Балтийская трагедия: Агония

26 АВГУСТА 1941 ГОДА. ВТОРНИК

00:10

Адмирал Пантелеев, ещё раз взглянув на пришедшую из Кронштадта радиограмму, вопросительно посмотрел на адмирала Трибуца. Командующий взял бланк радиограммы, повертел его в руках и передал адмиралу Смирнову. Три адмирала сидели за сверкающим полировкой красного дерева столом в салоне штабного судна «Пиккер». Зеркальные иллюминаторы салона были зашторены и нереальная тишина, казалось, давила на трёх высших руководителей флота. У всех троих было что сказать, но они молчали.

— Хорошо, — сказал командующий, как бы подводя итог обмену мнениями, хотя никто из присутствующих не проронил ни слова. — Утро вечера мудренее. А ночи тем более.

Адмиралы молчали.

— Юрий Александрович, — продолжал Трибуц, — я попрошу вас поставить в известность об этом приказе командиров соединений. Прямо сейчас. Совещание на 10:00. Подработайте план прорыва и до совещания ознакомьте вчерне командиров соединений о задачах их кораблей в предстоящей эвакуации. Вас же,— обратился командующий к Смирнову,— я попрошу немедленно связаться с правительством Эстонии и с сухопутным командованием. Тех, кого необходимо информировать о полученном приказе, вы найдете в запечатанном конверте №4 в вашем секретном отделе.

— Понятно, — сказал контр-адмирал Смирнов, пожевав губами.

— Прошу прощения, товарищ командующий, — подал голос Пантелеев, — ваш приказ предусматривает действия по первому варианту плана?

Первым вариантом плана был уход из Таллинна только боевых кораблей, бросив всё остальное на произвол судьбы и победителей.

Вставая из-за стола, Трибуц, не глядя на своего начальника штаба, сухо произнес: «Видимо, да».

Снова воцарилось молчание. Все трое чувствовали себя неловко, как соучастники какого-то грязного преступления.

— И ещё, — прервал молчание Трибуц, обращаясь к Пантелееву, — Подробнейшую сводку о дислокации надводных кораблей противника. Как можно подробнее. «Тирпиц» ещё на Балтике?

— Похоже, что да, — ответил Пантелеев. — Ещё не закончил испытания.

— Испытания, — повторил командующий. — Уверен, что его держат на Балтике, чтобы не дать нам прорваться в Кронштадт.

— Откровенно говоря, — вздохнул Пантелеев, — я не так боюсь «Тирпица», сколько подводных лодок и авиации.

Мин адмиралы почему-то совсем не боялись. Мины можно протралить, а с кораблями противника придется сражаться. Этого хотелось избежать любой ценой. Контр-адмирал Смирнов при этом, как обычно, не проронил ни звука.

00:25

Капитан 3-го ранга Горбачёв — командир лидера «Ленинград» — не любил уходить с мостика. И его подчинённые чувствовали себя неуютно, когда на мостике не было командира. Несмотря на относительную молодость, капитан 3-го ранга Горбачёв обладал тем таинственно необъяснимым качеством, свойственным некоторым (далеко не всем) старым капитанам, которое порождало и порождает многочисленные флотские легенды со времени изобретения корабельного компаса. Качеством этим являлось почти звериное чувство опасности, угрожающей кораблю. Объяснить это качество невозможно, как невозможно объяснить инстинкт. Но именно этот таинственный инстинкт подбрасывал среди ночи капитана в койке, заставлял выбегать на мостик и останавливать корабль всего в полукабельтове от неотмеченного на карте подводного рифа. Этот инстинкт заставлял, к удивлению всей вахты, неожиданно резко менять курс в тумане, избегая почти неизбежного столкновения. Этот инстинкт у Горбачёва был мощным и, как ни удивительно, врожденным, ибо по молодости лет он не успел наплавать в должности командира того количества времени (30—40 лет), когда подобное качество хотя и вызывает некоторое удивление, но это уже скорее не удивление, а почти суеверное восхищение.

С первого дня войны капитан 3-го ранга Горбачёв уверено вел вверенный ему красавец-лидер через лабиринты своих и чужих минных заграждений порой петляя, как лиса, чьи тропы обложили капканами, и постоянно приводя корабль на базу без единой царапинки. «Ленинград» не только ни разу не напоролся на мину, но даже и не подцепил ни одну параваном, когда по всей Балтике ежедневно мины пожирали боевые корабли и суда, порой со всеми экипажами.

Более того, Горбачёв минимум за полчаса до появления первых самолётов противника чуял атаку с воздуха и тут, казалось, он совершенно точно знал, куда упадёт каждая из сброшенных бомб, настолько чётко он управлял рулем, иногда отстраняя рулевого и становясь лично за штурвал. Торпедные катера противника он, казалось, видел ещё за горизонтом, давая целеуказания на орудия к великому смятению всех своих сигнальщиков, ещё ничего не заметивших.

Начальство ценило Горбачёва, но относилось к нему несколько настороженно, как в деревне к колдуну. Но когда при совершенно чистом небе на мачтах «Ленинграда » взвивался флаг, скажем, «Воздушная тревога» или «По курсу мины», все корабли немедленно репетовали сигнал, как будто Горбачёв был адмиралом, и никогда не ошибались. От Горбачёва требовали внедрения его метода на флоте, но поскольку метод, естественно, внедрить было невозможно, то его чуть не обвинили во вредительстве со всеми вытекающими по тем временам последствиями. К счастью, строевые командиры от такого старого военно-морского интеллигента, как адмирал Ралль, и до сталинского бурбона, как капитан 2-го ранга Святов, все ценили необыкновенные морские качества командира лидера «Ленинград» и с удовольствием, как вспоминал позднее Иван Святов, создали бы для него специальную должность вроде живого миноискателя или локатора, но поскольку подобную должность обосновать было невозможно, то она, конечно, создана не была, но сохранилась в качестве легенды-шутки в трагической истории КБФ.

Адмирал Трибуц во все эти глупости не верил и с каким-то непонятным даже ему самому злорадным чувством ждал сообщений о повреждениях «Ленинграда» от чего угодно: от мины, от авиабомбы, от дальнего снаряда с берега, пусть даже от подводного камня. Но в потоке подобных донесений о других кораблях о лидере «Ленинград» так и не было ни слова.

Капитан 3-го ранга Горбачёв зашел в ходовую рубку. Рубочные часы показывали половину первого ночи.

00:30

В призрачном голубом свете боевого освещения неживыми фигурами застыла в рубке лидера полуночная вахта. Корабль принимал топливо с нефтеналивной баржи. После взрыва цистерн с горючим по всем эсминцам было объявлено о нормировании топлива. Флот начал тратить неприкосновенный запас базы. Страшный перерасход снарядов уже привел также к распоряжению флагарта о строжайшей экономии боезапаса, в первую очередь артиллерийского. Но никакой другой боезапас и не расходовался. Глубинных бомб за два месяца войны было израсходовано меньше, чем за неделю последних предвоенных учений. Жуткой бессмыслицей торчали из аппаратов боеголовки грозных торпед. Это главное оружие лидера ещё ни разу не было использовано и никогда не будет использовано в течение всей войны. Такой же бессмыслицей оказалась и почти сорокаузловая скорость лидера, на которой, по замыслу его создателей, «Ленинград» должен был выводить в торпедную атаку против линкоров Гранд-флита эскадренные миноносцы и затем преследовать разбегающиеся в панике английские крейсера. За всю войну раза три или четыре давали средний ход, а так все малый или самый малый, то есть тот диапазон боевых ходов, к которым этот сверхбыстроходный корабль был совершенно неприспособлен, не слушался руля, вилял, взбрыкивал кормой, как скаковой конь, которого постоянно держат на короткой узде, не давая сорваться в любимый галоп...[1]

00:35

В штабной каюте на «Виронии» адмирал Пантелеев просмотрел сводку разведки флота о дислокации кораблей противника на 20 августа 1941 года. Сводка была прислана из ГРУ в Москве и с первого взгляда было ясно, что единственным источником её составления была английская и немецкая открытая печать.

Глобальная система предвоенного шпионажа охватывала, конечно, и военно-морские вопросы, но занималась ими с упором на кражу технической документации, почти игнорируя при этом оперативно-технические вопросы. Мощные еврейские кланы нашей разведки в Европе, возглавляемые Орловым-Фельдбиным, Кривицким, Лернером, Маневичем и Мали, фактически не имели в недрах своих тайных организаций военно-морских специалистов, считая их ненадёжными, особенно после провала на Вулвичском арсенале, где на волне сталинской идеи создания океанского флота наша английская резидентура пыталась похитить секретную документацию производства пятнадцатидюймовых корабельных орудий и погорела, главным образом, из-за полной неподготовленности прибывших из Москвы военно-морских экспертов.

Впрочем, не следует забывать, что все перечисленные кланы перед самой войной либо были разгромлены по приказу самого Сталина, либо перебежали на Запад и были арестованы, ожидая своей участи в тюрьмах почти всех европейских столиц.

Разведуправление Наркомата ВМФ в своей работе опиралось, как и принято, на военно-морские атташаты при посольствах. Однако, из-за более чем тройного подчинения военно-морских атташе и их постоянного переключения на не связанные с флотом вопросы, никак не могло наладить их работу, а потому более всего полагалось на открытую западную периодику и справочники. А чтобы создать большую убедительность источникам, получаемым по подписке, эти журналы и справочники, которые на Западе можно было купить в любом киоске, попав в СССР, объявлялись совершенно секретными видимо для того, чтобы к ним относились с должным почтением, как к разведывательной информации.

Что касается разведки КБФ, то у нее в данный момент никаких собственных источников информации, кроме редких постов ВНОС и докладов авиации флота, фактически бездействующей, по существу не было. Военно-морской атташе в Стокгольме докладывал в Москву, а англичане, которые уже начали передачу стратегической разведывательной информации своему новому союзнику, делали главный упор в морских делах на арктический ТВД, полностью игнорируя Балтику, где десятилетиями ковался флот для их, англичан, окончательного сокрушения.

Единственная станция радиоперехвата, развернутая в Либаве и работавшая для нужд КБФ, была потеряна в первые же дни войны. Такая же судьба постигла и пеленгаторную станцию в Усть-Двинске, которая попала в руки немцев целехонькой со всей документацией и шифровальными книгами. Мощная станция радиоразведки на островах обслуживала ВВС, постоянно подчеркивая свою независимость от КБФ, то есть не давая ему никакой информации иначе как через Москву. Информация этой станции иногда была весьма ценной, но постоянно запаздывала или попросту терялась в непроходимых бюрократических дебрях.

Армейская разведка принципиально игнорировала флот и не имела в своем штате ни одного человека, способного опознавать корабли хотя бы по основным классам...

Адмирал ещё раз просмотрел сводку. «Шарнхорст» и «Гнейзенау» в Бресте. Оба тяжело повреждены ударами английских ВВС. Немцы этого не подтверждают. Как на самом деле — неизвестно. «Принц Ойген» — удачливый соратник «Бисмарка», чудом выскочивший из страшного капкана, расставленного англичанами в конце мая этого года,— также в Бресте и также, по английским данным, тяжело повреждён авиацией. Немцы это не только не подтверждают, но и категорически отрицают. Они утверждают, что «Принца Ойгена» давно уже нет в Бресте — он находится в водах Фатерлянда. «Адмирал Хиппер» — потоплен или тяжело поврежден английской подводной лодкой. По другим сведениям находится в Вильгельмгафене — то ли ремонтируется, то ли проходит модернизацию.

«Адмирал Шеер», по сообщениям англичан, минимум дважды поврежден во время последнего рейда в южную Атлантику и Индийский Океан. Однако в немецком киножурнале «Ди Вохенрундшау» показана торжественная встреча вернувшегося из рейда карманного линкора — на нем не заметно никаких повреждений. По непроверенным сведениям находится в Киле на заводе «Германия». «Дойчлянд» — по имеющимся сведениям личным приказом Гитлера переименован в «Лютцев». 11 августа 1940 года торпедирован подводной лодкой. Потерял корму вместе с рулями и винтами. Ремонтируется уже более года в Киле.

«Тирпиц»! Все данные говорят о том, что он находится в Данциге, проходя последний цикл сдаточных испытаний. 36 часов хода и он у Таллинна! Вместе с ним в западной Балтике находится целая эскадра легких крейсеров, которые уже не рискуют выходить в Северное море, где англичане шлёпают их как мух.

В Либаве, по непроверенным сведениям, находятся «Нюрнберг» и «Лейпциг», в Мемеле — «Эмден». С ними примерно два дивизиона эсминцев и дивизион подводных лодок учебного отряда. Непосредственно в восточной Балтике два дивизиона торпедных и сторожевых катеров. Восточнее меридиана Або находятся три-четыре немецких подводных лодки и, как минимум, две финских. В шхерах северного побережья находятся два финских броненосца «Ильмаринен» и «Вайномайнен», два дивизиона торпедных и сторожевых катеров. На финских шхерах базируются также несколько финских и немецких минных заградителей, два дивизиона катерных тральщиков и ряд вспомогательных судов, состав которых не уточнен окончательно.

Оперативники Пантелеева, анализируя сводку, пришли к выводу, что на перехват вышедших из Таллинна кораблей и судов противник может выставить два линкора: «Тирпиц» и «Адмирал Шеер» (8 — 380-мм, 6 — 280-мм, 20 — 150-мм орудий), три лёгких крейсера «Нюрнберг», «Лейпциг» и «Эмден» (26 — 150-мм орудий), два броненосца береговой обороны «Ильмаринен» и «Вайномайнен» (8 — 254 и 16 — 120-мм орудий). Это не считая торпедного вооружения перечисленных кораблей (44 торпедных аппарата), торпед с эсминцев и катеров, а также массированной поддержки с воздуха. Картина, надо сказать, получается совсем безрадостная. Что мы можем противопоставить?

Девять 180-мм орудий «Кирова» и примерно 44 стотридцатки эсминцев. Ничтожную авиацию «Новиков» (102-мм) можно вообще не учитывать. Торпеды тоже вряд ли удастся применить.

Не надо быть великим пророком, чтобы представить себе картину предстоящего боя. Корабли противника встанут вне досягаемости наших средств поражения и просто расстреляют, и даже не просто расстреляют, а буквально сметут с поверхности моря все наши корабли огнем тяжёлой артиллерии и ударами с воздуха. Даже если боевые корабли пойдут на прорыв одни, бросив все вспомогательные и торговые суда в гавани. А если пойдут с конвоями, набитыми людьми транспортами, то и представить себе страшно, что произойдет.

Единственный выход — уходить вдоль берега южным фарватером. Туда немецкому флоту, даже лодкам, не дотянуться. Тут мы будем прикрыты и своими и чужими минными заграждениями. А уж от катеров как-нибудь отобьёмся, если они появятся.

00:45

Капитан-лейтенант Мазепин, исполняющий обязанности командира эскадренного миноносца «Свирепый», и его старпом лейтенант Стрельцов молча наблюдали с высоты мостика за погрузкой боезапаса на корабль, проводимой под руководством старшего боцмана эсминца главстаршины Буданова. В течение почти всей светлой части суток эсминец вел непрерывный огонь по берегу, выполняя заявки трещавшего по швам фронта сухопутной обороны. Расход боезапаса был немыслимым, а напрочь расстрелянные орудия уже ни на что, кроме стрельбы по квадратам, не годились. Не прошедшие полного цикла испытаний машины «Свирепого» и его котлы нуждались в по меньшей мере в плановом ремонте, обычном ремонте по устранению дефектов, обнаруженных после сдаточных испытаний, которых фактически не было.

Эскадренный миноносец «Свирепый» — новенькая «семерка-У» — был заложен на Ждановском заводе в Ленинграде ещё в качестве «семёрки» 29 ноября 1936 года. Перезаложен 30 декабря 1938 года и спущен на воду 28 августа 1939 года, всего за три дня до начала Второй мировой войны и через пять дней после подписания рокового для всех договора Молотова-Риббентропа. Все главные последствия этого славного договора — вторжение в Польшу, оккупацию Прибалтики и неудавшуюся попытку захвата Финляндии — корабль провел у достроечной стенки, где флотские политработники, с перекошенными от страха и постоянного вранья глазами, рассказывали одуревшему от достроечных работ экипажу эсминца о «героической борьбе немецкого народа под руководством их любимого вождя Адольфа Гитлера с англо-французскими агрессорами, развязавшими преступную идеологическую войну против миролюбивой Германии».

Назначенный командиром эсминца капитан 3-го ранга Польский очень страдал из-за своей фамилии. По всей стране шли аресты поляков, уже гремели залпы массовых расстрелов в Катыни...

В ворохе этих событий как-то незаметно наступило 22 июня 1941 года. На эсминце шли швартовые испытания. Когда же объявили, что началась война, то моряки вначале даже не поняли с кем. Ведь не с дружеской же Германией?!

23 июня, то есть на следующий день, эсминец объявили вступившим в строй. Экипаж взял соцобязательство провести все оставшиеся незавершенными испытания в ходе предстоящих боевых действий. В «ленкаюте» повесили плакат: «Испытаем наши орудия на гитлеровских гадах!»

3 июля капитан 3-го ранга Польский привел эсминец в Таллинн, где контр-адмирал Дрозд, проинспектировав новый корабль и изучив дефектную ведомость, приказал командиру дивизиона капитану 2-го ранга Маслову «как можно быстрее» довести корабль до ума, что было очень трудно, так как на «Свирепом» оказался в аварийном состоянии главный паропровод. В Таллинне корабль встал в док, где простоял до 10 июля, а затем проследовал на «острова», где в одной из тихих бухт Моонзунда пытался закончить незавершенные испытания.

15 июля авиация противника тяжело повредила в Рижском заливе эскадренный миноносец «Страшный». От прямого попадания авиабомбы корабль потерял корму. Что случилось при этом с командиром «Страшного» — неизвестно, но на повреждённый эсминец, чтобы довести его до базы, был назначен командир «Свирепого» капитан 3-го ранга Польский.[2]

Сдав командование своему старпому Мазепину, Польский отправился на «Страшный», повёл его в Кронштадт, потеряв по дороге на мине ещё и носовую оконечность поврежденного эсминца, получив при этом лёгкую контузию. По этой или по какой-то другой причине, капитан 3-го ранга Польский так и не вернулся в Таллинн, а «Свирепый» под командованием Мазепина отправился в бухту Кейгусти, где встал на якорь.

В 09:32 снова появились самолёты противника. Мазепин приказал сниматься с якоря и открыть огонь. Бомбы, подняв тонны воды и ила, взорвались в 30 метрах от борта эсминца, но не причинили существенных повреждений. Было решено сменить якорную стоянку, и «Свирепый» Моонзундским проливом решил перейти на восточный рейд острова Хейнланд.

В 19:30 сигнальщики «Свирепого» заметили два самолёта «Ю-88», появившихся со стороны кормы на высоте 5000 метров. Стремительно пикировав на корабль через завесу зенитно-заградительного огня, они сбросили четыре бомбы, рванувшие с обоих бортов в районе ходового мостика, обрушив на корабль тонны воды. «Свирепый» положило с борта на борт, капитан-лейтенанта Мазепина сбило с ног, но когда столбы воды опали, а «юнкерсы» улетели, выяснилось, что корабль снова не получил никаких повреждений. Прибыв на восточный рейд острова Хейнланд, эсминец встал там на якорь.

16 июля в 09:30 на высоте 4000 метров над «Свирепым » появились два «Ю-88», которые, войдя в крутое пике и снизившись до высоты 500 метров, сбросили на эсминец две бомбы. Яростный зенитный огонь корабля заставил пикировщиков сбить прицел. Бомбы упали в 200-х метрах по правому борту «Свирепого».

В 17:48 над якорной стоянкой появилась четверка пикирующих бомбардировщиков противника. Они шли со стороны кормы на высоте 4000 метров. Со страшным воем, пикируя почти вертикально вниз до высоты 400 метров,[3] «юнкерсы» сбросили 8 бомб, упавших с левого и правого бортов на расстоянии 10-30 метров от эскадренного миноносца. Сотни осколков ударили по бортам и надстройкам. Взрывной волной «Свирепый» подбросило в воде и повалило на борт. Один краснофлотец был убит, один пропал без вести и 9 ранены. Эсминец получил 65 осколочных пробоин, из них 4 — подводных. Сигнальщики уверяли Мазепина, что один самолёт при этом задымил и, теряя высоту, скрылся за горизонтом.

В 19:20 эсминец был атакован двумя «юнкерсами», чьи бомбы упали в 10-15 метрах от борта. Взрывная волна изогнула корпус корабля, контузив почти всех находившихся на постах верхней палубы. По левому борту, в районе 159—200 шпангоутов, разошлись швы. В эсминец хлынула вода, полностью затопив 5-й погреб, коридор левого гребного вала и нефтяную цистерну левого борта. В 20:23 три «Ю-88» совершили пятую за эти сутки атаку на «Свирепый». Сброшенные ими бомбы, упав метрах в 30-ти от эсминца, привели к смещению и излому левого вала. Аварийные группы с трудом приостановили распространение воды через подводные пробоины и разошедшиеся швы.

17 июля «Свирепый» был трижды атакован пикировщиками противника. (13:34 — двумя «юнкерсами», 14:47 — двумя и 20:30 — тремя самолётами). Яростным зенитным огнем атака была отбита: «юнкерсы» не пробились через завесу и ушли, не сбросив бомб.

18 июля «Свирепый» перешёл к острову Виртсу, поддерживая артиллерийским огнем высадку десанта. В 19:40 на корабле было принято радио со «Стерегущего», ведущего вместе с «Сердитым» бой в южной части Рижского залива. «Свирепому» приказывалось срочно прибыть на помощь. «Свирепый» полным ходом пошел в сторону Рижского залива, но по пути на эсминце вышел из строя гирокомпас и корабль вынужден был вернуться на якорную стоянку у острова Хейнланд.

19 июля на якорной стоянке «Свирепый» был восемь раз атакован самолётами противника (05:08, 06:45, 09:48, 10:00, 11:48, 14:05, 17:05 и 17:10). Плотным огнём эсминца и других, стоявших в проливе кораблей, пикировщики были отогнаны, не получив возможности войти в пике и сбросить бомбы. Между тем, повреждения корабля требовали срочного докового ремонта. Однако командование упорно продолжало держать «Свирепый» и другие эсминцы на неохраняемой якорной стоянке, все ещё надеясь нанести сокрушительный удар по судоходству немцев в Рижском заливе.

Вечером 19 июля «Свирепый» перешел на якорную стоянку южнее острова Хейнланд, а в 00:20 20 июля сигнальщики «Свирепого» обнаружили в проливе Муховейн торпедные катера противника. Эсминец открыл огонь с дистанции 30 кабельтовых орудиями главного калибра. После 14 залпов торпедные катера отвернули и, укрывшись дымовой завесой, скрылись.

Утром 20 июля «Свирепый», наконец, получил разрешение вернуться в Таллинн, поскольку из-за близких разрывов авиабомб и стрельбы орудиями главного калибра поврежденные швы обшивки разошлись ещё в нескольких местах, увеличив поступление воды внутрь корабля.

В тот же день капитан-лейтенант Мазепин привел «Свирепый» на главную базу флота, где эсминец сразу же приступил к выгрузке боезапасов, топлива и снаряжения перед постановкой в док для ремонта.

25 июля «Свирепый» был поставлен в плавдок, где ремонтировался до 1 августа. После докования, приняв боезапас, «Свирепый», главным образом, стоял на якоре на Таллиннском рейде, где экипаж, продолжая доводить эсминец «до ума», включился в оборону города, проведя уже 25 стрельб главным калибром по немецким позициям.

Над рейдом и городом под темным покрывалом августовской ночи стояла неестественная тишина. После дневной канонады, не прекращающейся ни на минуту, эта неестественная тишина вызывала не успокоение, а ещё большую тревогу. Всполохи пожаров высвечивали низкие тучи, нагнанные все усиливающимся северо-восточным ветром. Ветер нагонял волну, с шумом разбивавшуюся о волноломы.

00:55

Адмирал Пантелеев взглянул на офицеров своего штаба. В небольшой каюте на «Виронии» собрался мозг КБФ, офицеры, чьи знания и опыт обеспечивали всю жизнедеятельность столь сложного и хрупкого организма, каким является военно-морской флот, особенно в дни неудач, поражений и катастроф. Капитаны 1-го ранга Питерский, Пилиповский, Кудрявцев, полковники Ильин и Фрункин. Вкратце доложив адмиралу свои соображения, все они высказывались в пользу южного фарватера. Да, у фарватера есть свои недостатки. Он проходит близко к береговой черте, занятой противником. Но что значит 200 миль побережья, занятого противником? Это ведь не значит, что немцы уже успели оборудовать на побережье двенадцатидюймовые береговые батареи. Все что они смогут сделать, да и то если успеют, это выдвинуть на некоторых участках полевую артиллерию, которая легко будет подавлена огнем кораблей. Пока есть сведения, что по всей линии побережья, на меридиане Юминды, действует одна батарея. Эту батарею можно заранее нейтрализовать. Средств для этого достаточно. Узость фарватера, недостаточные глубины для маневрирования крупных кораблей при налёте с воздуха. Это существенный недостаток. Но на центральном фарватере, практически, возможность подобного маневра будет столь же, если не более, ограничена из-за большой минной опасности, что хорошо продемонстрировала проводка последних конвоев.

Из-за недостатка тральщиков ширина протраленной полосы будет весьма узкой. Едва ли эта полоса будет шире, чем на южном фарватере. Зато преимущества этого фарватера очевидны. Он прикрыт нашими минными полями. Противник знает это и не рискует, насколько это известно, посылать туда свои заградители. Путем постановки перед прорывом дополнительных минных заграждений можно будет надежно прикрыть фарватер от любого проникновения подводных лодок и тем более крупных боевых кораблей противника. Чтобы балтийская эскадра немцев дотянулась до южного фарватера, противнику необходимо провести крупнейшую миннотральную операцию, на что у него нет ни времени, ни средств.

Центральный фарватер, хотя и представляет кратчайший путь в Кронштадт, кишит минами, которые, как уже отмечалось, эффективно протралить вряд ли удастся. Кроме того, при следовании этим фарватером левый фланг флота не будет достаточно обеспечен от возможных ударов надводных кораблей противника. Достаточно взглянуть на карту, чтобы увидеть, как легко будет, скажем, тому же «Тирпицу» занять позицию для эффективного поражения наших кораблей, в то время как свои и чужие минные поля не дадут нам возможности атаковать линкор противника силами эскадренных миноносцев.

О северном фарватере и говорить нечего. Хотя минная опасность там резко понижается, но вероятность боя с немецкими надводными кораблями столь же резко увеличивается. А это, как ни крути, будет означать полный разгром флота. Силы слишком неравны. Прекрасную возможность на северном фарватере получат и подводные лодки противника, а ночью и торпедные катера, которые без труда добьют поврежденные днём корабли. При этом все прикидки сделаны с учетом того, что боевые корабли пойдут на прорыв одни. Если же придется тащить за собой транспорты, набитые людьми и грузами, то все уже перечисленные негативные факторы станут ещё более острыми.

Адмирал Пантелеев был полностью согласен со своими подчинёнными — южный фарватер представлялся для прорыва наиболее оптимальным. Он только спросил: не забыли ли его офицеры, что южный фарватер закрыт для плавания специальным приказом маршала Ворошилова ещё 9 августа? Капитан 1-го ранга Пилиповский, явно выражая мнение остальных, ответил адмиралу, что они этого не забыли, но фарватер закрыт для постоянного плавания одиночных торговых судов, что, конечно, очень опасно, если учесть, что все побережье захвачено противником. Но тут-то речь идет о прорыве. Поэтому в данном случае можно этот приказ и нарушить.

Выслушав мнение штабных и ещё раз просмотрев карты с различными вариантами возможных путей прорыва, Пантелеев буркнул: «Решим сегодня на военном совете».

01:00

Флагманский артиллерист ОЛС капитан 2-го ранга Сагоян сидел за столом кают-компании эскадренного миноносца «Скорый», задумчиво помешивая ложечкой остывший чай. Затишье, неожиданно наступившее на сухопутном фронте, позволило на несколько часов понизить уровень боеготовности на борту эсминца, который до позднего вечера, сменив канонерскую лодку «Амгунь», вел огонь по берегу, поддерживая откатывающуюся к городу 22-ю дивизию НКВД на правом фланге обороны. Несколько офицеров «Скорого» спали на диванах и в креслах кают-компании. Некоторые разошлись по каютам, где спали не раздеваясь и не разбирая коек.

Сагояна очень беспокоили эти корабли «майско-июньского призыва», как их называли, имея в виду, что они не прошли ни полного цикла боевой подготовки, ни полного цикла сдаточных испытаний. Поэтому капитан 2-го ранга Сагоян постоянно посещал эти корабли, контролируя работу артиллерийских офицеров и комендоров, давая указания по новым, проверенным на боевом опыте, методикам повышения уровня боевой подготовки комендоров и управляющих огнем офицеров. А дел у капитана 2-го ранга Сагояна было по горло, что вполне понятно, если учесть, что Таллинн, если ещё и не был взят немцами, то исключительно благодаря непрерывному артиллерийскому огню кораблей, поскольку никакой линии сухопутной обороны уже два дня фактически не существовало. Командование 10-го корпуса утратило возможность управления своими частями. Разрозненные части 10-й, 16-й и 22-й дивизий перемешались с многочисленными отрядами морской пехоты. Никто уже не знал кто кому подчинен, кто кем командует, кому докладывать, от кого получать приказы. Впрочем, приказ был один — держаться. Но весь этот пехотный бардак, конечно, сказался и на действиях артиллерии.

Ещё в период подготовки к обороне Таллинна с 10 июля по 7 августа была разработана четкая система артиллерийской поддержки сухопутных войск. Централизованное управление морской артиллерией должно было вестись с ГКП штаба сухопутной обороны, где заместителем командующего был назначен флагманский артиллерист КБФ капитан 1-го ранга Фельдман. К нему должны были поступать заявки сухопутных частей, которые после проверки распределялись: для корабельной артиллерии — через флагманского артиллериста ОЛС, то есть через Сагояна, для береговой — через начальника артиллерии береговой обороны базы майора Скородумова. Капитан 2-го ранга Сагоян в ходе этой подготовки проделал гигантскую работу. Была пересмотрена диспозиция боевых кораблей на внутреннем рейде, оборудованы 9 якорных огневых позиций, предусмотрены районы маневрирования кораблей на внешнем рейде. Совместно с флагманским штурманом ОЛС капитаном 3-го ранга Родичевым и гидрографической партией была произведена точная топографическая привязка якорных огневых позиций кораблей для стрельб с закрытых огневых, подготовлены огневые планшеты стрельбы, определены секторы обороны для каждого корабля.

Совместно с начальником артиллерии 10-го корпуса полковником Макаровым была разработана плановая таблица взаимодействия, плановые таблицы огня, система целеуказания, схема связи и таблицы условных сигналов. Были организованы и развернуты наземные и подвижные наблюдательно-корректировочные посты для кораблей и береговых батарей. Часть кораблей и береговых батарей провели практические стрельбы с пристрелкой рубежей в заданных секторах обороны. Для систематического огневого содействия сухопутным войскам на приморском фланге был выделен отряд огневой поддержки в составе канонерских лодок «Москва» и «Амгунь» под командованием капитана 2-го ранга Антонова.

Вся эта продуманная система, конечно, очень быстро разладилась. Откатывавшийся назад фронт, уже прорванный во многих местах, а кое-где обойденный с флангов, представлял из себя слоёный пирог, уже даже отдаленно не соответствуя всем тщательно составленным планам, схемам и таблицам. Совершенно стихийно родилась новая система. Командиры пехотных подразделений от взводов и рот, не докладывая никому из своего непосредственного или прямого начальства, связи с которыми, как правило, не было, просто обращались к местному корректировщику, а тот уже «заказывал» артогонь. Ничего подобного не было уже никогда и нигде в течение всей войны, когда согласование огневой поддержки боевых кораблей шло уже на уровне армейских штабов и штаба флота...

Капитан 2-го ранга Сагоян остался доволен действиями «Скорого» по поддержке сухопутных войск. Флагманский артиллерист особо отметил командира группы управления артиллерийским огнем «Скорого» инженер-капитана Ежова. Этот молодой офицер за три месяца до начала войны с отличием и золотой медалью окончил Военно-Морскую Академию, блестяще защитив дипломный проект, и был оставлен в адъюнктуре.

Война застала Ежова во время стажировки на эсминце «Скорый». Он категорически отказался вернуться в Академию, оставшись на эсминце.

На «недоведенном до ума» эсминце Ежов в рекордно короткий срок добился отличной подготовки и слаженной работы личного состава центрального артиллерийского поста корабля. Совместно со старшим артиллеристом эсминца старшим лейтенантом Егоровым Ежов разработал новую систему эффективной стрельбы на поражение береговых целей, столь эффективную, что капитан 2-го ранга Сагоян решил внедрить её на всех кораблях, организовав для этой цели специальный семинар артиллерийских офицеров и управляющих огнем...

Допив остывший чай и взяв фуражку, Сагоян поднялся на мостик. Командир «Скорого» капитан 3-го ранга Баландин, штурман корабля старший лейтенант Мушников и военком Карликов о чем-то вполголоса переговаривались.

— Тихо? — спросил Сагоян.

— Пока тихо, — ответил командир «Скорого», посмотрев на светящийся циферблат часов. — Где-нибудь к концу вахты начнется.

01:05

«Таллинн. Трибуцу, Пантелееву, Смирнову.

Решением Ставки вам надлежит немедленно приступить к эвакуации в Ленинград флота, гарнизона и имущества. Все не подлежащее эвакуации подлежит уничтожению.

Главком Северо-западного направления,

26 августа 1941 года. Передана в 00:07. Принята в 00:15.

Расшифрована в 00:25. Доложена в 00:42.

Номер квитанции 192/8".

Адмирал Трибуц отлично понимал, что эта радиограмма отнюдь не последняя. Сейчас они посыпятся как из решета. Причем каждая следующая будет опровергать предыдущую и в итоге, конечно, решение придется принимать ему самому. Интересная формулировка: «Все не подлежащее эвакуации подлежит уничтожению». Не означает ли это, что ему надлежит уничтожить Таллинн и все его население, а также и тех своих людей, которым не хватает места на транспортах? Если флот пойдет с транспортами, то вероятность гибели и тех, и других очень сильно возрастает. Надо бы основные боевые корабли пустить северным фарватером и прорваться на полной скорости в Кронштадт. А транспорта с охранением из канлодок и морских охотников провести южным фарватером. Но пока ещё принимать какие-либо решения рано. Неизвестно чем его ещё порадуют следующие инстанции, которым он подчинен: из Ставки, Наркомата ВМФ и штаба Северо-западного направления. Все это неизвестно, но часа два поспать просто необходимо. Приказав адъютанту ни под каким видом не будить его ранее трёх часов ночи, адмирал снял китель и, с удовольствием растянувшись на диване в своем салоне на «Пиккере», уснул первый раз за более чем двое суток.

01:10

Старший лейтенант Амелько — командир учебного судна «Ленинградсовет» — с наслаждением подставил свое лицо под все усиливающиеся порывы холодного ветра. Один из самых молодых командиров КБФ командовал самым старым кораблём флота. Во всяком случае в таллиннских гаванях не было ни одного корабля, который был бы старше «Ленинградсовета». Даже ветеран «Амур» был моложе. Но тут не надо забывать, что если «Амур» уже не имел машины и являлся, в сущности, просто плавскладом, то «Ленинградсовет», несмотря на свой более чем почтенный возраст, был ещё на ходу и в строю.

Корабль был введен в строй ещё в XIX веке, 13 мая 1896 года, как учебное судно специальной постройки и был назван «Верный». В придачу к паровой машине тройного расширения, «Верный» имел полное парусное вооружение корвета и в молодости мог развивать скорость до 11 узлов. Предназначался «Верный» для практического обучения матросов и унтер-офицеров артиллерийских специальностей, а потому и был весьма солидно вооружен, имея при водоизмещении 1287 тонн восемь 75-мм орудий, два 47-мм и два 37-мм орудия, а также пулемёт. Из кампании в кампанию «Верный» мирно плавал по Балтике, готовя комендоров для боевых кораблей. Существовали планы его переоборудования в минзаг, но планы эти не осуществились, и в мировую войну «Верный» сначала служил плавказармой, а затем был переоборудован в плавбазу подводных лодок.

1917 год застал «Верного» в Биорке. В ходе осуществления большевистского заговора по захвату власти в стране, «Верный» пришел в Кронштадт и, взяв на борт две роты матросов под командованием Кузнецова-Ломакина, направился в Петроград, где 25 октября в 20:15 встал на якорь у Николаевского моста, приняв активное участие в перевороте.

В последующие годы «Верный» служил в качестве базы эсминцев, плавказармы фортов, брандвахты ОРК, плавбазы подводных лодок. В 1923 году судно переименовали в «Петросовет», поскольку над ним взял шефство Петроградский Совет. Так что 1 января 1925 года старое учебное судно автоматически стало «Ленинградсоветом».

Летом 1927 года плавбаза «Ленинградсовет» была передана для штурманской практики слушателей параллельных классов и курсантов Военно-морского училища им. Фрунзе, совершив поход Кронштадт-Вибси-Кронштадт. «Ленинградсовет» более всего подходил именно для такого использования, поскольку несмотря на возраст был очень хорошо оснащен навигационными приборами. На нем имелись курсограф, авторулевой, четыре лага и другие приборы, необходимые для обучения штурманов, По ходатайству военно-морских учебных заведений «Ленинградсовет» был передан училищам для постоянного использования в качестве учебного судна. Из первых трёх эхолотов, поступивших на флот, один был передан на «Ленинградсовет» (второй — на линкор «Октябрьская революция», третий — на крейсер «Профинтерн»), «Ленинградсовет » первым на флоте получил гирокомпас; сначала английский типа «Сперри», а затем отечественный ГО-3. Более современным стал и внешний вид корабля. Парусный рангоут был давно снят, дымовая труба кокетливо скошена назад, фок-мачта ликвидирована. Давно отсутствовал и бушприт. Именно таким и увидел «Ленинградсовет» шестнадцатилетний курсант Амелько в 1931 году, только что поступивший на штурманский факультет Военно-морского училища им. Фрунзе.

Курсантам первого курса предстоял на «Ленинградсовете» дальний, по понятиям того времени, поход: по Балтике вокруг Гогланда и Готланда. За годы учёбы старый корвет порядком надоел курсанту Амелько. С палубы старого ветерана он с вожделением смотрел на новые эсминцы и лидеры, идущие в море с судостроительных заводов, мечтая служить на этих мощных и быстроходных кораблях, которым, казалось, самой судьбою было предначертано пронести по всему миру знамя пролетарской революции. Закончив училище, Амелько думал, что распрощался навсегда со старым учебным судном. Но судьба распорядилась иначе.

В 1939 году Амелько был назначен штурманом «Ленинградсовета», а в 1940 году стал командиром учебного судна, тринадцатым командиром за все время службы корабля.

В зимнюю войну с финнами нашлась работа и такому старику, как «Ленинградсовет». Амелько командовал высадочными средствами при захвате острова Сескар и совершил поход на Ханко.

17 июня, находясь в Таллинне, Амелько получил приказ привести судно в полную боевую готовность и срочно возвращаться в Кронштадт. В первые же дни войны «Ленинградсовет» в соответствии с мобилизационным планом был переоборудован в штабной корабль и плавбазу бригады шхерных кораблей и уже 27 июня прибыл в Транзунд, где сосредотачивался отряд.

Однако вскоре по требованию адмирала Ралля «Ленинградсовет» был отозван из Транзунда, став штабным кораблём «Восточной позиции», а 4 августа корабль прибыл в Таллинн, где штаб адмирала Ралля перебрался на «Амур», а «Ленинградсовет» стал плавбазой дивизиона катерных тральщиков и плавказармой для различных спешно формируемых частей морской пехоты...