Девочке в шаре всё нипочём

Это не упрёк, а страдание в чистом виде. Ма вспыхнула и перегорела. Словно выдохлась. Она не будет на меня давить, угрожать и требовать. Она слишком покорная для этого. Беззащитная. Затравленная. Что ей теперь делать? Нет, что нам теперь делать?

– Мам, я не против, но слушай, – пытаюсь сказать помягче, но не получается. – Зачем тебе этот ребёнок?

– Не понимаешь? – удивляется она. – Чтобы кого-то любить.

Ну, конечно!

Теперь ясно.

Сейчас-то любить некого.

– Позвони Инусику, она точно поймёт, – говорю.

Пошли они все!

А я буду жить, как всегда. У меня есть наши, они моя семья.

К чёрту, к чёрту, к чёрту всё!

15

Если дома и с нашими я никто, то в школе – суперникто. Это просто: смотришь не на человека, а сквозь, игнорируешь любую его активность, и он отвязывается. Даже учителя лишний раз не вызывают, потому что мои устные ответы – сплошное разочарование. Но сегодня я превзошла саму себя: все будто чувствуют голодную чёрную дыру у меня внутри и стараются обходить за пару метров. Это неплохо, это делает школу сносной. Если бы не Фига.

Фига входит в класс на литературе, кивает нашей классной и находит глазами меня:

– Жду вас на перемене, – чуть шепелявит она, – в шестом кабинете.

Фига – завуч, в перерывах между экзекуциями она преподаёт химию. Классная кривит губы в жалкой гримаске, что-то лепечет в сторону закрывшейся за Фигой двери, а потом переводит на меня скорбно-торжествующий взгляд. С ней я давно не разговариваю, не о чем. Слишком безвольная, слишком похожа на овцу. Фига тоже выглядит неважно – вроде старой переспелой груши, но не стоит обманываться на её счёт.

На перемене разглядываю таблицу Менделеева, стоя перед столом Фиги и стараясь не обращать внимания на её немигающие глаза. Неподвижные глаза рептилии.

– Что на вас надето? – почти шепчет она.

Фига никогда не повышает голос и обращается на «вы» даже к первоклашкам. Это «вы» обдаёт холодом, унижает.

– Одежда, – теперь я рассматриваю брошь в виде лилии на её бордовом свитере. Даже эта железка на дешёвеньком, покрытом катышками куске синтетики не вызывает усмешки. Над Фигой не смеются.

– В нашей школе девочки носят юбки. Солдатские ботинки, порванные штаны и футболки с вызывающими надписями здесь неуместны. Вы настолько глупы, что не понимаете простых правил?

– У меня нет юбки.

– Неужели?

– Да.

Фига хмыкает. Почти незаметно, но я внутренне подбираюсь. Почему-то представляю химичку среди колб и мензурок, в которых обязательно есть серная кислота. И она пустит её в ход.

– В вашей семье не хватает денег на такую простую вещь? Если так, мы найдём средства и подарим вам юбку от педколлектива. И шампунь.

– Благодарю, но обойдусь, – нет, Фига, ты не выведешь меня из себя, не старайся. – Я пойду? Надо готовиться к следующему уроку.

– Задержитесь. Вопрос внешнего вида мы ещё обсудим, а сейчас поговорим о другом.

Фига демонстративно раскрывает классный журнал. Ведёт коротким желтоватым ногтем по списку фамилий, останавливается на моей:

– Вчера на педсовете обсуждали вашу успеваемость.

Это не вопрос, можно не реагировать. Она выдерживает паузу и продолжает:

– Вы собираетесь переходить в десятый класс?

– Может быть.

– Значит, ещё не решили?

Не отвечаю, пусть уже выкладывает. Она откидывается на спинку стула и выдаёт доверительным тоном:

– Учитывая ваши успехи, я бы советовала подумать о колледже. Поступайте после девятого класса, зачем вам школа?

– Я подумаю, – с трудом сдерживаю ухмылку. – Спасибо за заботу.

– Никакой заботы, – Фига в раздражении отворачивается, в стёклах очков вспыхивает отблеск электрической лампы. – Вы нам надоели. А теперь можете идти.

Конечно, могу, и никто мне не запретит. Представляю, что скажет отец. Хотя теперь у него другие заботы, на подходе новый ребёнок. Перспектива поскорее убраться из этой душегубки вполне приятна. Мне нравится. Фига – перст судьбы, указующий путь. А может, подыскать колледж в другом городе? Вообще хорошо!

Возвращаюсь в класс, считаю звонки. Из шести уроков не запоминаю ни одного. Время стало круглым и пустым, как в Янкиной песне, вроде прозрачного шара на воде в летнем парке. Есть такой аттракцион: здоровенная надувная сфера в бассейне – залезаешь в неё и болтаешься, как в невесомости. Примерно так я болтаюсь в школе, а потом снова улица, снова морось и мои ботинки, бодро шагающие неизвестно куда. Раз-два, раз-два, левой, левой. Плещется вода в бассейне, покачивается шар, сидит внутри девочка – и всё ей нипочём.

16

– Чего надо? – бабка Будды оглядывает меня с головы до ног. Не смотрит – а щиплет.

– Я к Будде.

Она приваливается плечом к дверному косяку и воинственно складывает руки на груди. Почти вижу, как из неё лезут дикобразные иглы – через кожу, через клетчатую байковую рубаху и треники – лезут и топорщатся в мою сторону. Это что-то новое. Она никогда не отличалась душевностью, но и злобной не бывала.

– И чего ты сюда ходишь? – презрительно цедит бабка. – Шаболда бессовестная!

Что?!. Сегодня магнитные бури или парад планет какой-нибудь? А может, на моей спине бумажка с инструкцией «ударь меня»? Открываю рот и снова закрываю. Наверное, похоже на конвульсивные рыбьи вдохи, когда что-то острое пробило губу насквозь и неведомая сила выдернула из воды.

– Нечего сказать? – каркает бабка. – А его дома нет, так что поищи в другом месте. С наркоманами вашими. И вот это забери.

Она запускает руку в карман, быстрое движение, дверь захлопывается.

Я наклоняюсь, подбираю с пола красные кружевные трусики. Те, что вчера вечером достала из рюкзака Эмани. Те, что бабка Будды только что швырнула в меня. И чувствую, как голодная чёрная дыра внутри наполняется жидким огнём.

Этот огонь я выплёскиваю спустя пару часов. После того, как обошла все известные вписки, выбралась на маршрут «Лысый – Колесо – Мелин переулок», обшарила все подворотни и додумалась заглянуть к Тим Санычу. Я плююсь огнём, словно мифический дракон. Я целюсь в Эмани:

– Это твоё?

Они все здесь. Будда и Краткий с гитарой на тахте, Джим с книжкой в кресле, унылый Чепчик в дальнем углу, Эмани, Спринга и Каша за оживлённой беседой у стола. Только Тим Саныча нет.

Сегодня зрачки Саныча снова беспокойно метались, а нижняя губа нервно подрагивала. Дверь открыл не сразу, впустил неохотно: «А-а-а, это ты». Потом отошёл на пару шагов, позволяя мне втиснуться в прихожую, щёлкнул двумя замками и задвижкой и ускользнул в кухонный закуток. Да там и остался. А я сбросила ботинки и нырнула в комнату, даже пальто не сняла.

– Ты потеряла, Эмани? – голос у меня, как лопнувшее стекло. Звон и скрежет.

Повернулись все, смотрят на красную тряпку, которую брезгливо держу двумя пальцами.

– Так это же… – растерянно моргает она.

– Трусы, – киваю.

– Угу, похожи на мои. Ты их где взяла?

– Бабка Будды просила передать, – ещё немного, и я захлебнусь ядом.

– Вот я балда! – восклицает Эмани. – Простирнула и на батарее в ванной оставила. Мы же специально свалили – не хотели с бабкой встречаться. Прибрались даже, чтобы не палиться, а я всё испортила!

– Классные труселя, – хихикает Каша. – Дай посмотреть.

– Ага, щас! Обойдёшься, маленький извращенец, – в тон ему отвечает Эмани и тянет руку, чтобы забрать.

Не отдаю.

– Бабка решила, что они мои, – если бы словами можно было ударить, я бы расквасила ей нос.

– Твои?!. – прыскает Спринга.

– Удивительно, да? Где уж мне со свиным рылом в кружевные ряды, – я бы расквасила два носа.

– Да ладно, она к вечеру забудет, – Будда поворачивается ко мне. – Хорошо, что ты пришла.

Удивительная штука, но несколько пустых слов начисто лишают воли. Потому что это Будда. Потому что он смотрит на меня слегка виновато. Будда – моё электричество, он пробирает насквозь. При нём я держу спину прямой и отслеживаю каждый его жест или взгляд. Чтобы хранить, доставать время от времени из памяти, будто цветные бусины из кармана, и неторопливо ощупывать. Искать тайные смыслы, намёки на особое отношение Будды ко мне. Выдумывать признаки любви.

Злость подбирает чёрные щупальца, съёживается, уменьшается. Но не уходит. Я не знаю, что и когда во мне испортилось, но не хочу сидеть у ног Будды, как раньше. Рядом с ним, да. Но не так. Кажется, это Андерсен написал про свою Русалочку: принц её полюбил и позволил спать на бархатной подушке у дверей. Хватит.

– Наслаждайся, – не замечаю протянутую руку Эмани и отдаю её вещицу Каше. Беру пару печений из глубокой тарелки на столе, киваю Чепчику и подсаживаюсь к Джиму. Он откладывает книгу обложкой вверх и спрашивает:

– Хочешь чаю?

– Не-а, а что с Тим Санычем? Он какой-то вздрюченный.

– Не знаю. Может, Чепа в курсе?

– Обострение, – отмахивается тот и отворачивается. Ну и пусть.

– Что читаешь? – не дожидаясь ответа, пробегаю глазами название. – «Карьера дворника», скучновато звучит.

– Всё не так плохо, полистай, – предлагает Джим.

Открываю первую страницу: «Ботинки на мне замечательные, да-а-а… В них топать и топать, топать и топать, топать и топать… Плывут, плывут, плывут в оцепененье чувств…»

– А мне Тим Саныч про восточное дерево персика обещал почитать, – хвастается Спринга.

– Увлекаешься садоводством? – книги Каше побоку, но если дело касается Спринги, то он в стороне не останется.

– Вроде любовное что-то, – это Эмани.

– С красными оборками?

– Дурак, это древний трактат, – важничает Спринга. – Историческая вещь. Наверняка заумь, но надо Саныча уважить и проявить интерес.

– Не знал, что ты такая заботливая.

– Теперь знаешь.

Мы болтаем о книжках, а потом просто сплетничаем. Будда привычно отмалчивается, но я несколько раз перехватываю его взгляд. Он словно не узнаёт меня, точнее – сомневается и хочет убедиться. От этого немного тревожно. И от того, что Саныч так и не вылез из кухонного закутка. И от угрюмости Чепчика. И от глубоко запрятанных мыслей о Ма и отце.

Можно сколько угодно изображать беспечность, но мне надо домой.

17

Чепчик догоняет в подъезде. Он не собирается провожать нас с Джимом, а лишь задерживает на пару слов.

– Слушайте, я насчёт папаши, – мнётся Чепчик. Его губы снова потрескались и кровят.

– Чепа, купи уже гигиеническую помаду, – советую я.

– Ага, куплю. Только сначала один вопрос. Скажете Будде кое-что? Я бы и сам, но не знаю… всё-таки вы давно дружите, – он смотрит на меня. – Скажешь?

– Что?

– Папаша не хочет, чтобы вы Эмани и Краткого приводили. И вообще чужих. Обострение у него. Говорит, что они за ним следят и упекут в тюрягу.

– Он поэтому прячется?

– Угу.

– Ясно.

– Скажешь?

Отвожу глаза. Надоело. Я – никто, незаметное серенькое пятнышко и ничего больше. Отстаньте от меня!

– Я скажу, – обещает Джим, и мы наконец-то уходим.

Джим тот ещё болтун, но когда нужно – умеет не напрягать. Это настоящий дар. Мы просто идём рядом, как в той Тим-Санычевской книжке – плывём, плывём, плывём… Лучше и не скажешь. И облака плывут в лужах, и голуби с воробьями, и тощий кот возле табачного ларька. Плывут жухлые листья с деревьев и сами деревья по обочинам. Скользят машины по серой асфальтовой реке. Продрогшие люди текут по тротуарам, собираются в маленькие запруды на перекрёстках. И всё это в оцепененье чувств.

Чуть наклоняю голову, хочу незаметно поглядеть на Джима, но он замечает и широко улыбается. Смуглая кожа, чёрные глаза и волосы делают его улыбку яркой, почти слепящей. И я вдруг понимаю, до чего он щедрый.