Из Ниццы с любовью

Усталые, но довольные, как детсадовцы после сбора осенних листьев, мы погрузились в нашу «Антилопу» и двинулись к дому. Все притихли и ехали молча, только Лена все время шуршала пакетами — теребила их, заглядывала внутрь, украдкой совала туда пальцы, поглаживая свои покупочки. Я вспомнила, как сто лет назад пришла на работу в прокуратуру, имея одни туфли на все случаи жизни, и ездила в них и к прокурору города за отсрочкой, и на расчлененки в подвалах, а потом в тех же туфлях посещала концерты, палочкой соскоблив с них присохшую грязь. И поскольку прогулки по местам происшествий для туфель не прошли бесследно, ужасно хотелось иметь еще одни, по-настоящему нарядные, а эти перевести в разряд рабочей обуви и уже без угрызений совести гробить их, рыская в поисках доказательств по заброшенным стройплощадкам. И вот одна из наших районных адвокатесс, шикарная дама в мехах, обмолвилась, что ей привезли из-за границы босоножки, которые ей не подходят по причине чрезмерной высоты каблука, а я, как она заметила, как раз бойко бегаю на высоченных шпильках. Когда она назвала цену, я охнула — без нескольких рублей мое жалованье за месяц; но вечером спросила маму, можно ли?.. Мама тоже охнула, но, дрогнув сердцем, согласилась, я позвонила адвокатессе: «Несите босоножки!» Всю ночь они мне снились, несмотря на то, что я представления не имела, какого они цвета и фасона, и только мечтала, чтобы каблук был тонкий, по моде. Прибежав наутро в прокуратуру, я обнаружила, что у меня вызван человек на допрос, поскольку он уже ждал у кабинета. И только я занесла ручку над протоколом — открылась дверь и появилась адвокатесса с пакетом. Поняв, что допрос я прервать не смогу, она отдала мне пакет и шепнула, что за деньгами зайдет к вечеру. Я сунула пакет в ящик стола и весь допрос незаметно шарила там, пытаясь нащупать через пакет, тонкий каблук или нет. Выходило, что каблук восхитительно тонкий, и я умирала от желания не то что примерить — просто взглянуть; а свидетель, наверное, недоумевал, что я такое делаю в ящике, в результате сильно нервничал и наговорил больше, чем я рассчитывала, так что допрос все тянулся и тянулся… А босоножки подошли идеально, я их носила не снимая лет пять, в хвост и в гриву — до заморозков и как только сходил снег, пока они не развалились прямо у меня на ногах во время беготни по отделениям милиции.

Я очнулась от воспоминаний из-за того, что машина резко затормозила. И что мы тут делаем? До виллы еще метров двести, а тут как раз развилка, вверх в горушку — к нам на «Драцену», направо — вдоль берега моря к городку Вильфранш-де-мер. Но дорогу нам преграждал местный жандарм, исполненный важности, и махал палочкой, намекая на объезд. С чего бы это? Ага, развилка дороги перетянута красно-белой ленточкой. Мы в нашей лапотной России теперь тоже пользуемся ею, оцепляя место происшествия. Но тут-то что оцеплять? Место транспортной аварии? Жандарм вразвалочку подошел к нам и показал жестом, чтобы водитель опустил стекло. Сашка послушно приоткрыл окно, и французский страж порядка что-то залопотал ему. Сашка напряженно прислушивался и кивал. Полицейский палочкой указывал в сторону моря, и мы послушно повернули головы: на обочине дороги столпилась группа каких-то официальных людей, и слаженные их действия до боли напоминали знакомый алгоритм поведения следственно-оперативной группы на месте обнаружения трупа. И этого оказалось достаточно, чтобы мы с Горчаковым, словно крысы, завороженные флейтой Гаммельнского Крысолова, как в дурмане синхронно открыли дверцы машины и выползли на асфальт, и ноги сами понесли нас к той самой организованной группе местных следователей и криминалистов. Сашка из-за руля растерянно смотрел нам вслед, Регина дремала, а Лена Горчакова, похоже, даже не заметила остановки, поглощенная своими волшебными пакетами, и, сунув туда руку, медитировала совсем как я когда-то в прокуратуре над босоножками.

Мы с Лешкой подошли вплотную к полосатой ленте и остановились за спинами напряженных молодых людей в кожаных куртках, загораживавших от нас какое-то действо.

— Убойный отдел, — прошептал Горчаков, и я согласно кивнула.

За их крепкими фигурами виднелась парочка в голубой униформе — ну прямо наши фельдшера из «Скорой помощи», их согбенные спины и руки в резиновых перчатках недвусмысленно демонстрировали, что налицо мертвое тело. Устав любоваться на них в щелку между плечистыми операми и оглядевшись, я с некоторым удовлетворением отметила, что мы с Лешкой — не единственные тут праздные соглядатаи, к ленточке ограждения интимно прижимались местные домохозяйки, явно только что от плиты, и скучающие любители пива с початыми банками в руках. Надо же, оказывается, ни в одной точке земного шара, ни в дикой Азии, ни в просвещенной Европе, место происшествия не обходится без таких вот тетушек и дядюшек, слетающихся на запах смерти как мухи на мед, брезгливо трясущих головами, но не сводящих жадных глаз с кровавых останков мертвого человека, на которые и специалистам-то смотреть безрадостно. Странно было ощущать себя по другую сторону ленточки; тут мы не члены следственно-оперативной группы, а те самые любопытствующие, присутствие которых так раздражает, когда ты занят малоприятным процессом фиксации трупных явлений. И что же тут все-таки произошло?

Праздные соглядатаи, занимавшие более выгодные места в партере, вдруг оживились, и мы с Лешкой тоже завертели головами, отыскивая наиболее выгодные позиции наблюдения между локтями сотрудников Лазурнобережного убойного отдела. Согнутые спины в голубой униформе синхронно распрямились, один из медиков знакомым, совершенно российским, движением с треском сорвал резиновые перчатки и отшвырнул их назад. Оперативники подались к нему, он прожурчал что-то пренебрежительно-лаконичное, вполне в духе его коллег во всех странах мира, и подхватил стоявший на земле чемоданчик. Его ассистент сделал то же самое, оперативники расступились, пропуская их, и нашим взорам открылся предмет их интереса. Я вздрогнула, отвернулась и уткнулась Лешке в жесткий курточный рукав. Лешка подрагивал мускулами; похоже, и его слегка подташнивало. Да, не думала я, что когда смотришь из-за ленты ограждения, а не поверх бланка протокола, это выглядит так ужасно. На земле, под нежным средиземноморским небом, поверх аккуратно подстеленного черного полиэтилена, лежала и распространяла отвратительную вонь серо-зеленая груда бывшей плоти. К этой распухшей груде прицепилась липкая водоросль — а может быть, я приняла за водоросли спутанный недлинный хвостик волос. Никакой одежды не наблюдалось, и было видно, что кое-где груда поедена рыбами. Я видела такие трупы, извлеченные из воды, где они пролежали несколько месяцев. И хотя мертвое туловище раздулось, и лицо было неузнаваемо, я почти не удивилась, когда услышала повторяемое оперативниками и зеваками имя «Шарлин Фицпатрик».

8

Эз, как и все крохотные французские городки, которые мы проезжали, был сказочным. Одна проблема — пока взбирались на машине по завивающейся новогодним серпантином горной тропинке, у всех закружилась голова. Крутые повороты, осторожные водители, разъезжающиеся бортами в миллиметре друг от друга, — я тихо благодарила Бога, что за рулем мой муж, а не Регина и уж тем более не Горчаков. Поскольку к нашей вилле было не проехать, сама судьба распорядилась так, что мы продолжили экскурсии по Ницце и окрестностям. По дороге молчали. Сашка поинтересовался было, что за повод перегораживать дорогу, мы с Горчаковым переглянулись, и Лешка махнул рукой — так, ничего особенного. Мой муж кивнул и более не приставал с расспросами, зная, что я потом расскажу все в подробностях, просто сейчас не время. Регина так и не проснулась, а Ленка удовлетворилась следующим разъяснением: что-то случилось, дорога перегорожена, домой все равно не попасть, так что поедем в Эз, а по дороге те, кто стоптали ноги до колен в торговых точках, как раз отдохнут.

Казалось, что мы вскарабкались уже в заоблачные высоты, но за площадью, выгороженной под стоянку автомашин, начинался пеший подъем. Мы немного покрутились по стоянке, ища место. Город Эз, видимо, был очень популярен у туристов, в основном, из-за своей парфюмерной фабрики с ценами от производителя, поэтому приткнуться на стоянке было негде. Завидев было нишу, Стеценко рванулся туда, но притормозил, вчитался в объявление над свободным местом и шумно восхитился.

— Это место для инвалидов. Знаете, что написано? «Если вы заняли мое место, то займите и мою инвалидную коляску»! Вот так, просто, но доходчиво. У кого после этого хватит наглости встать на инвалидское место?

Горчакова это так впечатлило, что он решил сфотографировать объявление. И вылез с фотоаппаратом из нашей машинки как раз в тот момент, когда Саша стал сдавать задним ходом. Так, что наш фотограф чуть было не попал под колеса случившегося сзади облезлого «ситроена», оттуда высунулся взбешенный французик — нос крючком, тонкие усики, где-то я его уже видела, и, потрясая кулаком, грассирующей скороговоркой высказал недотепе все, что может высказать водитель, чуть не переехавший этого недотепу. Высказал и, дав по газам, нервно выехал со стоянки и, судя по всему, вообще с территории города Эза. Где я все-таки его видела?

Бедный Лешка, после всех унижений этих суток ему предстояло еще выдержать экскурсию по парфюмерной фабрике Фрагонара. Но он выдержал. Вместе со всеми покорно ходил по цехам, заглядывал в котлы и колбы, кивал девушке-гиду, когда она рассказывала про способы экстракции ароматов, и наконец, терпеливо ждал, пока мы все наберем вдоволь мыла, духов и цветочных саше для белья. Придержав его возле самого внушительного котла, я шепнула:

— Ну что, как насчет полного отсутствия преступности в данном регионе? Съел? За пару дней несколько тяжких преступлений!

— Был не прав, — покладисто признал Горчаков.

И испуганно оглянулся на жену. Мы с Лешкой без слов друг друга поняли: Ленке про этот труп знать не надо.

— Какие версии? — тихо поинтересовался у меня друг и коллега.

Я удивленно воззрилась на него.

— Ты что, собрался тут убийство порасследовать? По работе соскучился?

— Да ладно, старушка! Нас это напрямую касается.

— Не поняла, — я насторожилась. Что там ему еще в голову пришло?

— Чего ты не поняла? Девочка пропала в январе, в Антибе…

Та-ак! Положительно, я недооценивала Горчакова.

— Ты тоже, что ли, в аэропорту видел?..

— Видел, — с довольным видом кивнул он. — Мало что понял, правда, по причине незнания языков, но уж имя прочитал, поскольку буквы английские в школе-то выучил.

— Ну?

— Баранки гну. Понятно, что раз такие бумажки развесили, значит, девочка пропала. Сгинула.

— Ну? — повторила я, оглянувшись на Ленку. Она внимательно слушала, как гидесса расхваливала новый парфюм, буквально только что созданный специалистами фабрики, с легкими нотами магнолии и вербены на фоне доминирующей ноты белой лилии (впрочем, не уверена, что правильно запомнила все составляющие: я-то слушала не так внимательно, как Лена, и могла перепутать), и полную банную линию к нему, включая соль для ванны и туалетное мыло. Пока мы с Горчаковым вырабатывали версии, нас увели от агрегатов по переработке лепестков роз, напоминавших самогонные аппараты.

— А с чего ты решил, что ее убили? Может, несчастный случай?

— Ты ходы считай, старушка, — бубнил мне в ухо Горчаков. — Нашли труп сейчас, явно море выбросило. Одежды никакой на трупе нет, сама знаешь — если только труп, перед тем как в воду сбросить, не раздели, какая-никакая тряпка на нем обязательно зацепится, вода все не смоет, иногда обувка даже остается…

— Ты мне тут ликбез не устраивай, — прошипела я, не понимая, куда он клонит. — Давай по существу: при чем тут мы? Чем это нас касается? Мы уедем отсюда через неделю.

— Через десять дней. Ты чего, не врубаешься, какая связь? Сначала к нам на виллу залезли, тебя чуть не убили… А в двух шагах от виллы труп нашли. Доварил котелок? Это одни и те же гаврики!

— С чего ты взял?

На всякий случай оглянувшись (Лена выбирала парфюмированное мыло — с ароматами лаванды, мимозы и вербены), Горчаков прижал меня к витрине с флаконами духов и обосновал свое мощное умозаключение:

— Я уже говорил, что тут преступности нет. Местной, в смысле. Это какие-то залетные, гастролеры. Не исключено, что братья-славяне. Промышляют в районе нашей виллы, на горе Монт-Борон. Сначала девчонку кокнули, потом по виллам стали шарить.

— А ничего, что она пропала в Антибе?

— А что, Антиб так далеко отсюда? Два шага. Могли притащить ее сюда, кокнуть и сбросить в море.

Мне надо было обдумать это спорное утверждение, и я умолкла, не стала спорить. Тем более что Лешка оказался востребован женой к кассе как носитель семейных денег.

Но вот наконец экзекуция закончилась, и мы, забросив покупки в машину, отправились по крутым каменным ступеням в поднебесье, решив оставить на обратную дорогу лавки и поджидавший нас там винтаж, и не пожалели: такой вид открывался с горы на лазоревую воду внизу, на домички, лепившиеся к склону, на яхты и лодки, на все это безмятежное великолепие, которым наслаждался еще Матисс, а вот теперь и мы!

О! Винтаж и прочие материальные радости были забыты всей нашей компанией, включая меркантильную Регину, едва мы вскарабкались на верхнюю террасу Экзотического сада, полного могучих кактусов и прочих удивительных разноцветных растений. Мой энциклопедист-муж просветил уважаемое собрание, что мы находимся на высоте более четырехсот метров над уровнем моря, и в ясную погоду отсюда видно даже Корсику. Погода как раз была ясной, и мы попытались разглядеть родину скандального императора невооруженным глазом, но чуть не перессорились, потому что каждый нашел свою Корсику и настаивал на собственной версии. Пристроившись в тени раскидистой агавы, мы немножко позагорали на деревянных настилах, причем Горчаков громко сожалел об отсутствии бутылки вина (вот что за пионерская страсть к потреблению спиртного из горла в общественных местах? Недопил в школьные годы?), а потом все сразу смертельно захотели есть, но дело клонилось к пяти, кофейни позакрывались по каким-то техническим причинам, а в ресторанах как раз наступил санитарный час, рестораторы готовились открыться уже вечером, для солидных клиентов, и абсолютно не жаждали второпях накормить наше сборище голодранцев, с которых, и это было очевидно, несмотря на пакеты с логотипами, много не взять. Поскучнев, мы медленно поползли вниз, к машине — домой, домой, оцепление наверняка уже сняли.

Владельцы сувенирных лавочек, которых мы проигнорировали по пути наверх, теперь вправе были рассчитывать на наше внимание и ожидали нас у дверей своих Сезамов. Ну, нас или не нас — достоверно не знаю, но, по крайней мере, все они несли вахту на свежем воздухе, зазывая нас на разных языках поглазеть на рассыпанные внутри сокровища. Практически все лавки располагались в помещениях, вырубленных в скале, и их интерьеры затейливо обыгрывали этот факт. Русских в нас с первого взгляда определяли буквально все, и наперебой предлагали то, что, на их этот первый взгляд, могло заинтересовать граждан России. К моему удивлению, стандартных пластмассовых сувениров, сделанных в Китае, тут почти не наблюдалось, все лавочки действительно торговали эксклюзивными, аутентичными товарами авторской работы, будь то украшения или одежда, или предметы домашней утвари.

Я и мой муж послушно заглядывали в лавки и по-музейному восхищались ассортиментом. В принципе, все и стоило относительно недорого, и Саша надолго завис над прилавком с острейшими ножами. А я прилипла к украшениям из серебра, но случившаяся за моим плечом Регина только презрительно хмыкнула.

Продавщица любезно выкладывала для Саши на прилавок один кинжал за другим, Саша с видом знатока и ценителя пробовал остроту клинка и умудрился порезаться — клинки, значит, действительно были острыми. Продавщица заахала, мы все тоже сбежались, разглядывали порез, потом тот самый клинок, который его причинил, потом стирали кровь с витрины, пока продавщица искала в подсобном помещении перевязочные средства. Вернувшись с салфетками и пластырем, она промокнула выступающую кровь и ловко налепила на рану пластырь, а после так убедительно состроила Сашке глазки, что я немедля ухватилась за него и выволокла на свежий воздух, наплевав на вежливость.

Регина с Горчаковой ушли вперед. Лена под руководством Регины сосредоточилась на поисках достойного винтажа, и Горчаков с обреченным видом таскался за ними по пятам. Но достойного винтажа все не находилось, пока мы не добрались до магазинчика, на вид закрытого. Во всяком случае, я точно помнила, что, когда мы поднимались, он был закрыт: я заметила в витрине забавную серебряную лягушечку и хотела поинтересоваться, хау мач, но дернув дверь, осталась в разочаровании.

Однако сейчас двери магазинчика не просто были открыты, а распахнуты настежь, а хозяева — средних лет чета — прямо-таки стояли у дверей и напряженно высматривали покупателей. В нас они просто вцепились, причем мы, устав уже по-серьезному и мечтая об одном — побыстрее добраться до транспортного средства, хотели обойтись без посещения этой, десятой или двенадцатой по счету торговой точки в Эзе, и, вежливо улыбаясь парочке, собирались пройти мимо, ан нет! Дама решительно преградила дорогу Регине, шедшей в авангарде, а значит, и весь наш караван оказался парализованным — по этим узким тропкам идти можно было только гуськом.

Назвав Регину «мадам» и будто зная, что этим обращением можно с потрохами купить нашу звезду, хозяйка не оставила ей выбора. Регина потянулась за ней, а муженек хозяйки бдительно проследил, чтобы мы все зашли внутрь именно их заведения и никуда не свернули. Мне чуть ли не хворостина в его руке почудилась, уж так он старательно нас загонял в свою лавчонку, но улыбался при этом широко и обаятельно.

В лавочке Регина, поначалу кривившаяся от неинтеллигентной настойчивости хозяев, разгладила чело и припала к витринам. Вот он, настоящий, ничем не опороченный винтаж — раскинулся во всей красе, с достоинством предлагая себя ценителям. И самого главного ценителя хозяева определили безошибочно. Проследив взгляд Регины, хозяева уже не отвлекались на нас, а скакали вокруг нашей красавицы. Прислушиваясь к их англо-франкскому гомону, я уловила, что они сыплют комплиментами Регининой красоте и вкусу; попутно они обсудили навязшую в зубах тему «Рюс? Рюс!», «а откуда? — из Санкт- Петербурга», бурно возрадовались — с хлопаньем в ладоши и подпрыгиванием, а также возгласами «О! О!», поделились сведениями о том, что дед хозяина, хоть и был не «рюс», а армянин, но как-то в прошлом веке посетил Петербург проездом, так что мы с ними в связи с этим можем считать себя практически родственниками.

Пока они охаживали Регину, я прошлась вдоль витрин. Да, это была настоящая лавка. Вещички тут были стоящие, нестандартные, подлинно винтажные: я приглядела клипсы — тяжелые, под бронзу, с крупными матовыми камнями-кабошонами цвета красного вина, грубоватые и изысканные одновременно. И стоили они приемлемо — пятьдесят евро. Регина тоже бросила на них взгляд, но свернула к витрине с жемчугом. Мы все тут же подтянулись к этой витрине, и я про себя признала, что у Регины есть вкус. Это был не жемчужный ширпотреб, и даже не дорогое ювелирное искусство. Это были уникальные украшения, имеющие свою историю, ауру, и когда Регина приложила к себе ожерелье, бережно поданное ей хозяйкой, и заглянула в зеркало, у присутствующих вырвался общий «ах».

В мутноватом потрескавшемся зеркале на ножке, стоящем на витрине для того, чтобы потенциальные покупательницы могли полюбоваться собой, отразилась очаровательная смуглая графиня, или герцогиня, из озорства стащившая платье своей фрейлины и сбежавшая сюда, в городок Эз, из родового замка, пройтись по лавкам, потратить смешную мелочь, может быть, схватить острых впечатлений, в последний миг ускользнув от местного повесы — завсегдатая кабачка за углом, которого она решилась подразнить…

И хозяйка, и хозяин в восторге закатили глаза, и им даже не пришлось слишком притворяться. Хозяйка наклонилась и уже достала из-под прилавка красный бархатный футляр, чтобы уложить туда ожерелье, прикрыть папиросной бумагой и вручить Регине. Регина взглядом спросила — «сколько», и хозяйка небрежно черкнула на обрывке бумаги сумму. Я не увидела, сколько, поняла только, что сумма четырехзначная, а Регина издала душераздирающий вздох и медленно, с сожалением опустила жемчужную нитку на витринное стекло.

Хозяйка молниеносно зачеркнула прежнюю сумму и начертала новую, но Регина покачала головой. Взяв у хозяйки ручку, она написала свое предложение, но тут уже головой покачала хозяйка, с точно таким же выражением лица, как у Регины. Мы с замиранием сердец следили за торговой дуэлью, и все, по-моему, страстно желали, чтобы они договорились.

Но соглашение достигнуто не было. Хозяйка, разочарованно покачивая головой, перебирала выставленные в «жемчужной» витрине украшения, одно за другим предлагая их Регине, но та была безутешна, то и дело поглядывая на недоступное ей ожерелье. Хозяин в стороне следил тревожными глазами за женой и за Региной. В магазинчике царил мастерски созданный полумрак, над входом горела толстая деревенская свечка в железном подсвечнике, и блики от пламени свечи окрашивали всю мизансцену сказочным колоритом минувшего времени, в котором жили капризные красавицы, инкогнито посещавшие ювелирные лавки, и придворные поставщики дорогостоящих бирюлек, расплачиваться за которые предоставлялось мужественным покровителям обворожительных красоток.

Но среди нас такого — богатого и мужественного покровителя — не оказалось, и Регина с очередным вздохом, который мог бы растопить сердце любого самого прижимистого денежного мешка, случись он рядом, отвернулась от витрины и посмотрела в сторону выхода. Хозяин с хозяйкой залопотали между собой по-французски с темпераментом, достойным деда-армянина, после чего хозяин метнулся в закрома и вынес, трепетно держа обеими руками, синюю замшевую коробку. На вытянутых руках он протянул коробку к Регине, а хозяйка благоговейно открыла крышку футляра.

Там лежала подвеска. Фу, какая топорная, подумала я в первую секунду. И больше уже так не думала, захваченная какой-то необъяснимой прелестью украшения.

Да, грубая. Да, нелепая. Бесформенная. Корявая жемчужина, вернее — имитация жемчуга, потому что настоящий жемчуг таким огромным быть не может. Размером больше перепелиного яйца, неправильной, вернее — грушевидной, но отнюдь не идеальной формы, она была сделана так искусно, что умудрялась светиться изнутри, даже в этом мрачном помещении. У Регины явственно загорелись глаза. Хозяин аккуратно поставил футляр на витрину, хозяйка постелила на стекло квадратный бархатный лоскут, извлекла подвеску из футляра и опустила ее на бархат. Жемчужина покатилась было по бархату, но благоразумно остановилась на краю салфетки. Хозяин с хозяйкой следили за ней влюбленными глазами. По-моему, им самим так нравилось это украшение, что они в глубине души не намеревались с ним расставаться. Вот и хранили его в закромах, а не у всех на виду.

Регина склонилась над подвеской, а потом подняла на владельцев глаза. Хозяева переглянулись, хозяин еле заметно кивнул, и хозяйка написала на бумажке — «100». И всего-то?! Но Регина медленно покачала головой.

Хозяин порвал бумажку, выбросил в корзину, стоящую под прилавком, и показал Регине растопыренные пальцы: 5.

— Фифти? — равнодушно переспросила Регина.

Хозяин с хозяйкой переглянулись; по-моему, они совсем не понимали по-английски. На помощь пришел Сашка.

— Сенкант? — уточнил он, назвав сумму «50» по-французски.

Хозяева синхронно кивнули. На их лицах, даже в неверном пламени свечи, отчетливо читалось: ай, ладно, торгуем себе в убыток, но девушка уж больно хороша, и пусть носит эту красивую вещь и вспоминает нашу доброту. Регина, как во сне, достала из кошелька полтинник, положила на витрину рядом с футляром. Хозяйка в мгновение ока смела деньги с прилавка, а хозяин, прежде чем закрыть футляр, еще полюбовался на жемчужину. Потом мягко щелкнул замшевой крышкой и вручил футляр Регине. Она царственным кивком поблагодарила, хозяйка бросилась обниматься с ней, хозяин, оттолкнув свою половину, стал целовать Регине руки и жестами изображать свое восхищение ею, Россией, Санкт-Петербургом. Потом Региной снова завладела хозяйка, поглаживая футляр с подвеской в руках у Регины, она улыбалась и повторяла:

— Де Нис авек нотр амур!

— Чего? — обернулась Регина к Сашке.

— Из Ниццы с любовью, — перевел мой муж.

Мы насилу выбрались из этого гостеприимного места и поползли вниз. За углом Сашка остановился:

— Маша, а лягушка? Ты чего про лягушку не спросила?

Я отмахнулась:

— Обойдусь.

На самом деле уже смертельно не хотелось опять лезть вверх по каменным ступенькам, но Сашка развернулся и полез.

— Нет. Как же обойдешься? Мне купили ножичек, Регине — блямбу эту, даже Лене шмоток набрали… Пошли-пошли, купим тебе лягушку.

Я с трудом заставила себя занести ногу на ступеньку. Опять вверх — я не переживу… Мы вернулись к магазину. Но дверь его была наглухо закрыта. Сашка подергал за кованую ручку — заперто. Я потянула его за рукав:

— Пойдем. Это судьба.

Но он все дергал ручку, а потом стал стучать в дверь.

— Куда же они делись? Три минуты назад мы отсюда ушли!

Но магазин будто вымер. Мы еще потоптались на крылечке, заглянули в крошечное окошечко — никаких признаков жизни, будто и не покупали мы там только что подвеску для Регины, будто и не братались с хозяевами, не причмокивали они восхищенно, повторяя: «О, Санкт-Питерсберг!». Странно; я даже засомневалась, не привиделось ли нам это — магазинчик, подвеска, оживленные хозяева? Ведь когда мы шли наверх, магазин был закрыт, совершенно точно. И когда мы сюда зашли, почему-то не было других посетителей, больше никто не входил, хотя за нами спускалась довольно большая группа. Мне показалось, что хозяин чуть ли не запер двери изнутри, чтобы никто им не помешал осчастливить Регину. Неужели в капиталистическом мире имеет место такая ожесточенная борьба за клиента? Но, кроме шуток, складывалось впечатление, будто они открылись на полчаса, только ради нас.

Я удивилась таким своим мыслям. И увела мужа вниз, к машине, где остальные члены нашего коллектива уже били копытами — пора домой.

По прибытии на виллу общим решением было дано сорок минут на оправиться и покурить, а потом Ленка Горчакова постановила всем быть как штык в гостиной, одетыми к обеду и готовыми к дефиле. Дефилировать собрались сама Горчакова и Регина, надо же продемонстрировать, ради чего мы убивались целый долгий день. Все радостно рассредоточились по норам с громкими жалобами на усталость.

Как только мы с Сашкой очутились в нашей спаленке, муж плотно прикрыл дверь и, образно выражаясь, припер меня к стене: что у меня за секреты с Горчаковым — раз, и что за происшествие сегодня приключилось на нашей развилке, которое надо утаить от Лены, — два.

— Колись давай!

Я раскололась, как говорит старый опер Кораблев, от носа до позвоночника, рассказала все как на духу, не утаив про объявление в аэропорту. Выяснилось, что мой муж тоже заметил это объявление, и не обсуждал его со всеми по тем же причинам, что и я, — не хотел портить настроение Лене и Регине, которые, в отличие от нас, приличные люди и ни в чем не виноваты. А я-то гордилась своей выдержкой и скрывала свои наблюдения до последнего…

— Так, значит, это она? — спросил Сашка, имея в виду разложившийся труп, выловленный из моря в непосредственной близости от нашего временного пристанища — виллы «Драцена». — Пропавшая девочка? Шарлин Фицпатрик? Надо завтра газеты купить, там наверняка что-нибудь будет про этот труп. Эх, зря я словарь не взял французский…

— Надо было в школе лучше учиться — съязвила я. — А ты думаешь, кроме этой англичанки, здесь больше никто не пропадал? С чего это все зациклились на девочке Фицпатрик?

— Значит, есть основания так думать. Интересно, какая там причина смерти? — задумался мой муж.

— Сходи, попросись на вскрытие. Саша, какое нам дело до причины смерти? Нам что, своих смертей, питерских, не хватает? Давайте уже отдыхать полноценно, а то мы, как сумасшедшие, носимся по лавкам или пьем посреди ночи. Мы еще ни в один музей не сходили…

— А Сент-Маргерит? Железная Маска?

— Ну разве что. Вот заметь, не Шагал и Матисс, а местная тюрьма, хоть и элитная. А я-то думала, что сменю обстановку.

— Никуда Шагал с Матиссом не денутся, — успокоил Сашка. — А я бы еще в Монако прокатился. Смешно быть тут, на побережье, в двух шагах от Монте-Карло, и не сходить в казино.

— Может, ты еще и сыграть хочешь?

— Почему бы нет?

Я рассмеялась и повалила его на кровать.

— Да потому, что тем, кому в любви повезло, в карты уже не везет, понял?

Сорок минут пролетели незаметно.

Лена Горчакова, которая больше всех стонала, что устала до полусмерти и ни на что уже не способна, оказалась крепче всех. Когда мы все, не исключая и ее мужа, кряхтя и подволакивая ножки, вылезли из спален к обеденному столу, нас встретили греющие душу запахи горячей пищи (и когда она только успела накашеварить?), крахмальные салфетки, красиво расставленные тарелки, вино и музыка — Ленка включила телик с какой-то танцевальной программой.

— Ну что, сначала есть будем? Или я покажу свою юбочку?

Она обвела нас глазами. Да, счастливчик Горчаков! Что называется, дураку счастье. Лешка, словно почувствовав, что я думаю о нем, отвел глаза, потянулся к корзинке с нарезанным хлебом и затолкал в рот горбушку.

— Лапуля, а давай, мы сначала обмоем ваши шмотки, а потом вы их покажете?

И как только Ленка нехотя кивнула, ринулся за стол и стал лихорадочно открывать бутылки. Ну и мы за компанию расселись. Регина была непривычно задумчива, молча ждала, пока ей нальют, отодвинувшись от стола, и покачивала ногой в изящной домашней туфельке с помпоном.

— Ну, чтоб носилось! А чего вы купили-то? — оборотился Горчаков к жене, опрокинув бокальчик красного.

— Вот, смотри.

Оказалось, что ее обновки разложены на диване в гостиной, как на выставке. Горчаков осмотрел и пожал плечами.

— Знаете, что я вам скажу? На Троицком рынке практически тем же самым торгуют. Не отличишь. Вот я лично не отличу. Так что нечего и деньги тратить.