Балтийская трагедия: Агония

Инженер Баранов доложил Жаворонкову и Коккинаки, что из базирующихся самолётов в Когуле только две машины, исходя из состоянии их моторов, могут взять на внешнюю подвеску по тонной или две полутонных фугасных авиабомбы. Да и то с риском из-за недостаточной длины взлетной полосы и отсутствия на ней твердого покрытия. Машины эти — капитана Гречишникова и старшего лейтенанта Богачёва...

В этот момент зазвонил телефон. Дежурный сообщил, что по докладу постов ВНОС к острову приближаются бомбардировщики противника. В кромешной темноте им помогают ориентироваться эстонские партизаны, освещая из леса аэродром красными ракетами.

Загрохотали зенитки. Бункер вздрогнул от взрыва первых авиабомб.

02:45

Фрегаттен-капитан Гельмут Брилль шептал лютеранскую молитву. Его минно-заградительная группа «Кобра », состоявшая из трёх вспомогательных заградителей «Кобра», «Кайзер» и «Княгиня Луиза», ставила очередную минную банку на траверзе мыса Юминда-Нина. Заградители, переоборудованные из старых каботажных грузовых судов, грузно раскачивало разгулявшейся под порывами северо-восточного ветра волной.

Гельмут Брилль хорошо знал эти воды. Ему приходилось ставить мины и тралить их ещё в первую мировую войну. Он участвовал в минно-тральных операциях в Рижском заливе, в устье Финского залива и при захвате Моонзундского архипелага кайзеровским флотом в 1917 году. После войны он ушёл из распущенного Кайзеровского флота, дослужившись до чина корветтен-капитана, и некоторое время плавал на рыболовных судах, а затем — в лоцманской службе Эмденского порта. Он уже подумывал, скопив немного денег, уйти, если не на покой, то по крайней мере на берег, когда грянула Вторая мировая война. Брилль был вызван из запаса, повышен в чине и направлен в знакомые ему воды снова, как и в прошлую войну, ставить мины.

Всего на Балтийском театре военных действий командование группой ВМС «Ост» развернуло три миннозаградительные группы: «Кобра», «Норд» (минзаги «Танненберг», «Бруммер», «Гезенштадт» и «Данциг») и «Пройссен» (минзаги «Пройссен», «Грилле», «Скагеррак » и «Версаль»). Для обеспечения действий минных заградителей им приданы две флотилии торпедных катеров (2-я и 3-я) и две флотилии тральщиков (2-я и 5-я).

Тайно сосредоточившись в финских портах (никто не обратил внимание на старых каботажников, чапающих по Балтике) три группы вспомогательных заградителей, взаимодействуя друг с другом и с двумя финскими заградителями «Риилахти» и «Рвотсинбалми», начали минные постановки за четыре дня до официального начала войны.

За три ночи с 18 на 19, с 19 на 20 и с 20 на 21 июня заградители «Пройссен», «Грилле», «Скагеррак» и «Версаль» под общим командованием капитана 1-го ранга Бентлаге выставили между Мемелем и островом Эланд 1500 якорных мин и 1800 минных защитников. Это обширное заграждение получило кодовое наименование «Варбург I-III».

В ночь с 21 на 22 июня начались минные постановки в оперативном тылу советского фронта. 2-я флотилия торпедных катеров под командованием корветтен-капитана Петерсена выставила 12 мин (заграждение «Кобург») на выходе из Соэлозунда и 12 мин — на выходе из Муховэйна (заграждение «Гота»).

В ту же ночь 3-я флотилия торпедных катеров под командованием капитан-лейтенанта Кемнаде выставила 12 мин в районе Либавы (заграждение «Эрфурт») и 12 мин в районе Миндавы (заграждение «Эйзенах»).

В то же время 5-я флотилия тральщиков под командованием капитан-лейтенанта Добберштейна поставила знаменитое заграждение «Веймар» на выходе из Ирбенского пролива.

В ночь с 22 на 23 июня 3-я флотилия торпедных катеров поставила ещё 18 мин в Ирбенском проливе, на которые лихой Иван Святов — начальник штаба ОЛС КБФ — и направил в то же утро свой отряд во главе с крейсером «Максим Горький», превысив даже рассчитанную немцами эффективность своих минных заграждений.

Пока 3-я флотилия минировала Ирбенский пролив, 2-я флотилия торпедных катеров выставила 36 мин у мыса Тахкуна.

В ночь с 24 на 25 июня 3-я флотилия торпедных катеров капитан-лейтенанта Кемнаде поставила ещё 18 мин в Ирбенском проливе, а на следующую ночь минный заградитель «Бруммер» из группы «Норд» под командованием капитан-лейтенанта Тобиаса выставил в Моонзунде 100 якорных мин и 50 минных защитников. Действующие севернее финские минзаги поставили у Кипинолы заграждение «Ф-8» из 200 мин.

В ночь с 26 на 27 июня заградители «Бруммер», «Танненберг», «Гезенштадт» и «Данциг», действуя под прикрытием четырёх торпедных катеров 3-й флотилии, выставили минное заграждение «Апольда» из 500 мин и 700 минных защитников в глубоком тылу советского флота на траверзе мыса Юминда-Нина. Сменившая их группа «Кобра» добавила к этому заграждению ещё 400 мин (заграждение «Корбетта»).

Несмотря на разгар белых ночей, никто не мешал действиям минных заградителей, с которых за все это время ни разу не увидели ни одного советского корабля. Это было странно и суеверные кайзеровские минеры шептали лютеранские молитвы, благодаря Господа за чудо.

Между тем, чудеса продолжались. В начале июля минзаг «Бруммер», 5-я флотилия тральщиков и три флотилии торпедных катеров (на Балтику была переброшена ещё одна флотилия торпедных катеров — 1-я) выставили в проливе Соэлозунд и у мыса Тахкуна ещё 196 мин и 130 минных защитников.

В середине июля (11-го, 13-го и 20-го) 5-я флотилия тральщиков осуществила три минных постановки в глубоком оперативном тылу противника, выставив ещё 90 мин на траверзе мыса Юминда. Никакого противодействия флотилия не встретила. Это уже вызывало почти мистическое удивление. Ежедневно на этих минах подрывались и гибли боевые корабли и транспортные суда советского флота, но противник, имеющий подавляющее превосходство в надводных кораблях, не предпринимал решительно никаких действий, чтобы сорвать или хотя бы помешать активным минно-заградительным операциям кригсмарине в собственном тылу.

Начиная с 8 августа немецкое командование с учетом обстановки, сложившейся под Таллинном и на Ленинградском направлении, ежедневно ожидало, что советский флот предпримет какие-либо активные действия, чтобы не похоронить себя на таллиннских рейдах. Альтернатив было мало. Предполагалось, что находящиеся в Таллинне корабли с частью гарнизона предпримут попытку прорваться в Кронштадт. А это, принимая во внимание вероятность падения Ленинграда в самом ближайшем будущем, означало, что флот из одной мышеловки переходит в другую и при любом раскладе либо погибнет, либо попадет в руки стремительно наступающего вермахта, либо, в самом худшем случае, окажется запертым в Кронштадте, оставив море в распоряжении немцев на всё время военных действий.

В штабе группы ВМС «Ост» существовало мнение, что командование советским флотом прекрасно отдаёт себе отчет в том, что путь из Таллинна в Кронштадт является не более, чем переход из одного капкана в другой. А потому красное командование будет искать какие-то другие пути спасения. «Другим путем» мог быть только уход в нейтральную Швецию. Хотя подобный вариант считался маловероятным, его приходилось учитывать. На случай, если подобное произойдёт, предполагалось сформировать оперативную группу кораблей в составе линкора «Тирпиц» и нескольких крейсеров с тем, чтобы перехватить в море и уничтожить советские корабли, прежде чем они получат возможность интернироваться в Швеции. Почему именно в Швеции? Потому что больше просто негде!

Пока же всё говорило за то, что русские будут прорываться в Кронштадт. И прежде всего концентрация в водах в районе Таллинна и архипелага большого количества транспортов, о чём ежедневно сообщала разведка. 25 августа разведка группы ВМС «Ост» доложила командованию, что эвакуация флота и гарнизона Таллинна должна начаться в пределах 48 часов. Судя по всему, боевые корабли во главе с крейсером «Киров», ведя за собой огромные транспортные конвои (не менее 70 судов различного водоизмещения), пойдут на прорыв так называемым «центральным фарватером», ведущим прямо на огромное минное заграждение «Юминда». Южный фарватер закрыт приказом высшего командования Красной Армии.

Почему, если он наиболее безопасен? На это трудно было ответить точно. Разве что напомнить, что за прошедшие два месяца войны русское командование, решая оперативно-тактические задачи, из всех возможных вариантов всегда выбирало наихудшие. Возможно, что на это решение повлиял захват вермахтом береговой батареи на мысе Юминда, а, возможно, и какие-то другие факторы. Массовая сдача в плен военнослужащих Красной Армии, имевшая место в июне и июле, хотя сейчас уже пошла на убыль, но не прекратилась. Не исключено, что южный фарватер закрыт, чтобы предотвратить массовую сдачу в плен кораблей и судов. Для этого им всего-навсего нужно приткнуться к побережью, уже захваченному немецкими войсками.

Но каковы бы ни были мотивы советского командования, закрывшего для плавания Южный фарватер, начиная с 8 августа каждую ночь группа «Кобра» Гельмута Брилля, взаимодействуя с 1-й флотилией торпедных катеров и 5-й флотилией тральщиков, ставила мины, обновляя и расширяя заграждение «Юминда».

Каждую ночь на минные постановки в этот период выходили и финские заградители, ставя свои мины чуть севернее немецкого заграждения. Советские корабли не предприняли ни единой попытки помешать их кропотливой и многотрудной работе[5]...

Фрегаттен-капитан Брилль взглянул на часы. Было 3 часа ночи 26 августа 1941 года. Мины были выставлены и пора было возвращаться на свои временные базы в Финских шхерах. Он сверился по журналу минных постановок. Всего за период с 8 по 26 августа его миннозаградительная группа выставила на траверзе мыса Юминда-Нина 673 якорных мины и 636 минных защитников. За тот же период финские заградители поставили дополнительно 696 якорных мин и 100 минных защитников.

03:15

Командир канонерской лодки «Амгунь» капитан-лейтенант Николай Вальдман, упёршись руками в поручни мостика, смотрел на вырисовывающийся на фоне бушующего в гавани пожара силуэт старого минного заградителя «Амур». Именно на «Амуре», где Вальдман занимал должность вахтенного начальника, застал его октябрь 1917 года.

Всю жизнь в нём боролись два желания: стать моряком и стать скульптором. В 1913 году в возрасте 20 лет Вальдман всё-таки решился стать моряком и поступил в юнкера флота, успев даже совершить плавание на знаменитом крейсере «Олег» по Средиземному морю. Война и революция подхватили его, всё более удаляя от возможности посвятить себя искусству. Он сражался в составе Красной Онежской флотилии, командуя сначала миноносцем «Сторожевой», а затем дивизионом канонерских лодок; служил начальником, как тогда называли, «распорядительного отдела штаба Мурманского побережья», а в 1920 году был переведён на преподавательскую работу в училище Фрунзе.

То ли порядки, царившие тогда в училище, то ли старая мечта заставили его в 1923 году уволиться из Рабоче-Крестьянского Красного Флота и полностью посвятить себя искусству. Николай Вальдман оказался чрезвычайно талантливым скульптором, создав хорошо известную композицию «Ленин и дети», некогда стоявшую перед Михайловским дворцом в Ленинграде. В честь этой скульптурной группы была даже выпущена в 1937 году почтовая марка, попавшая во все каталоги, впрочем, без указания фамилии автора. За эти же годы Николай Вальдман успел побывать в ссылке (после убийства Кирова) и почти ежегодно призывался на сборы, главным образом для обучения молодых матросов.

В июне 1941 года 48-летнего скульптора снова призвали на флот, аттестовали в звании капитан-лейтенанта и назначили командиром канонерской лодки «Амгунь».

Назвать «Амгунь» боевым кораблём можно было только с большим допущением. «Амгунь» была одной из грунтоотвозных шаланд, построенных для нужд Балттехфлота в Германии в 1939-40 гг. Шаланда имела водоизмещение 1140 тонн, две паровые машины в 800 л.с. и могла развивать скорость до 8,5 узлов. С началом войны «Амгунь» и однотипные с ней грунтовозы были переоборудованы в канонерские лодки. Это была одна из самых блестящих импровизаций времен Отечественной войны. Бывшие «грязнухи» получили гордое прозвище «Ладожские линкоры», некоторые из них стали гвардейскими и краснознаменными.

6 июля 1941 года «Амгунь» была объявлена мобилизованной. В спешном порядке на шаланде были установлены два 100-мм орудия, три 45-мм пушки и один 20-мм зенитный автомат. В воздух с бортов надстройки грозно глядели счетверённые «Максимы».

15 июля на шаланде взвился военно-морской флаг и «Амгунь» стала боевым кораблём.

8 августа капитан-лейтенант Вальдман привёл «Амгунь» в Таллинн и с тех пор канонерская лодка почти непрерывно поддерживала огнём своих орудий сухопутные войска, находясь на позиции в районе бухты Колгалахт.

Позицию на суше в этом северо-восточном секторе обороны Таллинна занимала 22-я дивизия НКВД. По своей специфике дивизия НКВД занималась совершенно непривычным для себя делом, а потому её боевые порядки были быстро прорваны немцами, которые вышли тут на побережье залива и пытались начать наступление вдоль побережья. Только ураганный огонь, который вели посменно «Амгунь» и однотипная с ней канлодка «Москва», не дали пока возможности противнику прорваться к городу с этого направления и подсечь всю нашу оборону.

Однако обстановка с каждым днём все ухудшалась. Оборона 22-й дивизии рушилась. Немцы подтянули тяжёлую артиллерию, пытаясь отогнать назойливые шаланды от побережья. А вчера на них впервые обрушились «юнкерсы». Неуклюжие тихоходные и высокобортные вооруженные шаланды маневрировали как могли, но избежали каким-то чудом прямых попаданий авиабомб.

Ночью канлодки были сменены эсминцем «Скорый», который, хотя и имел гораздо более мощную артиллерию, но не мог так близко подбираться в темноте к побережью, как это делали бывшие шаланды.

В темноте, освещаемой только отблесками пожаров, «Амгунь» принимала с баржи боеприпасы.

Капитан-лейтенант Вальдман смотрел на «Амур», преисполненный воспоминаниями. После производства в мичмана в 1915 году он был направлен на этот знаменитый заградитель и прошел на нём через огонь прошлой войны. Всплывали полузабытые лица его друзей-офицеров тогдашнего Балтийского флота, ушедших вместе со всей эпохой навсегда.

03:50

Старший лейтенант Орлов — командир сторожевого корабля «Снег» — лежал одетым на койке в своей каюте, пытаясь немного вздремнуть. Но сон не шёл. Сквозь полуоткрытую дверь каюты слышалось бренчание гитары, от звука которой командир морщился, как от зубной боли. Гитара принадлежала капитан-лейтенанту Гусельникову, который, к большому неудовольствию Орлова, обосновался на «Снеге».

Капитан-лейтенант Гусельников являлся комиссаром дивизиона сторожевых кораблей, а потому своё неудовольствие по поводу его присутствия на сторожевике старший лейтенант Орлов держал при себе. Кроме гитары военком дивизиона притащил на «Снег» своего любимца — пушистого сибирского кота, без которого просто не мог жить. Даже во время политзанятий держал его на коленях и поглаживал...

Три однотипных сторожевика — «Снег», «Буря» и «Циклон» стояли в Минной гавани кормой к причалу и лагом друг к другу. На флоте этот дивизион, в состав которого входила ещё и «Туча», ныне ремонтирующаяся после подрыва на мине в Кронштадте,— называли «дивизионом плохой погоды», часто вместо слова «плохой» употребляя более крепкое словечко.

Все эти сторожевики, принадлежащие к так называемому проекту 39, были построены на заводе им. Жданова в Ленинграде. Разговоры об их строительстве велись ещё с начала 20-х годов, когда начали осуществляться планы по модернизации доставшихся в наследство от Императорского флота трёх линейных кораблей. Линкорам необходимо было охранение и это легло в основу концепции создания новых сторожевиков, чьё соединение так и называлось: «Дивизион сторожевых кораблей бригады линейных кораблей Краснознаменного Балтийского флота». Столь длинное и нескладное название, конечно, сразу было вытеснено фольклорным, но более звучным: «Дивизион плохой погоды», поскольку все сторожевики этой серии (а построено их было для всех морских театров 18 единиц) были названы в честь тех стихийных явлений природы, которые знаменуют плохую или очень плохую погоду.

Самый старый из стоящих в Таллинне сторожевиков — «Циклон» — вошёл в строй ещё в июле 1932 года, а самый молодой — «Снег» — в конце сентября 1938 года, став последним кораблём всей серии. («Буря» вступила в строй в ноябре 1936 года).

Все сторожевики, разнясь друг от друга мелкими деталями, имели 600 тонн водоизмещения, могли развивать скорость до 21 узла, несли два 102-мм орудия, две 45-мм зенитных установки, трёхтрубный торпедный аппарат, 2 бомбомёта и принимали на палубу до 20 мин.

Корабли принимали участие в войне с Финляндией, прошли после неё ремонт и с первых же дней этой войны включились в боевые действия на Балтике.

30 июня «Снег» и «Туча» под эскортом «малых охотников» выставили мины в Ирбенском проливе. 6 июля «Снег» был впервые атакован самолётами противника, когда в составе отряда эскадренных миноносцев следовал на очередную минную постановку. Из-за повреждения в машине сторожевик отстал от отряда и при появлении самолётов был вынужден освободиться от мин, сбросив их за борт. 12 июля «Снег» и «Буря» выставили четырьмя банками 60 мин юго-западнее Ханко.

18 июля «Снег» и «Туча» вместе с эсминцами «Сердитый» и «Грозящий» ставили мины на подходах к Риге. Сторожевики имели на палубах по 30 мин. В самом начале операции под кормой «Тучи» взорвалась одна из выставленных мин. Сторожевик сильно тряхнуло, мины подбросило на рельсах. Корму деформировало, погнуло гребные валы. Румпельное отделение оказалось затопленным. Мины пришлось сбросить за борт. «Снег» взял поврежденного собрата на буксир и повел его в Муховэйн. На переходе сторожевики 17 раз атаковались самолётами противника, но ни одна бомба в цель не попала.

5 августа «Снег» и «Циклон» выставили 60 мин на походах к о. Утэ, а 12 августа «Снег» и «Буря» вышли на минную постановку в районе Ханко, после чего вернулись в Таллинн, где и стояли с тех пор.

Угловатые, с огромным полубаком и двумя нелепо торчащими разновеликими трубами, эти сторожевики оставили по себе славную память и были любимы моряками. Они ставили мины прямо у оккупированного побережья (каждый с июня по август выставил более 300 мин), эскортировали транспорта, эсминцы и подлодки, спасали экипажи потопленных кораблей, обстреливали берега, занятые противником, перевозили десанты и боеприпасы, качались в дозорах, отбиваясь от бомбардировщиков противника, отгоняли от беззащитных пароходов хищные немецкие и финские торпедные катера.

Двухнедельная стоянка в Таллинне ничем не ознаменовалась для этих маленьких кораблей. Авиация их игнорировала, а шальные снаряды — щадили...

Старший лейтенант Орлов встал с койки, одел фуражку и направился на мостик, чтобы не слышать бренчание комиссарской гитары. Комиссар играл совсем неплохо, но командир сторожевика его терпеть не мог и не скрывал этого, за глаза называя скоморохом. Комиссар это чувствовал и редко в присутствии командира позволял себе подниматься на мостик. А если делал это, то стоял молча.

04:15

Генерал-майор Николаев, забывшийся коротким сном на жестком топчане своего командного пункта, почувствовал, как адъютант коснулся его плеча: «Товарищ генерал! Иван Федорович...»

Ещё не открывая глаз, Николаев услышал гром начавшейся канонады. Немцы начали сегодня артподготовку раньше обычного.

Откинув шинель, генерал встал, подтянул ремень и подошел к столу с картой обстановки.

Помощник начальника оперативного отдела штаба майор Крылов, до этого что-то кричавший по телефону, доложил командиру корпуса, что противник силами до двух полков пехоты при поддержке танков перешел в наступление в восточном секторе обороны города. В Пирите идут уличные бои. Возможно, что туда прорвались десантники, высаженные накануне на полуострове Виймси. Связи с ними нет. Пока противник наступает на парк Кадриорг и в направлении пригородного поселка Козе. Наступление поддерживается двумя тяжёлыми батареями немцев. Полковник Парафило докладывает, что если ему срочно не подбросят подкреплений, то он сможет продержаться не более двух часов.

Генерал Николаев позвонил в штаб флота, где находились член его Военного совета генерал Москаленко и военком 10-го корпуса Козлов. Генерал хотел узнать, почему прекратили огонь корабли. Возможно, в штабе флота не знают, что противник возобновил наступление и через несколько часов может ворваться в город.

Пока Николаев дозванивался до штаба КБФ, оттуда неожиданно позвонил оперативный дежурный и напомнил командиру корпуса, что он в 10 часов утра должен прибыть на совещание к командующему флотом.

Генерал о совещании знал, но забыл. А вспомнив, недовольно проворчал, что ежедневными совещаниями немцев не остановишь, и раздраженно спросил дежурного, почему корабли не ведут огонь на восточном секторе, где противник, похоже, снова прорвал фронт. Дежурный ответил, что корабли немедленно откроют огонь, как только получат данные с корректировочных постов. То есть с рассветом. Не по своим же лупить! Генерал хотел отчитать дежурного за излишнюю разговорчивость, когда на КП не вошли, а буквально вбежали Москаленко и Козлов. По их возбужденным лицам было ясно, что произошло что-то чрезвычайно важное и неожиданное.

— Что ещё случилось? — хрипло спросил Николаев.

— Уходим, Иван Федорович! — выпалил Москаленко.

— Кто уходит, куда уходит? — не понял командир корпуса. — Докладывайте толком.

— В Ленинград уходим, — пояснил генерал Москаленко, бросая фуражку на стол и садясь, чтобы отдышаться.— Получен приказ Ставки и от Ворошилова.

— А почему Трибуц ничего не сообщает? — спросил генерал Николаев.

— Видимо, сегодня доведёт на совещании, — предположил Москаленко. — Мы в штабе узнали от адмирала Пантелеева, что приказ получен. Он просил пока об этом не распространяться, но подготовиться к отводу войск таким образом, чтобы немцы не ворвались в порт на их плечах.

— На основании чего я дам директиву в войска, — удивился командир корпуса, — если у меня нет ни письменного приказа, ни даже устного указания?

— Директиву направим сегодня после совещания, — подсказал Москаленко. — А пока надо составить план отвода войск в гавани и план прикрытия...

Затрещал зуммер полевого телефона. Майор Крылов взял трубку. Противник силами пехотной бригады при поддержке танков перешел в наступление на западном участке обороны, явно намереваясь отрезать Палдиски от Таллинна по линии Кейла-Суурупи. Батарея №187 на мысе Суурупи осталась без какого-либо прикрытия, один на один с противником и взывает о помощи...

04:50

Заместитель начальника медико-санитарной части КБФ военврач 1-го ранга Алексей Эдель-Смольников был удивлён, увидев насколько осунулся и потерял свой былой щеголевато-подтянутый вид адмирал Пантелеев. Тем не менее начальник штаба КБФ был чисто выбрит, подтянут и спокоен. В красных от бессонницы глазах не было и тени тревоги. Однако опытный глаз врача по многим признакам определил, что адмирал находится на пределе нервного напряжения, сохраняя огромным усилием воли спокойствие и оптимизм.

— Вам нужно отдохнуть, Юрий Александрович, — сказал Смольников. — Поверьте, это не дежурные слова, которые доктора всегда говорят политикам и военачальникам в книгах и кинофильмах, а те отмахиваются, говоря, что отдыхать в могиле будем. Аккумулирующая усталость помимо воли человека самым негативным образом отражается на оптимальности принимаемых решений, особенно в такой критической обстановке, как сейчас. Кроме того...

— Спасибо, доктор, — со смехом перебил его адмирал, — мы все уже пожинаем плоды оптимальности собственных решений. А сейчас решения принимаем не мы. Их принимают за нас и неизвестно, делают это выспавшиеся люди или нет.

Смольников счёл за лучшее промолчать.

— Так вот, — продолжал Пантелеев. — Одно из важных решений уже принято и в связи с этим решением вам, Алексей Васильевич, придется в ближайшие дни здорово поработать. Тем более, что Кривошеин ещё не оправился после аппендицита.

Кривошеин был начальником Медико-санитарного управления КБФ. Если подходить строго, Смольников вовсе не был его заместителем.

Совсем недавно Смольников был профессором Военно-морской медицинской Академии, созданной в 1940 году на базе морского факультета при 1-м Ленинградском медицинском институте имени академика Павлова. Медицинское обеспечение армии и флота было последним делом, интересовавшим политическое и военное руководство СССР, намеревавшееся вести войну «малой кровью на чужой территории». Чудовищные потери, которые стали нести вооруженные силы с первых же дней войны привели к тому, что со всех театров боевых действий посыпались заявки об острой нехватке медицинского персонала. «Врачей, врачей, врачей!» — засыпало Ленинград заявками командование Балтийского флота.

В конце июля Смольников был вызван в Смольный, где на втором этаже правого крыла здания находился штаб Северо-западного направления. Там начальник медицинской службы фронта Верховский вручил профессору предписание немедленно выехать в Таллинн. В предписании говорилось, что Смольников направляется на главную базу КБФ «для согласования совместных мероприятий по эвакуации раненых, проводимых армейскими, флотскими и гражданскими органами здравоохранения».

Профессор Смольников был старым морским врачом и опытным медицинским администратором. В своё время он служил флагманским врачом Северного флота, а затем в Москве в Медико-санитарном управлении ВМФ, где он стал одним из создателей Военно-морской Медицинской Академии. Он знал всех адмиралов, руководящих советскими военно-морскими силами, а те знали его. Многие даже были его пациентами.

Вместе со Смольниковым в Таллинн был направлен главный врач морской авиации Афанасий Громов.

Таллинн был в буквальном смысле слова набит ранеными. Они стали стекаться в город ещё в июне, когда начались сражения за Прибалтику. А бои за город добавляли ежедневно к их числу до 2000 человек. Ни город, ни тем более база не были готовы к наплыву такого количества раненых. Госпитальная база гарнизона оказалась совершенно недостаточной. Гражданские медики развернули в Таллинне несколько эвакогоспиталей, но и это было каплей в море.

Чтобы разгрузить Таллинн от такого огромного количества раненых, требовались специальные госпитальные или санитарно-транспортные суда, хотя бы минимально приспособленные для перевозки раненых. Но их не было, поскольку в гигантской предвоенной сталинской программе создания океанского флота для госпитальных судов места не нашлось. Пришлось импровизировать на ходу, в спешном порядке переоборудовались для этой цели пассажирские и грузовые пароходы, разбросанные по ближайшим бухтам и шхерам в ожидании приказа об эвакуации.

Со свойственной ему энергией профессор Смольников взялся за дело. Вместе с доктором Беляевым, ответственным за эвакуацию раненых, он объехал несколько десятков транспортов, составляя график подачи раненых на суда и распределения их по транспортам.

Ночной вызов к начальнику штаба флота нисколько не удивил доктора Смольникова. День и ночь давно уже смешались у него, как у всех, сражающихся в этой кровавой и беспощадной войне.

Адмирала Пантелеева Смольников знал уже давно, ещё по службе на Севере, а потому мог позволить в разговоре с ним многое из того, что врачи позволяют себе в разговорах с пациентами, независимо от служебного положения последних.

Адмирал был, как обычно, приветлив, но быстро перешел к делу.

— Итак, — сказал он. — Вам придется здорово потрудиться. Получен приказ оставить Таллинн. Начинайте эвакуацию раненых на суда. Свяжитесь с начальником отдела военных сообщений Гонцовым и батальонным комиссаром Поспешиным. Я дал им указания. Они обеспечат вас транспортом. Пока никого не информируйте о том, что я сказал. Пока. Я думаю, что ещё в первой половине дня об этом будет объявлено по всем частям и подразделениям...

Вернувшись в главный военно-морской госпиталь, Смольников увидел как с машин, повозок и телег сгружают новые сотни раненых. Весь двор госпиталя был уставлен носилками. Раненые лежали на шинелях, плащ-палатках и на голой земле.

Смольников увидел мечущегося около машин начальника госпиталя Фёдора Синенко.

— Что случилось? — спросил он.

— Немцы прорвали оборону у Пириты,— глядя куда-то в пространство безумными глазами ответил начальник госпиталя.— Раненые оттуда.

Синенко помолчал и добавил:

— Немцы ворвались в Кадриорг. Находящийся там госпиталь эвакуируется. Куда — не знаю. У нас мест нет, — и указал на сложенных во дворе раненых. — На следующую партию уже не хватит и двора.

Ещё раз взглянув на раненых, лежащих на земле под моросящим дождем, Смольников сказал: «Федор Иванович, пройдем в ваш кабинет. Есть важные новости».

05:20

Начальник Особого отдела КБФ дивизионный комиссар Лебедев не нуждался в откровенностях адмирала Пантелеева, чтобы знать о предстоящем оставлении Таллинна. Он знал даже больше штаба КБФ и командующего флотом. Во всяком случае, ещё за сутки до того, как маршал Шапошников и адмирал Кузнецов упрашивали Сталина разрешить эвакуацию флота из Таллинна, Лебедев по своим каналам получил уведомление о предстоящей эвакуации как о совершенно решённом факте. В связи с этим Особому отделу флота совместно с НКВД Эстонской ССР предлагалось провести ряд мероприятий, главным из которых было наиболее традиционное: чтобы занявшим город немцам не досталось решительно ничего из того, чем бы они могли воспользоваться для ведения дальнейшей войны против Советского Союза.

Первым и главным богатством Таллинна был порт, судоремонтный завод, удобные гавани и рейды. Всё это согласно полученной директиве подлежало уничтожению или приведению в состояние, исключающее возможность какого-либо ремонта. Особому отделу флота и органам НКВД Эстонии, которые, естественно, не могли самостоятельно выполнить такой большой объем разрушительных работ, предлагалось эти работы только организовать и проконтролировать, предупредив исполнителей о «личной персональной ответственности».