шампа, Франсуа Руайе графа де Сен-Мико и брата покойного – люпиакского кюре аббата Арно де Кастельмора. С всеобщего согласия опекуном было решено объявить Поля де Кастельмора, но, поскольку он жил уединенно в своем имении в Гаскони, был назначен опекун-надзиратель в лице кузена Кастераса де Ларивьера. 22 декабря каноник Ферран, служащий в святой капелле Венсеннского замка, принял его предложение стать действительным опекуном. В начале следующего года г-жа д’Артаньян, надев свое лучшее платье, пришла на аудиенцию в Версаль. Газета рассказывает, что Его Величество «засвидетельствовал оказанием разного рода милостей вдове и детям то удовлетворение, с которым он относился к службе покойного».

Всехристианнейшего короля печалило лишь одно: из-за разногласий со своим оплакиваемым супругом Анна-Шарлотта не сочла в свое время возможным крестить своих сыновей. Это упущение было восполнено: 3 марта и 5 апреля 1674 года молодые люди были торжественно крещены в церкви С в. Юлиана в Версале лично монсеньором Боссюэ. Крестными отцом и матерью старшего сына Луи стали Людовик XIV и королева Мария-Терезия; крестными родителями второго сына, также носившего первое имя Луи, стали Великий дофин и Мадемуазель де Монпансье. Как видим, сироты получили самых высоких покровителей. Они долгое время жили на улице Сент-Андре-дез-Ар в старых меблированных комнатах своей матери под надзором добродушного кузена Ларивьера. Что до Анны-Шарлотты, которая могла теперь не без высокомерия именовать себя «вдовой высокородного и могущественного сеньора мессира Шарля де Кастельмора, графа д’Артаньяна», то она сразу же вернулась в свою родную провинцию Брес. Там она продолжала увеличивать свое имение, прикупила за 20 тысяч экю земли Шанлеси, которые достались по наследству ее брату, и скончалась 31 декабря 1683 года.

Д’Артаньян – «высокородный и могущественный сеньор»? Явно не все были такого же мнения, в особенности же те дотошные представители интенданта Монтобана, которым было вменено в обязанность сосчитать дворянские поместья и выявить узурпаторов родовых титулов, входящих во Французский гербовник. Вызванный в следственную комиссию Поль де Кастельмор не смог предъявить ни единого реального доказательства своих претензий. И понятно почему! Скромные люпиакские купцы не оставили в своих котомках ни жалованных грамот, ни генеалогических древ! Так что 15 января 1702 года брат д’Артаньяна был приговорен управителем округа города Монтобана к выплате 2030 ливров штрафа. Отказываясь признать себя побежденным, старый губернатор Наварранса направил непосредственно королю следующее прошение:

«Государь, Поль, владелец Кастельмора, покорнейше напоминает Вашему Величеству, что имел честь служить покойному блаженной памяти королю Вашему отцу и Вашему Величеству… Его преклонный возраст и долгая служба, которую он будет нести до последнего вздоха, а также служба покойного г-на д’Артаньяна, его младшего брата, погибшего при осаде Маастрихта в 1673 году, где он командовал первой ротой мушкетеров, позволили ему взять на себя смелость просить Его Величество отменить предвзятое судебное решение, вынесенное против него г-ном интендантом Монтобана по вопросу о его благородном происхождении…»

Людовик XIV, умевший быть справедливым, согласился удовлетворить эту просьбу. Он велел интенданту Лежандру прекратить какие бы то ни было преследования и оставить в покое семью его старого и верного слуги.

Старший сын д’Артаньяна сначала был взят пажом в королевские конюшни. В течение нескольких лет он был знаменосцем, затем лейтенантом в полку французской гвардии, где служил с храбростью и отличием. Получив ранения в битве при Сен-Дени в 1678 году, а затем в битве при Валкуре в 1689 году, он оставил военную службу и после смерти дядюшки Поля обосновался в Кастельморе. Он умер в 1709 году в возрасте 49 лет. По причине слабого здоровья он так и не женился.

Младший сын, по словам маркиза де Сурша, «юноша весьма хорошего сложения», стал младшим лейтенантом гвардии, компаньоном Монсеньора дофина, полковником в одном из кавалерийских полков и кавалером ордена С в. Людовика. Весной 1707 года он, уже седеющий сорокалетний мужчина, женился на честной буржуазке Марии-Анне, старшей дочери покойного Жана-Батиста Амэ, торговца винами и королевского советника в президиальном суде Реймса. Став после смерти брата графом д’Артаньян, он прожил остаток своих дней в Бургундии на милой его сердцу земле Сент-Круа, которую унаследовал от матери.

У него было два сына: Луи-Габриэль и Луи-Жан-Батист, опекуном которых стал губернатор Арраса маршал Пьер де Монтескью.

О Луи-Жане-Батисте не известно почти ничего; похоже, что он умер молодым. Напротив, послужной список его старшего брата, крещенного 23 января 1710 года в приходской церкви Сент-Круа, сохранился. Сначала он был мушкетером, потом капитаном в Николаевском драгунском полку. Он занимал пост помощника майора жандармерии в лагере Менай близ Льежа. Это было уже в правление Возлюбленного. Луи-Габриэль был блестящим офицером, отличавшимся некоторой манией величия и помпезно именовавшим себя «графом де Бац д’Артаньян, шевалье, маркизом де Кастельмор, бароном де Сент-Круа и де Люпиак, владельцем Эспа, Аверона, Мейме и других мест».