Подводная лодка (The Boat)

Старшина машинист сидел на низком инструментальном ящике перед постом управления двигателем левого борта, увлеченный зачитанной книжкой в мягкой обложке. Его дизель был остановлен, так что ему нечего было делать, но он должен был оставаться на своем посту. Левый двигатель мог потребоваться в любой момент.

Раз за разом я проходил, покачиваясь, взад и вперед вдоль полированной ступеньки у дизеля правого борта. Манометры отмечали нормальное давление.

Йоханн жестом показал мне, чтобы я уселся в проходе у переборки в моторное отделение. Рядом с ней на щитах управления висели коричневые мешки со спасательным снаряжением. Их вид заставил меня задуматься о расстоянии между мной и центральным постом. До люков боевой рубки был длинный путь. Не то, чтобы это имело большое значение — насколько далеко ты находишься от боевой рубки, если будет повреждена на глубине 100 метров, но чувство того, что ты заключен в клетке в корме, не поднимало боевой дух. Кроме того, подводная лодка одинаково легко могла найти свой конец и на поверхности — скажем, если её протаранят. Впередсмотрящие и матросы центрального поста могли еще пережить такой исход событий, машинисты же при обычных обстоятельствах — нет.

Заглушив шум дизеля, прогремел звонок и загорелся красный сигнальный фонарь. Я резко подскочил. Старшина машинист подскочил на ноги. Йоханн показал мне успокаивающий жест и я понял его смысл: это был сигнал на запуск левого двигателя. Я должен был открыть выхлопные заслонки левого дизеля. Старшина машинист подключил муфту к валу. Сжатый воздух устремился в цилиндры. Йоханн уже передвинул топливный рычаг в положение работы. Клапаны с резким звуком открылись, произошла вспышка в первом цилиндре, толкатели клапанов пришли в движение и левая машина пробудилась от спячки. Через мгновение работали уже все цилиндры и их рев смешивался с шумом от правого дизеля.

Еще один период без активных действий. Манометры показывали, что в оба двигателя поступает все, что им нужно: топливо, воздух, смазочное масло и охлаждающая вода.

Прошло три часа: половина вахты.

Воздух в машинном отделении теперь, когда работал второй двигатель, быстро становился теплее и дышать было все тяжелее.

В 10:00 кок принес нам бидончик с подслащенным лимонным соком. Я жадно стал пить прямо из ковшика.

Йоханн поднял большой палец руки и показал им на подволок. Пора было прочистить выхлопные заслонки. Этой операцией нельзя было пренебрегать, потому что выхлопные заслонки уплотняли выхлопные трубы дизеля при погружении. Они должны были быть абсолютно водонепроницаемыми, в противном случае забортная вода проникла бы в двигатели. Но неполное сгорание приводило к образованию отложений, которое могло нарушить водонепроницаемое уплотнение при погружении лодки. В начале войны подводные лодки действительно наполнялись водой и тонули, потому что эти отложения не давали заслонкам закрываться должным образом. Теперь было предписано, что выхлопные заслонки должны были очищаться каждые четыре часа.

Снова загорелась красная лампа, и машинный телеграф перепрыгнул в положение средний вперед. Йоханн передвинул рычаг управления топливоподачей вверх для уменьшения количества топлива, поступающего к насосам цилиндров. Обороты дизеля правого борта упали, и работа цилиндров стала неравномерной. Затем он передвинул рычаг в положение нулевой подачи. Двигатель совсем остановился. Вооруженный разводным ключом, я приложил всю свою силу, чтобы провернуть диск выхлопной заслонки туда-сюда и тем самым удалить углеродистые отложения. Туда и сюда, иуда и сюда, пока Йоханн не положил конец моей работе.

Обливаясь потом и тяжело дыша, я стоял и смотрел, как правый двигатель снова ожил. Вскоре после этого был остановлен левый двигатель, и та же процедура началась снова. Напряженно работая гаечным ключом, я использовал все свои оставшиеся силы. Ручьи пота текли по моему лицу.

Оба двигателя работали не очень долго, когда на лице старшины машинного отделения появилось напряженное выражение. Он замер, прислушиваясь к пульсациям дизелей, затем схватил фонарик и разводной ключ и протиснулся мимо меня. Рядом с кормовой переборкой он поднял плиту настила посветил вниз фонариком и кивнул мне. Я увидел дикое переплетение труб, фильтров, клапанов и кранов: системы, которые управляли циркуляцией воды и масла, а также подводом топлива.

Теперь я мог видеть это тоже: тонкая струйка воды била из одной из труб. Йоханн многозначительно взглянул на меня и извиваясь, протиснулся между труб. Перегнувшись, как человек-змея, он смог дотянуться до неисправного места своим ключом. Минутой позже он передал мне несколько гаек и болтов и снял уплотнение. Он что-то прокричал мне, но ему пришлось поднять свою голову от джунглей труб, прежде чем я понял, что ему нужно. Сразу же нашлось много работы. Ремонт оказался очень неудобным. Большое пятно пота появилось сзади на рубашке Йоханна. В конце концов, перемазанный маслом, он выбрался из лабиринта и подмигнул мне. Неисправность была устранена, но прежде всего — как он её обнаружил? Я мог заключить лишь то, что там где дело касается двигателей, у него было шестое чувство.

Новая вахта появилась за пять минут до полудня. Еще глоток лимонада, финальная протирка ветошью, и я сменил нашу Пещеру Нибелунгов на свежий воздух центрального поста.

***

В старшинской Вихманн и Кляйншмидт беседовали, лежа в койках.

«Я иногда ломаю голову над тем, как это женское племя выдерживает это. Я имею в виду, как они месяцами обходятся без секса».

Вихманн был помолвлен. Он явно думал о соблазнах, которые подстерегали его невесту.

Кляйншмидт никогда не был деликатен, и он подлил масла в огонь. «Не говори мне о женщинах. Ты только скажи им 'садитесь, пожалуйста' и они уже лежат на спине с раскинутыми ножками. Я говорю тебе, приятель, в свой последний отпуск я мог бы трахать по дюжине в день».

«Ты сам за себя говори», — это было все, что смог найти Вихманн в ответ ему.

«Ты что, не веришь мне?» Ядовитый сарказм. «Поверь мне, я не говорю, что это относится к твоей замечательной малышке. Бьюсь об заклад, она заткнула себя куском разбитого стекла».

Кляйншмидт был прерван неожиданным наплывом транзитного движения через отсек. Он подождал, пока передвижения закончатся. «Да, так о чем я говорил?»

«Замолчи», — напряженно произнес Вихманн и произошло чудо: Кляйншмидт обиженно замолчал.

***

СУББОТА, 15-й ДЕНЬ В МОРЕ. Две недели, как мы вышли из Сен-Назара. Сегодня волны были короткими, неразбериха бурунов, лишенных какой-либо регулярности. Подлодка неровно шла по ним, её движения становились еще более беспорядочными под воздействием зыби, которая поднималась и падала через длительные промежутки времени на фоне бурлящего моря.

Многие дни уже мы не видели ничего, кроме бочки, нескольких ящиков и в одном случае — сотни пробок для шампанского — феномен, для которого Командир не смог найти ни подходящих стихов, ни просто причины. «Это не могла быть пьянка. Просто пробки, а бутылок нет — это бессмыслица».

Я стоял вахту с мичманом. Мои бицепсы были в лучшем состоянии, чем они были прежде, но мускулы моих рук и предплечий болели от веса бинокля. Я вынужден был все чаще давать им отдых после первого часа вахты. Крихбаум же мог удерживать свой бинокль неограниченное время, как будто бы его руки были заблокированы под прямым углом.

«Когда ты проникнешься всем этим», — вдруг начал он, «то поймешь, что мы ведем двойную жизнь».

Я не знал, к чему он клонит. Крихбаум был кем угодно, но разговорчивым его не назовешь. «Я имею в виду — половина жизни в море и половина на берегу». Он начал говорить что-то еще, но явно не смог найти нужных слов.

Мы продолжали осматривать свои секторы. «Это правда», — произнес он после долгой паузы. «Здесь мы — ну, скажем так, полностью в замкнутом мире — ни почты, ни телефонных звонков — ничего. Тем не менее, есть что-то вроде — скажем так, связи между нами и домом».

«Да?»

«Например, беспокойство за них. Ты не можешь прекратить думать о том, как дома идут дела. А для них ситуация еще хуже — они не знают, где мы находимся».

Еще пауза. «Когда мы выходим в море — мы как будто умираем. Если что-то с лодкой в самом деле случится, то до официального извещения пройдут месяцы».

Мичман погрузился в молчание, затем выпалил: «Если мужчина женат, то он только наполовину мужчина. Я имею в виду, здесь».

Наконец появились проблески зари. Он говорил о себе. В ответ я стал говорить обобщенно.

«Я не знаю, Крихбаум. Неужели обручальное кольцо создает столь большое отличие? Скажи мне, как давно Стармех женат?»

«Восемнадцать месяцев или около того».

Он начал разговаривать свободно, явно с облегчением от того, что его собственные проблемы не были больше предметом разговора. «Она выставила ему ультиматум: 'Ты не можешь ожидать, что я разрушу свою жизнь из-за тебя' и так далее. Не похоже, что она того типа женщина, чтобы слезы проливать, пока мы в море. Не повезло Стармеху. Теперь она снова беременна, в придачу ко всему».

Когда после длительного молчания Крихбаум снова заговорил, его неуверенность вернулась. Мы определенно вернулись к тому, с чего начали. «В своей жизни тащишь за собой изрядное количество балласта, нравится тебе это или нет. Лучше всего совсем забыть о доме».

Разговор прекратился. Мы продолжали прочесывать горизонт.

Впереди нас по носу два румба влево полоса тумана заполнила горизонт, подобно куче грязной зеленой шерсти. Мичман раз за разом осматривал его. В тумане могли скрываться особые опасности.

Прошло добрых десять минут, прежде чем он возобновил разговор. «Возможно, вы правы, лейтенант. Быть может, лучше всего забыть все на некоторое время».

Мои мысли обратились к гардемарину Ульманну, у которого были свои собственные поводы для беспокойства. Из-за курносого носа и веснушек он выглядел на четырнадцать лет, причем это впечатление усиливалось его аурой мальчишеского проворства. Однажды в базе я видел, как он ходил в увольнение в своей форме первого срока. Фуражка размера большего, чем нужно, выглядела так, будто её приобрела экономная матушка сыну с расчетом на вырост.

Ульманн был популярен среди всех. Скорее коренастый, чем низкорослый, он выглядел физически крепким. Он также выглядел старше, если присмотреться поближе. Морщинки вокруг его рта были не просто морщинками от улыбок.

Однажды, когда я был наедине с ним в старшинской, поведение Ульманна стало странноватым. Он стал перебирать столовые приборы, толкая их туда-сюда, положил нож параллельно вилке и взглянул на меня, стараясь поймать мой взгляд. В конце концов, он взял быка за рога.

«Вы знаете цветочный магазин рядом с кафе «Пьеро»?»

«Конечно, и двух девушек, которые там работают. Они обе очаровательные малышки, Жаннетта и — как зовут другую, забыл?»

«Франсуаза», — ответил Ульманн. «Я с ней помолвлен — неофициально, конечно же».

Я невольно прищелкнул языком. Наш малыш гардемарин — и помолвлен на французской девице…

«Она выглядит очень хорошенькой», — произнес я.

Он уселся на свою койку, обхватив голову руками, и выглядел беспомощным, как будто бы исповедь лишила его всех сил.

Мало-помалу выяснилось: Франсуаза была беременна. Ульманн был не столь наивен, чтобы не подозревать, что может произойти. Мы были врагами, и коллаборационисты получали скорую расправу. Гардемарин знал, сколь активны были французские партизаны. Я понял, что его девушка понимала это даже лучше его самого.

«Она не хочет жить с этим», — сказал он, но столь нерешительно, что я должен был подтолкнуть его.

«Не хочет?»

«Нет — если мы вернемся».

Неожиданно я вспомнил, как наша лодка U-A выходила из бункера. Командир осмотрел бассейн и повернулся ко мне. «Ваша подруга?» — проворчал он, кивая в направлении пустого здания на правой стороне ковша. Я увидел девушку, махавшую из окна второго этажа. «Нет, её я не знаю», — отвечал я. «Я думал, что вся зона недоступна для гражданских». — «Получается, что вовсе нет».

Ульманн все еще ждал от меня комментариев. Я сказал: «Когда мы покидали гавань, была ли это твоя — как её имя — Франсуаза, которая махала на прощание?»

«Да, я говорил ей, что это не разрешено».

«Но там же везде охранники».

«Я знаю, но она настаивала. Она приехала на своем велосипеде», — добавил он, как будто это все объясняло.

«М-да», — произнес я. Замешательство лишило меня каких-либо идей. «Смотри, Ульманн, не беспокойся — все будет прекрасно, я уверен в этом».

«Да», — это было все, что он сказал.

Снова поднимаю бинокль, желая, чтобы он был хотя бы наполовину легче. Рядом со мной горечь в словах Крихбаума стала сильнее. «Хотел бы, чтобы кто-либо из наших кабинетных вояк увидел бы это — мили открытого моря и ни следа врага. Могу догадаться, как они думают это происходит: покружились денек-другой, и тут подходит прекрасный жирный конвой — множество судов, нагруженных до планширя. В атаку, летим на всех парах, выпускаем все, что у нас есть, непринужденно уклоняемся от парочки глубинных бомб, и направляемся домой. На перископе развеваются победные вымпелы, все вокруг улыбаются, а на причале наяривает духовой оркестр».

В течение всей речи глаза Крихбаума ни на мгновение не покинули его сектор обзора. Теперь он опустил свой бинокль и глянул на меня с кривой улыбкой. Как только бинокль был снова поднят к глазам, он добавил постскриптум.

«Им следовало бы снять фильм о реальных вещах. Крупным планом все это дерьмо. Несколько облаков, парочку чаек. Заплесневелый хлеб, грязные шеи, гниющие лимоны, порванные рубашки и пропотевшие одеяла — не говоря уж о наших несчастных чертовых лицах».

***

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 16-й ДЕНЬ В МОРЕ. Похоже, Стармех в хорошем настроении, возможно потому, что он выполнил необычно сложный ремонт сегодня утром.

«Ничего не слышно о Труманне», — произнес Командир. «Он должен был выйти в море уже довольно давно».

Ничего нет от Труманна. Ничего — от Кортманна или Меркеля тоже. Мы перехватили радиограммы, адресованные Кальманну и Сэмишу с запросами об их позиции, а также доклады от Флехсига и Бехтеля.

«Это отвратительный месяц», — проворчал Командир. «Остальные похоже не больше радуются, чем мы».

До ужина надо убить еще час и десять минут. Семьдесят минут, четыре тысячи двести секунд.

Старшина радист Хайнрих пришел с радиограммой, адресованной непосредственно нам. Стармех принял листок бумаги и извлек из своего рундука шифровальную машинку.

Появился Крихбаум — как бы случайно. Он потоптался, наблюдая за Стармехом уголком глаза, но Стармех отменно изобразил величайшую сосредоточенность и ничего не выдавал. В конце концов, подмигнув Крихбауму, он передал расшифрованную радиограмму Командиру.

Это был всего лишь запрос о нашем местонахождении.

Командир исчез в центральном посту с Крихбаумом. Через короткое время радист будет отстукивать ответ.

Тяжелые Будни — 2 (Second Slog )

Я выходил на мостик так часто, сколько мне это удавалось. Каждое утро небо было другого цвета. Было небо цвета купороса и было цвета зеленых фисташек, цвета кислого лимонного сока, когда его держишь против света, или скучного цвета зеленой пены из переваренного шпината, или же льдисто-холодного кобальтового зеленого, отливающего неаполитанским желтым.

У небосвода в ассортименте было множество желтых цветов. Часто по утрам цвет неба был оттенка бледной желтой охры, хромового желтого, а вот по вечерам небо было насыщенного цвета латуни. Иногда все небо становилось объятым желтым пламенем. Облака тоже могли приобрести грязный оттенок желтого, как у серы.

Однако ничто не могло превзойти в их полнейшем великолепии красные оттенки неба. И по утрам, и по вечерам атмосфера была наполнена интенсивным красным светом. Казалось, что красный — самый богатый цвет и у него самое большое количество оттенков, начиная от бледного розового до нежного матового розового, от неясного красного цвета мальвы до резкого пожарного красного. Между ними были перламутровый красный цвет, красный цвет герани и ярко-алый, а между желтым и красным было бесчисленное количество градаций оранжевого.

Гораздо реже, чем красные, на небесах разыгрывались спектакли в фиолетовых тонах. Расплывчатый и мимолетный фиолетовый, который быстро тускнел до серого, напоминал поношенную тафту, но черноватый, плотный сине-фиолетовый казался зловещим и опасным. И были еще вечера, погруженные в пурпурно-фиолетовый цвет столь кричащий, что никто из художников не стал бы воспроизводить его.

Серые небеса бесконечно варьировались в оттенках. Они могли быть темными или холодными, смешанными с янтарным, темной охрой или жженой сиеной. Серый цвет Веласкеса, сизый голубиный, полностью невыразительный серый, как цвет бетона или стали.

Не считая серого, небо в основном было голубым. Великолепный насыщенный синий цвет над бурным морем, загнанный высоко вверх злыми порывами ветра: кобальтовая синяя бесконечность, лишенная штормовых туч. Иногда синий был настолько насыщенным, как краска индиго, растворенная в воде или зеленоватый лазурный синий, редкий и изысканный.

Цвета моря были столь же разнообразными, как и цвета неба: сумеречный серый, черный и бутылочный зеленый, фиолетовый и белый — и вечно меняющиеся в текстуре: шелковистый, матовый, рубчатый, подернутый рябью, покрытый зыбью, морщинистый, волнистый…

***

Подводная лодка U-A все еще шла с четырнадцатью торпедами и 120-ю снарядами для 88-мм пушки. Учебные стрельбы несущественно уменьшили запасы боеприпасов ПВО, а из наших запасов топлива в 114 тонн значительная часть была израсходована. Мы также были легче на значительную долю наших припасов.

До настоящего времени мы были бесполезным капиталовложением Верховного Главнокомандующего Германии. Нам не удалось нанести ни малейшего урона врагу. Мы просто стояли вахты, ели и переваривали пищу, вдыхали скверные запахи и сами производили их.

Мы не выпустили ни единой торпеды. Промахи по крайней мере дали бы больше места в носовом отсеке, но каждая рыбка все еще была на своем месте, за ними любовно ухаживали, тщательно смазывали и регулярно обслуживали.

***

По мере того, как темнело небо, темнели и обрывки воды, которые трепетали на штормовом леере при каждом погружении носа лодки в волны, напоминая серый цвет белья, выстиранного в мыле военного времени.

Мы пробивались навстречу волнам. Подлодка на килевой качке напоминала игрушечного коня-качалку, вверх и вниз, вверх и вниз. Напряжение от всматривания в бинокль стало пыткой. Серый свет казалось впечатался в мои глаза через марлевый фильтр. Серый густой туман не содержал ничего плотного, на чем мог бы остановиться глаз, а тонкие брызги воды делали серый свет еще более непроницаемым.

Если бы хоть что-то произошло! Я страстно желал короткого рывка на полной мощности — все, что угодно, что заставило бы U-A разрезать волны, вместо того, чтобы качаться на них в этой разрушающей душу рысце.

***

Как старейший обитатель носовых отсеков, электрик Хаген пользовался всеобщим уважением, и по его поведению было видно, что он это знает. Закрученные вверх концы его усов почти касались его бровей, а его лоб был скрыт за густой челкой. Его черная борода была густой и окладистой, потому что он оставлял её и на берегу. Любимый оборот Хагена в разговоре («Я не собираюсь хвастаться, но…») стал популярной присказкой в носовом отсеке. У него на счету было семь походов, шесть из них на другой подлодке.

«Ша!» — произнес Хаген, и все прекратили разговоры.

Хаген полностью насладился нашим ожиданием. Он важно вытер свои ладони о свою лохматую грудь и покачал кружку, затем отпил с невозмутимым наслаждением.

Жиголо первый не вытерпел. «Давай, Хаген, не стесняйся. Говори, Господи, ибо слуги твои внимают тебе».

«Я как раз раздумывал», — начал Хаген.

«Он не собирается хвастаться, но…» — донеся голос с одной из коек.

Хаген повернулся и одарил говорящего взглядом, выражавшим театральное презрение. «Эта непотребная погода напомнила мне о том случае, когда они чуть было не поймали нас в бристольском проливе. Дюжина кораблей охранения наверху, а под килем не так уж много воды. Никакой надежды уйти под водой. Полная безнадега…»