Советский Голем

В таких условиях массовая миграция из сельской местности не могла не иметь места. Крестьяне вместо того, чтобы пере­селяться в новые агрогорода, стали массами покидать сельскую местность, а молодежь стала вербоваться, куда глаза глядят.

Очень важным элементом миграции из деревни оказалась эмансипируемая деревенская молодая женщина. Как отмечают многие, она-то и оказалась движущей силой социального пре­образования деревни. Прежде всего начался исход именно де­вушек, оказавшихся в первых рядах отрицателей деревенского образа жизни. На 1 января 1977 г. в Кировской области мужчин в возрасте от 16 до 19 лет было больше, чем женщин на 8000. В 12 сельсоветах Калининской области в 1971-1972 гг. в деревню вернулось после армии 87 юношей. Половина из них в тот же год женилась, но каждого третьего из них невеста увезла в город. В то же время школу в районе окончило 200 девушек, из которых на селе осталось лишь 15!

Сильное влияние на распад деревни оказала также массовая культура, которая стала внедряться туда после распростране­ния телевизоров. Телевизор «лишь подчеркнул несоответствие традиционного сельского уклада современному городскому, укрепил городские ориентации молодежи села».

Миграция приобрела необратимый характер, ибо создалась модель стандартизированного поведения крестьян, как ре­зультат длительного и устойчивого процесса. В сельском насе­лении, — как замечает Староверов, — создались определенные психологические сдвиги, «когда сложилось в привычку или традицию уезжать из деревни в город». Уже к 1975 г. Нечерно­земье превратилось преимущественно в урбанизированную зону. Если к тому времени в СССР в целом было 40% сель­ского населения, то в целом по РСФСР осталось 35% сельского населения, а в Нечерноземье — 27-28%. В Ивановской и Туль­ской областях этот процент составлял 10-25%. В результате стремительной урбанизации к 1990 г. Горьковская и Кировская области превратятся в гиперурбанизированные районы с 85% городского населения.

С 1959 по 1978 г. число населенных пунктов в СССР почти исключительно за счет РСФСР уменьшилось более чем на 40%.

Но более того население, которое еще называется сельским, далеко не все занимается сельскохозяйственным трудом. В одном из районов Калининской области трудоспособные колхоз­ники и работники совхозов составили не более 20% всего населения. Остальные — это пенсионеры, школьники, интелли­генция, работники обслуживания и быстро растущий слой людей, живущих в деревне, но работающих в промышлен­ности, часто даже очень отдаленной.

При уменьшении общего сельского населения на 3% с 1959 по 1970 г. по СССР численность трудоспособного населения снизилась на 15%, а в Нечерноземье на 34-42%.

III. ПОБЕДА И ТУПИК

Грандиозный план Pax Sovietica с одной стороны увенчался крупными успехами. В самом деле внешнеполитические удачи СССР были потрясающими. Советская сфера влияния росла во всех частях света. В Африке, Азии, Латинской Америке — всюду росло число стран, либо прямо входящих в советский блок, либо попадавших в сферу влияния СССР. Вьетнам, Лаос, Камбоджа были захвачены коммунистами. Южный Йемен, Эфиопия, Ангола, Мозамбик и др. страны попали в советскую сферу влияния. Все это было блестящим успехом. Но все эти успехи имели глиняные ноги, ибо самая важная часть — программа внутренняя, потерпела поражение.

Прежде всего зашла в тупик программа индустриализации. С одной стороны советская промышленность превысила амери­канскую по производству стали на 20%, нефти — на 33%, угля — на 33%, цемента — на 65%, по производству тракторов на 230%. Однако, в то же время темпы промышленного роста в ССОР постоянно снижались и упали за 10 лет с 7,1% до 3,4% в 1979 т. Причиной этого было широкое капитальное стро­ительство с одной стороны, а с другой отсутствие экономиче­ского регулятора в направлении капвложений. Несмотря на то, что производство стали, нефти, угля выросло, дефицит металла и топлива возрос еще более из-за того, что значитель­ная часть этих материалов шла не на производство, а снова на строительство, которое, как известно, отличается особой мате­риалоемкостью. Дабы обойти этот дефицит, советские плани­ровщики решили еще более увеличить разработку естествен­ных ресурсов, но добывающая промышленность как раз и есть самый крупный пожиратель металла и топлива, а это еще более усугубило дефицит.

Главной ставкой индустриализации, как говорилось, были западно-сибирские нефть и газ. Но по отношению к ним даже в ССОР царил плохо скрытый скептицизм, ибо, по всей види­мости, оценки запасов нефти и газа в этом районе были резко завышены, причем подозревают, что методы разведки там сильно напоминали научные методы Лысенко. СССР не уда­лось привлечь к разработке этих месторождений западный ка­питал, хотя такая попытка была сделана. Японцы, уже имев­шие печальный опыт на Северном Сахалине, когда предложен­ная им для финансирования разработка нефти оказалась резко завышенной по запасам, отказались финансировать гипотети­ческие Западно-Сибирские месторождения.

В советской печати указывалось, что себестоимость западно­сибирской нефти будет в 2-4 раза выше волжской, ибо большая ее часть находится на Крайнем Севере. Выяснилось также, что большое количество уже пробуренных скважин не использу­ется из-за отсутствия инженерной подготовки их эксплуатации. В 1978 г. газета Труд сообщала, что добыча нефти в Тюмени находится на грани срыва. Не случайно Роберт Кэмпбелл назвал всю затею с западно-сибирской нефтью и газом «отчаянной игрой». Ясно одно, что если западно-сибир­ские нефть и газ не решат проблемы топливной базы инду­стриализации, СССР окажется в критическом экономическом положении.

Лихорадочная индустриализация вызвала резкий экономи­ческий кризис. Сибирские леса, если не были вырублены, то были разграблены, реки отравлены, живая природа оказалась на грани уничтожения.

Провалилась и амбициозная программа урбанизации и не потому, что не удалось разрушить русскую деревню. Деревня была разрушена, но вместе с нею было подорвано сельское хозяйство. Несмотря на гигантские капвложения, значительная часть техники, направленной в деревню, быстро превратилась там в груды металлолома. Механизаторы на мощных трак­торах систематически уничтожали чувствительную пахотную землю. Исчезновение малых деревень и отсутствие дорог привело к тому, что огромные пахотные земли были забро­шены. Мелиорация обратилась массовой вырубкой лесов. Хи­мизация привела к уничтожению флоры и фауны. Отток сель­ского населения, социологические сдвиги, отчуждение труда в деревне привели к массовому падежу скота в самые сытные сезоны оттого, что некому было кормить скот. В 1979 г. сельскохозяйственное производство в Нечерноземье выросло лишь на 2% по сравнению с исходным 1974 г. Эффективность капвложений упала, стоимость сельскохозяйственной про­дукции резко возросла. Примером может служить Тульская область. Урожаи там снизились, навоз исчез. Кислых почв стало на 75 тыс. га больше. Выяснилось также, что крестьяне совсем не хотят жить в новых населенных пунктах городского типа. И это не удивительно. В Тульской области, как и во многих других местах строили, например, пятиэтажные дома без канализации!

Во многих областях Нечерноземья сельскохозяйственное производство упало ниже уровня 1975 г. Псковская область уже три года не выполняет планы закупок сельскохозяйствен­ной продукции. В Калининской области — 235 колхозов и сов­хозов не выполнили трехлетний план ни по одному виду продукции.

Более того массовая урбанизация сельского населения России не решила ключевую проблему индустриализации — нехватку трудовых ресурсов и не только не решила, а даже ее усугу­била. Во-первых приток трудовых ресурсов из сельских райо­нов России оказался недостаточным, а во-вторых, хаотичным и направленным не в те районы, где прежде всего нужны были трудовые ресурсы, ибо основные капиталовложения дела­лись в местах с низкой плотностью населения. Более того коренное русское население Сибири, где шла основная стройка, стало массами покидать ее. Началась депопуляция целых областей таких, как Магаданская или Камчатская. Русское ко­ренное население почти покинуло Якутию. Если раньше тру­довые ресурсы в стране в основном регулировались государ­ственными органами, то впоследствии миграции населения приняли хаотический характер. Если в 1951-1955 гг. оргнабор в стране охватывал примерно 2833 тыс. человек, то в 1966-1970 гг. всего 573 тыс. человек.

Вместо того, чтобы ехать на стройки Сибири, русское сель­ское население выбирало большие города центральной России или ее южные районы, а также направлялось в Прибалтику и Среднюю Азию, что совсем не предусматривалось планом.

Положение усугубляется еще и тем, что молодежь вообще выражает растущее нежелание работать в промышленности. Резко выразилась тенденция ухода в сферу обслуживания. Подавляющее большинство выпускников сельских средних школ намерено учиться, а не работать после окончания школы. Так уже в 1963 г. только 10% выпускников средних сельских школ Новосибирской области хотело работать после окончания школы, а в Ленинградской всего 3%.

Но в настоящее время трудовые ресурсы русского села веро­ятно можно считать почти исчерпанными.

В то же время мусульманские районы страны почти не дали трудовых ресурсов для индустриализации. Мусульманское на­селение никогда не было в массе склонно к промышленному труду, предпочитая сельское хозяйство и сферу обслуживания.

Большие капиталовложения были сделаны и в районах с мусульманским населением, но оказалось, что рабочую силу для этих строек приходилось вербовать в России или на Украине. Так, например, строительство Нурэкской ГЭС в Таджикистане вербовало шоферов, экскаваторщиков, плотни­ков, штукатуров в Красноярске, Перми, Новокузнецке, Усть-Илимске, Находке, на Украине и в Прибалтике (в двух послед­них районах видимо русских). На строительстве электрохими­ческого комбината в той же республике было только 34% местных рабочих кадров, причем не указывалось, кто они по национальности. Часть из них также могла быть русскими или украинцами.

Молодежь Средней Азии, в основном, оседала в сельском хозяйстве и не только женщины, но и мужчины. Отток сель­ского населения из Средней Азии составил к 1978 г. не более 5%. Но и городское население Средней Азии, по существу, не оторвалось от деревни, ибо 40% горожан в этом регионе также занимается сельским хозяйством. В Узбекистане только 5% узбеков хотело бы переехать в город из деревни, а из них только 2% планирует это в течение ближайших двух лет. Примерно то же происходит в европейской Татарии, населен­ной мусульманами.

Есть группа американских демографов — Льюис, Роулэнд, Клем, полагающих, что нет причин, почему со временем эконо­мические факторы не могут возобладать над общественными и культурными, и что в будущем советские мусульмане могут решить под их давлением мигрировать в Россию, как это, на­пример, делают турки и алжирцы, мигрируя в Европу. Однако, большинство других демографов и специалистов в области СССР, как Маррей Фешбах, Джереми Азраэл, по спра­ведливости, уверены в том, что шансы на эмиграцию мусуль­манского населения из Средней Азии в Россию нулевые. Само наличие у них больших семей — препятствие к этому, — за­мечает Азраэл. Указания Льюиса на то, что экономические факторы могут повлечь за собой такие миграции, не учитывают того, что существует сильный частный сектор, и что всегда можно прокормиться за его счет. Если же в России будут соз­даны особые стимулы для работы, то в первую очередь Сред­нюю Азию покинут европейцы. Уже сейчас этот регион начали покидать немцы, которых там проживает 1 млн человек. Там есть также плохо укорененные группы, как поляки (75 тыс.), крымские татары (250 тыс.), корейцы (170 тыс.). Среди русских же проживающих там, большое количество — это потомки ссыльных, которые при возникновении новой ситуации могут быстро покинуть Среднюю Азию.

Что же касается реальной возможности миграций в Средней Азии, то она возможна в двух направлениях: переселении му­сульман в Южный Казахстан и миграции казахов в Северный Казахстан.

Итак, нехватка рабочей силы оказалась одним из существен­ных тормозов индустриализации. Уже в 1970 г. советский со­циолог Николай Лапин говорил, что проблемой проблем инду­стриализации является недостаток рабочей силы. В 1976 г. Брежнев заявил: «потребность в рабочей силе у нас будет расти как в производственной, так и в непроизводственной сфере. А между тем действие демографических факторов, связано с отдаленными последствиями войны, приведет в 80-х гг. к рез­кому сокращению притока трудоспособного населения».

Но дело сейчас не в отдаленных последствиях войны, а в прямых последствиях политики индустриализации и урбани­зации. Возникает мощная положительная обратная связь между этими процессами и дальнейшим демографическим кри­зисом, преимущественно русского населения.

В самом деле дефицит трудовых ресурсов вынуждает власти отклонять один реальный источник возможного повышения рождаемости за счет сокращения использования женского труда. В принципе можно вложить средства, дабы получить быстрое повышение рождаемости путем повышения зарплаты мужчин и путем сильного экономического стимулирования рождаемости, однако, при этом существует грозная опасность того, что ряд отраслей промышленности, почти исключительно существующих благодаря женскому труду, остановятся. Власти также отказываются от введения запрета абортов (каждый год в СССР совершается 7,5 млн абортов), говоря, что запрет абор­тов увеличит рождаемость всего на один-два года, а потом даже снизит ее. Но Кон Десфос справедливо считает, что это лишь оправдание политики абортов, как сохранения женского труда в промышленности.

Стремительная индустриализация и урбанизация вызвали распад русской семьи, так что русское население СССР вышло на одно из первых мест в мире по числу разводов. Один из трех браков в СССР заканчивается менее, чем за три года. В 1950 г. было 0,4 разводов на 1000 населения, в 1960 — 1,3, а в 1970 — 2,6. Но большинство разводов даже не регистрируется. В Москве, например, 30% фактических разводов не было за­регистрировано. Холостяцкая жизнь в СССР становится все более привлекательной, и разведенные стороны стараются более не жениться. В 1970 г. один из четырех мужчин в во­зрасте 25-30 лет был неженат.

Уровень разводов в Москве в 2,5 раза выше среднего по стране, причем частота разводов возрастает с темпами урбанизации.

Наконец, урбанизация резко сократила рождаемость и умень­шила размер семьи. Уже сам процесс миграции русских моло­дых людей отрицательно влияет на увеличение размера семьи, ибо рождение ребенка откладывается. В среднем величина естественного прироста мигрантов в 3-4 раза ниже, чем у оседлого населения. Интересно, что в мусульманской Башки­рии только 15,5% башкирских семей соглашается уменьшить размер семьи при переезде в город по сравнению с 74,6% русских семей.

Урбанизация разрушила большую русскую крестьянскую семью. Еще в 1961 г. из 200 сельских семей Калининской обл. средний размер семьи был примерно 4,2 человека. В 1968 г. он составил в той же местности 3 человека. В 1978 г. годовой прирост населения РСФСР составил всего 1%, причем, главным образом, за счет нерусских автономных республик, как Коми, Карельской, Удмуртской, Марийской, Чувашской. Катастро­фический характер демографического состояния именно рус­ских виден, в частности, из следующих данных. В 1972 г. в РСФСР было 57,7% однодетных, 33,4% двухдетных и 6,3% трех­детных семей.

В результате удельный вес русского населения в общем на­селении СССР стал падать, а удельный вес мусульманского населения стал возрастать.

В 2000 г., как полагает Александр Беннигсен, в СССР будет около 100 млн мусульман и менее 200 млн русских. При этом в Средней Азии будет 65 млн, в Поволжье — 20 млн, а на Кавказе — 15 млн мусульман.

Рост мусульманского населения по сравнению с убыванием русского населения объясняется прежде всего фактором ре­лигии, а не этническими характеристиками, ибо имеются этни­ческие группы, в которых есть как ислам, так и христианство. Христианские группы не имеют в этих случаях таких же демо­графических характеристик как мусульмане. Не только инду­стриализация и урбанизация зашли в тупик. В тупике оказа­лась и политика интеграции.

История знает множество случаев, когда совершенное вла­дение господствующим языком и даже усвоение господствую­щей культуры отнюдь не означает ассимиляции. Наиболее ярким примером тому являются евреи во всех странах рассея­ния. Более того, самый радикальный национализм как вообще, так и ныне в СССР формируется прежде всего в кругах, усво­ивших господствующий язык. Существуют гораздо более мощ­ные барьеры, чем язык, разделяющие народы. Это истори­ческие традиции, характер заключаемых браков, многочислен­ные этнические различия и т. п. Даже полное забвение родного языка не ведет к ассимиляции.

Неудача политики интеграции видна прежде всего из ха­рактера заключаемых браков и национальной идентификации детей от смешанных браков. На первый взгляд процент сме­шанных браков возрастает. Так в 1959 г. он составлял 0,2% от всех семей, а в 1970 г. — 14%. Однако, происходит то, что академик Бромлей называет этнической консолидацией среди нескольких крупных этнических групп советского населения. При этом крупные этнические группы поглощают малые этно­нимы. Так когда-то обращенные в православие чуваши дей­ствительно легко ассимилируются русскими. 98% детей от сме­шанных браков между русскими и чувашами считают себя русскими. С русскими сливаются украинцы и белорусы на территории РСФСР, а также мордва и отдельные группы карел. Но при этом доля коренного населения во всех авто­номных республиках и округах РСФСР возрастает. Несла­вянские и неправославные народы (в прошлом) обнаруживают весьма слабые наклонности к интеграции. Так в Прибалтике смешанные браки, по существу, оставляют соотношение нацио­нальностей неизменным, ибо дети от смешанных браков де­лятся примерно на 50% по своей национальной идентификации на отцовскую или материнскую сторону. Но почти полностью иммунными против интеграции оказались мусульманские на­роды. Мусульмане строго соблюдают определенный образ жизни: большие семьи, ранние браки, строгую половую нрав­ственность, запрет регулирования рождаемости. Они не меняют места своего жительства. Можно сказать, что они отрицают городскую цивилизацию в принципе. Для них городской образ жизни в любых вопросах, а, в особенности, в брачно-семейных отношениях никогда не был, как замечает Г. Бондарская, «эталоном, к которому надо стремиться, как это имело и имеет место у населения, например, русской или украин­ской деревни» .

Согласно Александру Беннигсену в СССР имеется широко разветвленный скрытый ислам, который существенно влияет на мусульманский изоляционизм. Его никогда не удавалось инфильтрировать в отличие от всех других религиозных испо­веданий в СССР. У нелегального ислама тысячи молитвенных домов.

Мусульмане отрицательно относятся к смешанным бракам. В городах — т. е. в наиболее ассимилированной части узбек­ского населения 20% спрошенных узбеков ответили, что будут возражать против смешанных браков родственников, если только в этих семьях не будут соблюдаться... узбекские на­циональные обычаи. Но даже если такие браки имеются то, как например, в Туркмении 90% детей от смешанных браков считают себя туркменами. При этом в смешанных браках с русскими почти всегда выступает мужчина-мусульманин ибо по Корану смешанный брак допустим только для мужчин.

Исключительно важной группой для выяснения процессов интеграции у мусульман оказываются казанские татары. Эта маргинальная но многочисленная мусульманская группа про­живает в центральной России, и по ней можно судить о даль­них тенденциях интеграции мусульманского населения в целом. Оказывается, что и татары не обнаруживают ярко выражен­ных процессов, которые могли бы пообещать их интеграцию в обозримом будущем. Напротив, они сохраняют свои этнические характеристики и даже вытесняют русских как в деревне так и в городе. Численность татар с 1926 по 1969 г. в городах возросла в 6,1 раза, а русских в 3,6 раз. Удельный вес татар в городах возрос с 23,1 до 33,3%, а русских уменьшился с 73,1 до 60,9%. В целом удельный вес татар в республике вырос с 44,9% в 1926 г. до 49,1% в 1970 г., а удельный вес русских упал соответственно с 49,1 до 42,4%.

Удельный вес татар в селах вырос с 1926 г. по 1969 т. с 48 до 57%, а русских снизился с 40 до 32%.

Семья татар значительно устойчивее. Так 71% татар заявили, что удовлетворены семейной жизнью, а среди русских эта цифра составила всего 28%.

Итак, мы видим, что даже в Татарии, области маргинальной, находящейся в центре России, в сильном русском окружении, демографические процессы происходят в направлении усиле­ния и консолидации татар и вытеснения ими русских. Что же можно сказать о Средней Азии!

То же показывают этнические процессы в Западной Сибири, где проживает некоторое количество мусульман в преоблада­ющем немусульманском окружении. В 1970 г. здесь было 10,5 млн русских, составлявших 86,9% всего здешнего населния. Остальные национальности и народности представлены тата­рами — 268,6 тыс., казахами — 93,4 тыс., немцами — 395,2 тыс,, украинцами — 346 тыс. и т. д. Установлено, что в этом районе украинцы активно интегрируются русскими. У украинцев в 1970-1973 гг. процент смешанных браков составил — 82,8%. У немцев эта цифра ниже и составила — 34,0%, зато у татар она была всего 14,5%, а у казахов всего 3,7%, причем в основ­ном с татарами. При этом не все дети от смешанных браков между русскими и татарами объявляли себя русскими. В горо­дах эта цифра составила — 80%, а в целом по району — 77,5%.

Л. Фишер предложил индекс эндогамии (т. е. внутринацио­нальных браков) для советских народов, как показатель их этнического самосознания и получил следующие результаты:

киргизы — 95,4%

казахи — 93,6%

туркмены — 90,7%

азербайджанцы — 89,8%

узбеки — 86,2%

грузины — 80,2%

таджики — 77,3%

молдаване — 63,0%

белорусы — 39,0%

украинцы — 34,0%

Это показывает слабую интеграцию у неславянских и не­христианских народов, причем надо учесть, что часть смешан­ных браков у мусульманских народов осуществляется не с русскими, а с другими мусульманскими народами.

Интеграция не была осуществлена и в политической сфере. Ни партия, ни армия не были интегрированы в национальном отношении. Так в 1979 г. в ЦК КПСС было 82% славян. В Политбюро было два неславянина из 16, а в секретариате ЦК — никого. Среди кандидатов в члены Политбюро было 3 на 6.

Среди генералов, упомянутых в советской печати с 1940 по 1976 г. — 60% русских, 20% украинцев, 4% белорусов. Среди генералов — депутатов Верховного Совета СССР — 95% сла­вян (80% русских и 15% украинцев). Среди генералов — чле­нов ЦК КПСС в период 1952-1956 гг. — 97 славян из 101, при­чем 78 из них русские.

В результате явной неудачи интеграции уже в 1972 г. журнал Коммунист предупреждал, что «советский народ не является новым этническим образованием», а на 25 съезде партии в 1976 т. перестали говорить о слиянии наций, а только об их сближении.

IV. ВНУТРЕННИЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ

(Неудачи в реализации внутриполитической программы Pax Sovietica вызвали серьезные противоречия в самой советской политической системе между радикальными и консервативны­ми силами. С одной стороны надо было как-то остановить отри­цательные экономические и социальные процессы, вызванные этой программой. С другой стороны партийная бюрократия стала чувствовать, что почва уходит из-под ее нот, вследствие роста ВПК, который она уже не была в состоянии контроли­ровать. Среди партаппарата возникло опасение, что вся гран­диозная программа преобразования советското общества в ко­нечном счете обращается против его интересов. Именно по­этому партийная бюрократия решила предпринять какие-то меры, чтобы исправить положение в свою пользу, а вместе с тем избежать серьезного экономического кризиса. Было, по-видимому, решено резко сократить капстроительство.

Представители этих кругов стали говорить, что т. н. экстен­сивные методы экономического роста, требующие нового кап­строительства и привлечения новых трудовых ресурсов, себя исчерпали. Взамен предлагались т. н. интенсивные методы роста, осуществляемые за счет изыскания внутренних резервов на имеющихся уже производственных мощностях, а также за счет научно-технического прогресса.

Одним из главных объектов критики со стороны партаппа­рата явилось капстроительство в Сибири и на Дальнем Востоке. Как заметил Алан Крончер, политическое руководство стало упрямо сопротивляться планам ускоренного развития Сибири.

Была начата шумная кампания, дабы коммунисты на всех уровнях, начиная с первичных парторганизаций и кончая парторганизациями министерств всячески контролировали свои учреждения, т. е. ограничивали самостоятельные действия технократии. Словесной формулой в таких случаях являлось приписывание ведущей роли «рабочему классу», т. е. партии, ибо, согласно официальной идеологии, партия есть авангард ра­бочего класса. Говорилось, что в «условиях НТР ведущая роль рабочего класса не только не уменьшается, как это пытаются утверждать буржуазные идеологи и разного рода ревизионисты, напротив, рабочий класс в еще большей мере выступает, как решающая сила созидания нового общества».

По-видимому, на 24 съезде партии в 1971 г. произошло какое-то столкновение в этой области, поскольку утверждалось, что этот съезд «разбил попытки принизить роль рабочего класса (т. е. партии — М. А.) в обществе».

С другой стороны представители ВПК впервые открыто бро­сили вызов партийному руководству экономикой. Была впервые открыто сформулирована необходимость радикальных измене­ний советской общественной системы (разумеется, не в сторону политической демократизации). Военный экономист Т. Бульба на страницах военного журнала Коммунист вооруженных сил заявил, что система управления экономикой, сложившаяся в тридцатых годах, является уже лишь историческим пережит­ком. «Существующая у нас тогда система управления экономи­кой сложилась в основном в период, когда стала осуществлять­ся ускоренная индустриализация страны», — утверждает Бульба. Тогда, по его словам, пришлось усилить администра­тивные начала, «строго регламентировать, детализовать все стороны хозяйственной деятельности предприятий: централи­зовать сбыт выпускаемой продукции... К середине 60-х гг. в экономической жизни страны произошли огромные качествен­ные и количественные изменения. Стало очевидным, что при строгой регламентации деятельности предприятий, высокой степени детализации производственных заданий, спускаемых вышестоящими организациями уже невозможно без больших издержек и потерь учитывать из единого центра всю гамму спроса на продукцию. Возникло противоречие между возрос­шими масштабами производства и сложившимися методами хо­зяйствования. Перед обществом стала задача — расчистить путь, снять всякие преграды, мешающие полному простору действия экономических законов социализма, теснее увязать производство с потреблением».

Это заявление Бульбы содержит изрядную долю демагогии. То, чего желает технократия, это нечто обратное лозунгу «теснее увязать производство с потреблением», ибо старая си­стема хозяйствования оставалась единственным в советских условиях способом защиты потребителя. Если технократии удастся «расчистить путь» и «удалить всякие преграды», то производитель полностью будет диктовать свои условия по­требителю.

«Расчищение пути» — это вызов доминирующему положению партаппарата и дело не только в централизованном планиро­вании. Дело вообще в политическом контроле над экономикой, о чем Бульба вслух не говорит. За его требованиями стоит пре­кращение вмешательства партаппарата в дела экономики, пре­кращение кадрового контроля над назначениями в промышлен­ности и многое другое. Выполнение всех этих высказанных и невысказанных требований дало бы технократии огромную политическую независимость.

Представители технократии призывали также к широкому использованию принципа «демократического централизма», ко­торый, как утверждалось, является стержнем системы управле­ния хозяйством, ее становым хребтом. Далее ставился под вопрос сам принцип территориального управления, а именно, принцип контроля со стороны местных территориальных парт организаций. Поэтому появилась настойчивая тенденция вы­ходить за рамки территориальных разграничений при развитии промышленных районов, дабы сделать контроль со стороны местных парторганизаций практически невозможным.

Кристиан Дювель обратил внимание уже в 1974 г. на почти открытое столкновение между Брежневым и Косыгиным по вопросу экономической политики. 11 октября 1974 г. в речи в Кишиневе Брежнев заявил следующее: «Возьмем промышлен­ность. Она развивалась у нас, главным образом, за счет строи­тельства новых предприятий. Это позволило нам создать мощ­ный экономический потенциал, превратить нашу страну в первоклассную индустриальную державу. Разумеется, мы и впредь будем строить новые предприятия там, где это необхо­димо. Однако, главное состоит теперь в том, чтобы научиться по-настоящему эффективно, полностью использовать мощности каждого действующего предприятия, научиться брать и числом, и уменьем».

3 ноября, выступая во Фрунзе, Косыгин, совершивший за­метную эволюцию с середины 60-х гг., сделал противоположный акцент, а именно на «более полном использовании и быстрей­шем освоении новых производственных мощностей». Более того Косыгин прямо намекнул, что недостатки капстроитель­ства — это «не только экономический, но и социальный и поли­тический вопросы». Дювель заметил, что это был прямой намек на то, что именно вмешательство аппарата (политическое вме­шательство!) было препятствием на пути выполнения плана.

В течение того же 1974 г. изменились и официальные ло­зунги. Если в первомайских призывах говорилось о «быстрей­шем освоении новых капитальных вложений», то в ноябрьских лозунгах уже говорилось об их «лучшем использовании».

Атакам подверглось не только капстроительство. Сама НТР была взята под сомнение. Один из немногих промышленных администраторов, выступающих против НТР, бывший гене­ральный директор ленинградского станкостроительного объе­динения Г. Кулагин получил трибуну на страницах журнала Наш современник, тесно связанного с наиболее консервативны­ми кругами партаппарата. Он обвинил технократию в том, что она разоряет страну. «Наука, — заявил Кулагин, — вправе жить и развиваться за счет общества. Техника должна кормить общество, а не кормиться сама за его счет».

«Корень зла, — продолжал Кулагин, — заключается в том, что в послевоенные годы мы постепенно утратили четкие гра­ницы между фундаментальной наукой, прикладными исследо­ваниями и собственно техническими разработками... Техника, призванная давать сиюминутный эффект, будучи незаконно произведена в ранг науки, уходит из-под контроля экономики, обретает опасную независимость от производства и в результа­те часто работает на холостом ходу».

В 1976 г. Брежнев похвалялся тем, что если капвложения на производственное строительство выросли за 5 лет на одну треть, капвложения на техническое перевооружение существу­ющих предприятий выросли на 64%. Однако, эта похвала была несерьезной, ибо как далее будет показано, рост этот относится к крайне малым цифрам по сравнению с кап­строительством.

Итак, партаппарату уже не удалось изменить положение вещей. Тот же Дювель отмечал в 1977 г., что в стране воца­рилось определенное двоевластие между партией и государ­ственными органами, хотя партия, как таковая уже не была единой в этом вопросе. В ее среде, как мы увидим, уже суще­ствовало сильное лобби ВПК.

Чтобы остановить дальнейший рост ВПК, партаппарат стал искать соглашения с США по ограничению стратегических во­оружений, дававшего предлог для сокращения роста ВПК.

Как только были подписаны соглашения ОСВ-2 в Вене, в 1979 г., которые давали, наконец, желанный предлог для рез­кого сокращения капстроительства, ряд органов печати (но отнюдь не все!) стали вновь призывать к прекращению экстен­сивных методов роста и к переходу на интенсивные. Так, в передовице Советской России, которая явно отражает интересы консервативной, бюрократической части партаппарата, гово­рилось, что «на первый план выдвинулись задачи максималь­ного использования уже созданного мощного производитель­ного потенциала на основе преимущественно интенсивных ме­тодов роста». Правда, позиция которой постоянно колебалась, пообещала пересмотреть инвестиционную политику. Один из ведущих советских экономистов академик Тигран Хачатуров заявил, что единственным путем дальнейшего промышленного роста будут интенсивные методы роста на существующих уже производственных мощностях. Но в его статье было и новое. Список новых строек, — сказал Хачатуров, — будет резко сокращен.

Первейшим объектом атаки оказалась, как и прежде, Запад­ная Сибирь. Советская Россия опубликовала статью из Тюмени, где говорилось, что там на нефтепромыслах сложилась тре­вожная обстановка. Не попадала ли Западная Сибирь в спи­сок сокращаемых строек, о которых говорил Хачатуров? Го­раздо более важным симптомом наступления на ВПК оказа­лась новая тенденция Советской России игнорировать военно­технические праздники. Если раньше эта газета не шла дальше того, чтобы на день авиации дать статью зам. министра граж­данской авиации, вместо статьи одного из командующих совет­скими ВВС, а в день артиллерии и ракетных войск ограничи­ваться статьями представителей артиллерии сухопутных войск, а не стратегических ракетных войск, то начиная с лета 1979 г., сразу после Вены, Советская Россия впервые в истории совет­ских центральных газет ограничилась в день военно-морского флота (29 июля), в день авиации (19 августа) и в день танкиста (9 сентября) одними фотографиями без статей представителей соответствующих родов войск. Это был серьезный полити­ческий вызов ВПК.

Более того в день авиации эта газета опубликовала простран­ную передовицу, подписанную поэтом Робертом Рождествен­ским, звучащую на редкость двусмысленно. Статья была по­строена так, что если в нее подставить слова «советский» вместо «западный» и т. п., то она точно отражала внутрисоветское по­ложение. В статье также использовались чисто внутренние аргументы, никогда не используемые на Западе.

«Речь идет, — сказал Рождественский, — о руководителях и владельцах западного ВПК. Людей убеждают в том, что разработка новых вооружений является неотъемлемой частью прогресса» (В США такого аргумента быть не может. Он суще­ствует только в СССР за закрытыми дверьми — М. А.). Не надо воевать, говорят некоторые зарубежные теоретики (?!), но разве нельзя вооружаться, не воюя? Что же теоретически «воору­жаться, не воюя, наверное можно. А вот практически нет. Нет, такой «путь прогресса» не подходит для людей земли! Грань, по которой человечеству предлагают «балансировать», уже сейчас еле видна, а с годами она исчезнет начисто!» Внутрен­ний характер аргументации этой статьи не оставляет сомнения. «Путь прогресса» — это советская НТР в рамках ВПК.[1]

Однако, попытки ограничить ВПК встретили сильное сопро­тивление. 6 ноября Андрей Кириленко, который, по-видимому, является главным лоббистом ВПК в партии, в своей речи в Кремлевском дворце призывал к дальнейшему промышленно­му стратегическому росту и, особенно, к наращиванию мощ­ностей топливно-энергетического комплекса в Западной Сибири. Он ни слова не сказал об интенсивных методах ростa. Его речь показала, что чаша весов вновь качнулась в сторону ВПК.

Правда вновь изменила свою позицию и опубликовала пере­довицу, где повторялись основные положения речи Кириленко в области экономики. Орган Министерства обороны Красная звезда пошла еще дальше. Она потребовала «динамичного подъема экономического потенциала», говорила о «новых круп­ных мерах, направленных на дальнейшее укрепление матери­ально-технической базы коммунизма». Она делала упор на развитии добычи топлива, развитии атомной энергетики, гидро­энергетики, машиностроения. И здесь также не говорилось об интенсивном росте.

С другой стороны консервативная Советская Россия утвер­ждала, что «партией определен долгосрочный курс на повы­шение эффективности производства, использование интенсив­ных, качественных факторов экономического роста». В явно критической статье о БАМе эта газета отмечала, что «реализа­ция программы хозяйственного освоения БАМа потребует в 3-4 раза больше средств, чем строительство самой магистрали». В этом можно заметить еще один выпад против эконо­мической политики, требовавшей огромных средств на освоение безлюдных районов. Газета отмечала, что для реализации таких затрат нужен научный подход, а не стихийные меры, что, по существу, означало требование прекратить немедленное удовле­творение бюджетных запросов на индустриализацию. Совет­ская Россия призывала также к строгому сочетанию отрасле­вых и территориальных производственных аспектов, т.е. фак­тически к учету требований местного партаппарата.

В статье из Якутии говорилось, что там имеет место распы­ление капвложений. «Миллиардные капвложения, — говори­лось там уж слишком обобщающе, — как таковые сами по себе не могли автоматически превратиться в волшебную па­лочку». «Срыв за срывом. Масса неграмотных решений. Колос­сальные издержки», — вот какова характеристика экономи­ческой деятельности, против которой выступает Советская Россия.

Тем временем в середине ноября маятник политической борьбы снова качнулся. Во-первых, было опубликовано важное постановление ЦК и СМ СССР, которое меняло тип строитель­ства для сельских районов. Вместо ранее планировавшихся и строившихся уже пятиэтажных домов (в деревнях!) было решено начать выпуск панелей для индивидуальных деревян­ных домов. Это означало попытку закрепления трудовых ре­сурсов в селе. В подтверждение этого Советская Россия опубли­ковала вызывающую статью Ивана Васильева против поли­тики урбанизации. Состоялось заседание планово-бюджетной комиссии Верховного Совета РСФСР, посвященное трудовым ресурсам. Комиссия решила, что до сих есть широкие резервы трудовых ресурсов в самой промышленности. Говорилось так­же, что до сих в промышленности широко применяется ручной труд, и что в Сибири и на Дальнем Востоке нет жилищного строительства. Смысл этих заявлений и решений был в том, что нечего требовать дальнейшие трудовые ресурсы тем, кто не строя жилье в местах новой промышленности, зовет туда рабочих. Советская Россия опубликовала также заметку из Тюмени о том, что там из рук вон плохо поставлено жилищное строительство. Одновременно газета затеяла смотр механи­зации дабы показать, что в промышленности до сих пор ши­роко используется ручной труд.

19 ноября является советским календарным праздником. Ныне он называется «День ракетных войск и артиллерии», сменив первоначальное название — «День артиллерии». По советским правилам такие праздники комментируются всей со­ветской прессой. В самом деле «Правда» опубликовала интервью с командующим стратегическими ракетными войсками генера­лом армии Толубко. Статьи, подписанные его заместителями и другими военными, опубликовали все советские газеты.

Советская Россия не опубликовала ничего! Такой открытый вызов не мог бы раньше иметь место в ССОР, поскольку он рассматривался бы как величайшее политическое преступле­ние. Это был открытым вызов ВПК. 27 ноября открылся оче­редной пленум ЦК. В день его открытия «Правда», очередной раз поменявшая свою позицию, публикует передовицу, где го­ворится что кроме повышения эффективности производства «нет иного пути прогресса экономики и роста народного благо­состояния». «Речь идет, —говорилось далее, — о более активном переводе всего общественного производства на рельсы интенсивного развития улучшения конечных результатов, ускорения темпов НТР». Стало быть, единственным путем экономического роста является интенсивный рост «Непрерывно наращиваются производственные фонды, вовлекаются новые и новые трудовые ресурсы. А вот ко­нечный результат, — обвинял Брежнев, — мы получаем мень­ший, чем должны были бы... Отсюда диспропорции, дефи­циты, недостатки». Брежнев резко обрушился на капстроитель­ство. Ежегодно, — сказал Брежнев, — сюда идет более одной пятой национального дохода. Строим мы много. Вместе с тем, положение дел в капитальном строительстве удовлетворить нас не может. Сроки строительства часто затягиваются. Неза­вершенное строительство значительно превысило нормативы... Здесь допускаются не только ошибки, местничество, но и слу­чаи явного самоуправства. ЦК располагает некоторыми кон­кретными фактами и даст поручение их расследовать…».

Это есть не что иное как прямая угроза, хотя мы не знаем полного текста речи Брежнева.

О результатах пленума можно судить по партсовещаниям после съезда. Романов рапортовал, что в Ленинградской области на треть сокращено количество одновременно сооружаемых объектов и почти вдвое начинаемых вновь. Правда опубли­ковала редакционную статью, где говорилось, что «партия исхо­дит из того, что обществу совсем не безразлично, какой ценой будут удовлетворены его потребности, какие ресурсы и время будут при этом затрачены. Есть привычка, «своего рода тра­диция», уделять больше внимания наращиванию объемов про­изводства, нежели качеству продукции».

Петр Федосеев заявил, что экстенсивный экономический рост исчерпал себя. Отныне, — пообещал он, — будет осуществлять­ся только интенсивный рост. По Федосееву советская экономика находится в крайне тяжелом состоянии и все это из-за неверной политики капвложений. Он прямо напал на концепцию НТР, со­гласно которой научно-технический прогресс должен опреде­ляться его внутренней логикой. Он призвал также к эффектив­ному контролю капстроительства со стороны местных властей (т. е. территориальных обкомов). Однако, многие толковали но­ябрьский пленум иначе. Так, член ЦК Л. Бородин заявил, что «центр всех усилий согласно ноябрьскому пленуму — мобилиза­ция трудящихся на выполнение заданий пятилетки». Ни слова об интенсивном росте, ни слова о недостатках капстроительства.

Есть много оснований полагать, что последовавшее вскоре вторжение в Афганистан было сознательно спровоцировано ВПК, который противился соглашению ОСВ-2 и планам сокра­щения стратегического капстроительства и дальнейшего вооружения. В самом деле это вторжение вновь изменило со­отношение сил и естественно усилило позиции ВПК. Как про­явление этого усиления в ЦК было проведено разрекламиро­ванное совещание по капстроителаьству, проведенное Кириленко. Это совещание было как бы реваншем за ноябрьский пленум.

В конце января советские руководители начали очевидную серию обязательных предвыборных речей, рассмотрение кото­рых дает возможность определить отношение того или иного руководителя к основным проблемам СССР. Больше всех кри­тиковал существующую политику капстроительства Михаил Соломенцев, председатель Совета Министров РСФСР и канди­дат в члены Политбюро. Призывали искать внутренние ре­зервы для дальнейшего экономического роста также Черненко, Щербицкий, Русаков, Алиев, Капитонов.

B то же время Кириленко и Суслов[2] делали ударение на «необходимости крепить экономическую и оборонную мощь СССР», что в СССР является обычной формулой запроса новых бюджетов.

Одна из самых радикальных речей принадлежала первому секретарю ЦК Казахстана Динмухамеду Кунаеву. Он потре­бовал дальнейшего роста масштабов производства, реализации большой программы строительства, ввода новых крупных мощностей в каждой отрасли экономики.

Покойный Петр Машеров, первый секретарь ЦК Белоруссии потребовал, чтобы наука стала доминирующей силой на про­изводстве, т.е. призвал к усилению позиции технократии.

Анализ этих выступлений показывает, что ВПК и его пар­тийное лобби взяли верх и отразили попытки подорвать их позиции. Интересно, что Советская Россия в первые дни после Афганистана вновь попыталась косвенно критиковать ВПК. «Опыт минувшего десятилетия, — говорилось в передовице газеты, — вновь подтверждает фальшь позиции тех буржуаз­ных экономистов (?!), которые пытаются создать впечатление, будто гонка вооружений стимулирует развитие всей экономи­ки и научно-технического прогресса». Это опять-таки аргу­мент, не применяемый на Западе.

Но это было одним из последних выступлений Советской России такого рода. Вскоре она перестала критиковать ВПК прямо или косвенно.

Итак, Брежневу и поддерживающей его части бюрократии не удалось сделать что-либо для выполнения своей широко­вещательной программы сокращения капстроительства и пере­хода на интенсивные методы роста. В 1980 г. планировалось освоить 119 млрд. рублей новых капвложений, в то время как капвложения на техническое перевооружение составляли все­го 18,1 млрд. рублей

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В результате в роли партии, как управляющей силы, про­изошла существенная эрозия. Очень точное наблюдение сдела­ла израильский советолог Илана Касс. По ее мнению, монисти­ческая модель, рассматривающая партию, как источник всей власти в СССР, должна быть заменена новой структурной моделью, включающей в себя возникающий полицентризм. Даже внешняя политика, как утверждает Илана Касс, не является более монополией партии и ее лидеров.