Тайные пороки академиков

глаза вы карые большие очаровали вы меня.

а теперь

глаза вы как автомобили очаровали вы меня!..

Литература лубок и сумасшедший дом подают друг другу руки!

Но подохли не одни эпитеты, а все слова и крайне чуткий к ним Хлебников уже вместо луна пишет леуна, вместо ночь – ночерь, вместо авиатор —рша, —льтец льтица и даже целые стихи:

о день и дзень и динь! нуочь и ночь и ничь всеобщого единства! («Изборник»).

Но конечно неологизм не всегда понятен и напр. Брюсов нашел что дебош Хлебникова не хорош ибо похож на французское слово, а оказывается что надо читать его дебош (от дебелый)

то же с рифмой: она теперь непонятна изломана и нелепа:

через резче

или:

корова театр (оа – а).

Поэзия зашла в тупик – и это не выдумка злых будетлян!

Возьмем № журнала за 1915 г. изд. Суворина я там прочтем:

Хотят зарешить тебя, Русская земля, хотят выкопать глаза твои кроткие. Полая ты стоишь, запростали место изменою…

Недолукий, шохом, скрывающийся от опасности, с сердцем, как черствая коковка, ноброжье безчастное, русский невер… чернядь безпрокая, колотырники… и т. д.

(А. Ремизов).

На половину непонятные современному читателю слова!

Чем это хуже Хлебникова?

И если у Суворина так пишут, что же делать либералам?

Писать по «Задушевному Слову»?..

Неологизмов, непонятных, темных неправильных и спорных выражений и слов полно у современной литературы – их много у Ф. Сологуба и Бальмонта, у З. Гиппиус и С. Городецкого (отчасти это было указано выше) –

у Брюсова и Северянина их накопилась такая тьма что пришлось выписывать в объемистый том (А. Шемшурин «футуризм в стихах Брюсова»).

Мы имеем таким образом не личную злую выдумку, не случай и не сумасшествие, – нет это просто современный стиль.

Человек уже видит что бывшие до него слова умерли и пытается подновить вывернуть на изнанку, положить заплатку – чтобы выглядеть богато и нарядно…

Нет, будем откровенны и лучше останемся в одном нижнем чем бродить по Невскому в заплатанном Тришкином кафтане!..

Поэзия зашла в тупик и единственный для нее почетный выход

не употреблять выживших образов эпитетов и слов – перейти к заумному языку:

сарча кроча бу га навихроль опохромел… (Садок Судей II).

Совершенно не похоже на умершую литературу!

Ничто тут не стесняет человека и никаких сделок с художественной совестью ненужно!

Не желая творить на допотопном языке тем паче не желаем быть «ни в тех ни в сих» и поем как можем только мы

смелые и задорные:

Плясовая:

еваб  тарад пин  пур квара  куаба вабакр  трбрк брктр . . . .

Уйдем ли мечтать в пустыню узнав какова она и что там делают уединенные?!.

Но не пойдем и в другую Америку – болтовню о крайней современности как патентованном средстве от всех бед и недугов – эта тема не выше всякой иной!

будем верны слову как таковому и в начнем искусстве исходить из него, извнутри его задач – будем речетворцами

а не смехотворцами!..

А. Крученых.

Душегубство творки Е. Гуро

Мы убили душу! дыромоляйцы!

на самолете свинья в ермолке – а отроки и девы внизу двигают медленно шар земной…

Гоги иоги оглохли… все спят человеки…

Елена ясная одна стоит здесь а очи ее на тонкой шее за облаком

верблюжья шея и семь горбов и не страшно жует блаженными губами целый куст кто упадет там хрипит и долго…

а морда без шерсти восковая обернется и полыхнет на нее пламя серы брома и хлора

дымом зачернило весь запад кровь звенит!.. Ржавь грызет провода…

Толстобрюхие блохобойцы с тяжкими молотами примахались…

и поднялась длинная мотелка чугунного журавля – небесного верблюженка – выше всех звонов и земель и запела голосом в коем видны нарывы:

звени звени моя осень, звени мое солнце!

знаю я отчего сердце кончалося –

а кончина его не страшна –

отчего печаль перегрустнулась и отошла

и печаль не печаль – а синий цветок.

все прощу я и так, не просите! Приготовьте мне крест – я пойду, да нечего мне и прощать вам: все, что болит, мое родное все, что болит, на земле – мое благословенное Я приютил в моем сердце все земное и ответить хочу за все одни.  звени звени моя осень…  . . . . . . . . . . (Осенний Сон). Хей – тара! Тере – дере – дере – ху! Хода – кулэ – нэээ…

и не подроются под него… обступили черненькие:

– Как за все отвечу?! Кто ты что можешь все прощать? Мы не позволим нам ведь больно и мы не привыкли! Хорошо! сбросят с горы, душу разрежут и потом ходи звени им на потеху.

Но длинноногий стал увеличиваться и скрылся в дыму бросились его искать

многие слыхали как хлопнула вверху дверь,

строгостью не проймешь – лестью купишь –

ты чуткий, радужно скорбный святой иди к нам, первый!

весь лазоревый!..

так бежали за ним тщедушные.

Но дерзкий журавль описав в воздухе круг начал опадать точно пьяный на толпу где уже заметное произошло движение – все увидели стальной остов белой птицы.

«Кто не умирал от смеха видя Какие выкидывает в пляске журавль коленца Но здесь смех приобретая оттенок безумия Когда видели исчезающим в клюве младенца Матери выводили Черноволосых и белокурых ребят…» (В. Хлебников).

И шептали: о птица ясная! ешь все

и умирали следя взором

рассмеялся журавль протяжно, захлопал крыльями и они отвалились

– о друзья калошные свистуны смерти.

то не сердце раскололося а ваши старые уши

вы привыкли слушать слова – но где ваши речетворцы всю жизнь молчавшие?

Когда будете угадывать по носам?

не поняли мычания как поймете молчание?

Слушают стригики…

а под тенью забора животненький лежит и хохочет: сурожки вы серые безтолковые всех грызете

друзья калошные куда вперед лезете

«да здравствуют гордые калоши!

Кто встретит в лесах Балтийского побережья пару калош без человечьих жалких ног – да узнает – это ведь мои калоши.

Они были слишком славны и велики слишком велики – чтобы держаться на ногах.

Возвышенные!

Счастлив тот кого назовут они другой – на чьих ногах они согласятся путешествовать..

Они всегда презирали меня…

Они были так благородно независимы и салонно воспитаны – что почти никогда не оставались в передней… Нет! И я замечая это лишь тогда, когда они уже успевали достойно заслужить внимание всех сидящих в гостинной…»

(Садок Судей II).

. . . . . . . . . .