В постели со Снежной Королевой

— Ого, рояль! — произнес он весело. — И какой… Старинный, да?

— «Шредер», — коротко ответила Алена.

— Ну, я в этом не разбираюсь… Это вы играете, да?

— Я.

Он оглядел комнату, вздохнул, потом подошел к окну.

— Да, я и забыл, что тут все как на ладони… Не удивляюсь, что вы меня так спокойно впустили.

— Это точно… — Она, сложив руки на груди, встала рядом. За окном продолжал медленно падать снег. — Дивный вид.

— Дивный… — медленно повторил он. — У меня было два варианта — или вид из окна, или квартира в центре.

— А, вы в центр перебрались! — понимающе воскликнула Алена. — Конечно, в центре удобней жить… Я вот на дорогу столько времени трачу! Кстати, а как вы вошли в подъезд?

— У меня ключи, — просто ответил он. — Но вы не бойтесь — только от подъезда ключи…

— Я не боюсь.

Они замолчали, дружно глядя в окно, словно не было ничего интереснее снегопада.

— Так вот, сюда я приезжаю отдохнуть, по старой привычке, — спохватившись, продолжил Роман. — Других мест я не знаю. Дача есть, но до нее далеко добираться, да и вообще, не люблю я дачу…

Он снова замолчал, и Алена поняла — сейчас начнет прощаться. Им больше не о чем было говорить, да и сама ситуация была настолько странной, непонятной, что невольно тяготила их обоих.

— Хотите, я вам сыграю? — неожиданно предложила она.

— На рояле? — Он повернулся к ней.

— Да. Если вы, конечно, не торопитесь.

— Я никуда не тороплюсь! — В его голосе мелькнуло удивление, интерес, даже — радость (если, конечно, Алена правильно его понимала). — Я с удовольствием вас послушаю.

Это была ее стихия — сев за рояль, Алена моментально успокоилась, стала самой собой.

— Шопен. Скерцо, — тоном ведущей произнесла она. Пальцы коснулись клавиш — призывно и ярко прозвучали два аккорда вступления. Алену учили — чтобы достичь подобного эффекта, пальцы должны заранее над клавишами принять позицию этих аккордов… Теперь надо нажать педаль. Мрачное рокотание басов переходило в стремительное движение вверх. Следующий нисходящий каскад восьмых исполнила подчеркнуто ритмично. Сделала короткую паузу. И начала следующую часть скерцо — мечтательную, грустную, которая исполнялась певучим легато, отчего широкий диапазон звучания создавал впечатление пространства, воздуха…

Селетин, стоявший спиной к окну, удивленно смотрел на Алену.

«Надеюсь, господин исполнительный директор выдержит испытание классикой!..» — мелькнула насмешливая мысль.

Селетин выдержал, даже более того — удивление его постепенно перешло уже в изумление, смешанное с восхищением.

— Браво! — произнес он, когда последние ноты шопеновского скерцо растаяли в прозрачном зимнем свете. — Не ожидал…

— Благодарю, — церемонно поклонилась Алена.

— Послушайте, Алена… Вы же профессионал, да? Я угадал?

— Ага! — засмеялась она. — Раньше выступала с концертами.

— Но почему — «раньше»? А сейчас?

— Сейчас я работаю в ресторане, тапером. Развлекаю пьяную публику, как говорит моя подруга… С исполнительской деятельностью я покончила.

— Почему?

— Потому что… Вам это действительно интересно, Рома?

— Да, мне интересно. По-моему, вы талант.

— Вы разбираетесь в музыке? — быстро спросила она.

— Нет. Но такие вещи чувствуются, разве вы не согласны?

— Может быть, — пожала она плечами. — Впрочем, мне все и всегда говорили, что я талант. Только мне этого мало.

— Мало? — усмехнулся он. — Можно?

— Да, пожалуйста…

Селетин сел на диван, и Алена на вертящемся стульчике повернулась к нему. Судя по всему, в ближайшие несколько минут господин Селетин уходить не собирался — этот разговор, достаточно пустой, увлек его.

— Талантов много, Рома.

— Но это не повод уходить в таперы!

— Нет, повод! — засмеялась она. — Если я не могу быть лучшей, то пусть тогда буду никем. Я слишком люблю музыку…

— Ну так старайтесь, занимайтесь больше! — нетерпеливо воскликнул он. — В чем проблема-то?

— Что толку стараться? — пренебрежительно отмахнулась Алена. — С точки зрения техники ко мне претензий быть не может! Но по содержанию… Мне кажется, во мне словно какой-то огонь погас. И потом, надоело ездить с концертами по всей стране. Двадцать пять выступлений в месяц — был у меня такой период в жизни… Музыка вся выветрилась, стала пустой, формальной — хотя, повторяю, с профессиональной точки зрения техника у меня на высоте.

— Все, я понял, — быстро сказал Селетин. — Творческий кризис. Со мной случалось нечто подобное. А потом прошло…

— Много ли творчества в вашем этом «Стройтех…» ну, и так далее? — насмешливо спросила Алена.

— Очень много! Послушайте, не будет ли наглостью, если я попрошу у вас чая?..

— Нет, конечно.

Они перешли на кухню, и там разговор плавно продолжился.

— Вообще я закончил инженерно-строительный институт…

— О-о!.. — Алена сморщила нос, показывая, насколько это далеко от нее, непонятно и сложно.

— Да, чисто мужская специальность! — засмеялся Роман. — Потом работал инженером в тресте. Потом стал начальником участка. Был прорабом. Ну, а далее меня пригласили в мою контору на должность исполнительного директора. Творчества — хоть отбавляй!

Алена тоже засмеялась.

— Я шучу, конечно… Все то, что я делаю, бесконечно далеко от искусства. Вот вы меня восхищаете, — серьезно произнес он.

— Я?

— Да, вы! Я обычные дома строю, а вы…

— А я по клавишам стучу.

— Нет, все гораздо сложнее! — с азартом произнес Аленин гость. — Ведь музыка — это что такое? Ее ведь даже пощупать нельзя!

— Музыкальное произведение живет во времени, — важно, подражая учительскому тону, произнесла Алена. — Каждая прозвучавшая нота акустически безвозвратно исчезает, но в слуховой и эмоциональной памяти она продолжает жить…

— Вот именно! Да, можно еще чаю?..

— Конечно. Печенья?

— И печенья! И вообще, давайте на «ты»?

— Давайте на «ты», — милосердно согласилась Алена. Роман Аркадьевич Селетин вдруг показался ей давним знакомым, заглянувшим на огонек.

— Я вам… то есть я тебе, Алена, кажусь странным, да? — спросил он, вытягивая печенье из бумажного пакета.

— Не особенно, — честно ответила она. — Ты захотел снова взглянуть на то место, где жил когда-то, и ты это сделал. А ведь сколько людей ограничивают себя в подобных желаниях — только из-за боязни показаться окружающим странными!

— Но не все бы пустили незнакомого человека в дом, — возразил Селетин.

— Ты не похож на преступника! — сказала Алена. — Мне кажется, я немного разбираюсь в людях… И вообще, под Новый год что-то происходит с людьми, они становятся мягче. Снисходительней… Но я не люблю зиму.

— Почему?

— Так мало солнца… Я люблю лето.

— Я тоже люблю лето. Лето без дождя…

— А я и дождь люблю! Ночью, когда идет дождь, мне снятся какие-то невероятно правдоподобные сны, — призналась Алена. — Однажды мне приснилось, будто исчезли все люди на земле и я осталась одна. Я проснулась под утро и выглянула в окно — никого. Ни звуков, ни шорохов, какие обычно бывают в доме… И такая на меня тоска напала — ты не можешь себе представить! А потом увидела старуху с таксой — они в соседнем подъезде живут. Старуха выгуливала таксу… И поняла, что жизнь на земле еще осталась!

— Забавно, — усмехнулся Селетин. Потом помолчал, точно не решаясь — сказать или нет, а потом все-таки признался: — А вот мне в последнее время снится один и тот же сон.

— Какой? — с любопытством спросила Алена.

— Тоже невероятно правдоподобный. Мне снится кладбище… К чему бы это?

Алена с удивлением посмотрела на него. Селетин улыбнулся — но совсем невесело.

— Я не умею толковать сны, — покачала головой Алена. — Скорее всего это обычный кошмар. Людям снятся кошмары — когда они устают, когда у них неприятности, когда едят на ночь лишнее…

— Я не ем на ночь! Ладно, не будем об этом… Лучше скажи: что тебе больше всего нравится играть? — встряхнулся, распрямился гость.

— То есть какой композитор мне нравится?.. Я Моцарта люблю — он такой веселый, такой легкий… — призналась она и невольно пробежала пальцами по столу — как по клавишам. — Я его практически всего знаю — что-то лучше, что-то хуже… А вот Прокофьева совсем не могу играть, не могу найти нужного соответствия в характере звука, который заключен в нотах. Скрябин для меня тоже сложен — сколько я ни пыталась разучить его Пятую сонату, у меня ничего не вышло. Кому-то из исполнителей, по-моему, Рихтеру, — не давался Рахманинов, он говорил, что Рахманинов настолько громаден психологически, что он не в состоянии к нему подступиться! Есть нечто неуловимое, непостижимое, что прячется между нот, — может быть, душа музыки?..

— Может быть… Но я тебе говорил — я совершенно ничего не понимаю в ней. Я дикий в этом плане. Как-то пошел на оперу и заснул. Балет… — Роман вдруг поморщился. — Но вот то, как играла ты, мне очень понравилось. Я, знаешь ли, даже еще послушал бы!

— Вот спасибо… — насмешливо сказала Алена. — Ты очень любезен.

— Я серьезно!

— Ладно, пошли, я тебе одну вещичку из Малера сыграю — она коротенькая, тебя не утомит. Дивная мелодия — как будто солнце встает…

Они снова вернулись в комнату. Алена сыграла Селетину эту самую «дивную мелодию». После Селетин сказал, что она себя губит в ресторане и что ей непременно нужно снова выступать с концертами. Потом Алена потребовала, чтобы он в свою очередь объяснил, как строят дома. Селетин объяснил — Алене показалось очень интересным, правда, большую часть его повествования она не поняла…

— Нет, ты мне все-таки расскажи свой сон! — неожиданно попросила она. — Тот, про кладбище…

— Зачем сейчас о мрачном?..

— Нет, ты расскажи! Я люблю все страшное… Фильмы ужасов люблю — чтобы, знаешь, испугаться до смерти! И вообще, сны надо рассказывать — таким образом избавляешься от них.

— Хорошо, — подумав, согласился Селетин. — Представь себе старое-старое кладбище, на котором уже давно никого не хоронят. Кованая ограда, узкая калитка, церковь у входа… Некоторое время идешь по главной аллее, среди лип, пока слева не увидишь каменного ангела с крестом — ангел оплакивает какого-то купца, почившего в незабвенном тысяча девятьсот тринадцатом году. Рядом, словно в насмешку — могилка революционера, скромная такая, со звездой. А вот за ней — желтый склеп с ржавой дверью…

— Страшно как! — тихо засмеялась Алена, прижав ладони к щекам. — Ну, а дальше?

— Это все.

— Как, и это весь твой сон?

— Да.

Алена озадаченно свела брови.

— Погоди, это что ж получается… Ты заходишь в калитку, потом идешь по аллее — топ-топ-топ! — и оказываешься возле какого-то старинного склепа?

— Именно так, — спокойно сказал Селетин.

— Действительно, жуть! — пробормотала она. — Чем-то мой сон напоминает. В нем тоже все как-то чересчур реально было… Ну, а кто в том склепе или что — ты знаешь?

— Нет, — не сразу ответил гость.

— Тогда все ясно — каждый раз во сне ты пытаешься разгадать какую-то тайну.

— Что?

— Я тебя уверяю! — возбужденно воскликнула Алена. — Я, конечно, не психоаналитик, Фрейда не читала, и вообще… Но это же так просто — ты во сне пытаешься разгадать какую-то тайну, которая мучает тебя наяву!

— Может быть… — пробормотал Селетин. В этот момент у него зазвонил сотовый. — Извини. Алло? — Он замолчал, слушая. — Нет, по срокам мы успеваем… Когда? Михаил Федорович, я в курсе, что праздники десять дней! Мы сейчас электрику делаем… Вы мне лучше скажите: насколько закрыта процентовка?..

Алена отвернулась — ей вдруг стало неловко. За окнами медленно темнело. Она встала, зажгла свет.