Закон Кейна, или Акт искупления (часть 2)

- Твои слова? - Голос отца густел, словно он обезумел так быстро, что слова душили его. - Ты... ты говорил? С моим сыном?!

Руки его полетели к воротнику туники старикана и я знал, что будет дальше: папа поднимет его и встряхнет, жестко, и этого ему будет мало. Одна рука будет держать тунику, вторая бить старикана до крови, ведь так бывало всегда, когда отец злился настолько, что распускал руки.

Но не в этот раз.

Не успел папа схватить воротник, старикан сказал: - Не надо.

И папа не стал.

Старикан казался настолько безвредным, насколько может быть старикан, еще умеющий ходить; но была какая-то магия в его тихом слове, ибо папа застыл - реально застыл, оледенел, руки перед грудью, еще готовые хватать и душить. Но он ничего такого не сделал.

- Дункан. Сгреби свое дерьмо, - сказал старикан. - У тебя проблемы серьезнее, чем я.

Когда я думаю об этом мгновении...

Папа и социальная полиция. Папа и Студия. Папа и Управляющий Совет. Папа и праздножители с инвесторами, что правят Землей, бизнесмены и администраторы, которые ее крутят. Папа и мама. Папа и я.

Папец.

Ведь сейчас, все годы спустя, я понял, что видел в тот день.

В книге Криса Хансена обо мне есть слова, которыми Тан'элКот советовал, как меня побить. "Нужно приучить его думать о себе как о побежденном".

Мой отец был более чем побежден. Он был сокрушен. Высунул голову из травы, и сапог человеческой цивилизации растоптал его в блин.

Не спеша.

И во время всего процесса нейродегенеративное заболевание неумолимо превращало его в тот тип человека, борьбе с которым он посвятил жизнь: в тупого и склонного к насилию безумца. И он понимал это.

Все годы... каждый раз он смотрел на меня и вспоминал, как бил меня. Каждые побои. Вспоминал, как душил меня. Вспоминал, как лупил меня руками или всякими предметами. Книгами. Стулом. Сковородой. Однажды (помню особенно ярко) это был газовый ключ.

Иногда он совсем помрачался. Нечасто.

Чертовски уверен, он отлично помнил, как забил маму до смерти.

Мы никогда о ней не разговаривали. Никогда. Но и вы могли бы прочитать это по его глазам. Накатывает воспоминание - и глаза становятся пустыми. Влажные мраморные шарики. Ничего. Ни грусти. Ни даже сожаления. Он терял нить разговора и куда-то уходил. Пропадал, как случалось после припадков буйства. Не скажу, что он "как бы умирал". Он был мертвым все время, но в эти моменты забывал видеть сон о том, будто еще жив. Или иначе? Или он видел сон, что умер, отдал жизнь ради нее?

Я подвел людей, которых любил. Неудача уничтожила меня. Что неудачи сделали с папой... не могу вообразить. Не желаю воображать.

Но знаю, почему он выбрал такой путь. Почему не убил себя и провел сорок лет в состоянии живого мертвеца. Я сообразил года через два после того, как вытащил его из Бьюка и перевел в особняк, к себе с Шенной и Верой. Сообразил, видя, как он смотрит на меня.

Представим, что мама явилась ему, как призрак Банко, и он умер... и воскрес к прежней жизни[2]. Вот какой был взгляд. Так он смотрел на меня. Я понял, что этот взгляд мне знаком. Так я смотрю в зеркало, думая о Вере.

Каждый раз, вытаскивая себя из того гиблого места, он давал обещание. Не мне. Этот взгляд означал, что он молча напоминал себе: не важно, насколько он сокрушен, насколько он беспомощен, болен и виновен, не важно, если я отрекусь и плюну ему в лицо и прокляну его имя... еще не выскоблен, еще остается тончайший шанс, что однажды он сумеет мне помочь. Не важно, чем. Самым малым. Может прийти день, когда он окажется нужен мне. Этот взгляд означал клятву: если такой день однажды придет, он будет на месте. Любой ценой.

Он будет там, чтобы спасти меня.

Даже если мне не понадобится спасение. Даже если вся стойкость, все страдания, вся гниль, сожравшая его мозг, и все угрызения совести, терзавшие сердце - всё было напрасно. Даже если нет ни малейшей хреновины, которую он сможет сделать.

Ибо всегда остается призрачный шанс...

Папа в рабочей клинике Миссии, на ногах, спутанная колючая проволока ярости и ужаса. Ведь он видел перед собой дурного человека. Небрежного убийцу, которому забрать чужую душу проще, чем вам принять душ. Десятки живых душ. Сотни. Человека, убивающего быстрее, чем отец моргает, и без всякого повода.

Он понял, что малейшее движение может оставить его на полу приемной, мертвым. И закрыл собой то, за что был готов умереть.

Встал, заслоняя меня.

И в тот нескончаемый миг насилия, что собиралось вокруг нас как буря, открылась внутренняя дверь клиники и помощник врача высунул голову. - Рабочий Майклсон?

Старикан обернулся, будто решил, что помощник говорит о нем. Разумеется, имелся в виду папа. Старикан тут же открыл дверь чуть сильнее и вошел внутрь. Вряд ли папа это заметил.

Как сказал старикан, у нас были проблемы серьезнее.

- Да? Я проф... рабочий. Рабочий Майклсон, - отозвался отец. - Как она?

- Пройдете со мной, рабочий?

И весь гнев вытек из папы, не оставив никакой поддержки. Он шатнулся и едва удержался на ногах, схватившись за мое плечо. - Я здесь с... это наш сын...

- Там очень тесно, рабочий. Ваш сын должен ждать здесь.

- Вы не можете... мы даже не можем войти вместе?..

Но я знал этот взгляд на лице помощника. Дернул плечами, вырвался из хватки папы и сел на скамью.

- Может, после вас, рабочий, - сказал помощник. - Мне жаль.

Жаль. Ага.

Лишь теперь - буквально теперь, слагая эти слова на расстоянии десятилетий, скорее похожих на столетия - я вижу нелепость. Папа мог смело смотреть в глаза смерти, не моргнув - но не мог сопротивляться жалкому медбрату. Тогда это было нормальным. Естественным. Это было основным уроком жизни.

Можно сражаться с опасностью. Нельзя сражаться с общим положением вещей.

Вот что похоронило нас в рабочем гетто при Миссии. Отец пытался сражаться с общим положением вещей. Когда мы стояли в клинике, шрамы поражений так изуродовали его, что он даже не решился возвысить голос.

Так что я сел на скамью и сидел, и ждал папу, когда он выйдет и скажет, что мама умерла.

А старикан? Он был прав. Я забыл про него, пока не увидел.

Увидел - вовсе не сюрприз для всех, кроме такого тупого осла, как я - в зеркале.

Зеркало было старым, почти как я, когда вылез в то утро из кровати. Кривые гвозди удерживали его на щелястой стене над ржавым рукомойником в убогом деревенском доме, где все было сырым и воняло плесенью. Зеркало было под стать: серебряная амальгама отстала слоями, черные пятна чередовались с годными участками.

Раз в неделю или две я вваливался в такой вот гостевой дом той гнусной деревушки, что была ближе всего, покупал припасы, какие мог найти, и грелся у камина с местными. Те собирались перетереть косточки, выпить побольше и убедиться, что мир еще не провалился в ад. Иногда лошадиная ведьма приходила со мной, даже ей иногда хотелось поспать в постели. Сменить темп.

И потому, не забывала она напомнить, что я, чертов олух, не становлюсь моложе.

В то особенное утро я очнулся один, хотя ложился не один. Она свалила так рано, что половина постели успела остыть не хуже могильного камня под дождем. Я даже не ощутил, как она уходила - чертовски странно, учитывая, кто я и как плохо спал. Если вообще спал.

Сознание утекло где-то в середине между полночью и зарей, но сон оказался кошмаром. Ну, не настоящим кошмаром. Что ж, нужно указать различие. Это было послание.

Лучше скажу - Послание.

И в том кошмаропослании, да какого хрена, я был Орбеком. Я оказался в Бодекене и вышиб мозги из старого горбатого огриллона по имени Копав, а потом принял его сына в Черные Ножи. Ну, Орбек принял.

Как принял и меня.

Так что мне выпала дерьмовая ночка, а утро без ведьмы казалось еще хуже, и я вытер лицо гнилой тряпкой, что выдавали здесь за полотенце... и увидел в зеркале того старикана.

Пришлось вглядываться, пока я не сообразил. Не знаю, как долго. Иногда я соображаю чертовски быстро - обычно, как покалечить человека - но, скажем так, иногда понимание занимает две вечности. Я никак не мог понять, в какое дерьмо вляпался. Не сразу сообразил, что старый ублюдок не врал мне тогда.

Его мама точно умерла, когда он был в моем возрасте. Она была тем утром в клинике. Так и эдак.

Я не проявил к сукиному сыну должного доверия. Что бы о нем ни говорили, старый сосун был честным человеком.

В том гнилом месте лил невероятной силы дождь. Но куда было дождю до урагана невероятности! Не буду и вспоминать о втором начале термодинамики.

Ведь если такое возможно - дерьмо, более чем возможно, учитывая, что так и было - то что еще возможно?

И что невозможно?

Помню, я думал обо всем, что совершил. Обо всем, что повидал. Обо всем, что знаю. И помню, как волна восторга окатила меня, когда я наконец сообразил, что это значит.

Тогда я улыбнулся.

Тогда я поглядел в отражение в ржавом серебре и подумал: "Драть тебя, старикан. Всем чертовски жаль".

Разница между ним и мной?

Трудно сказать. Он явно не ожидал встретить отца и меня в клинике, а значит, я никогда не буду им, иначе он помнил бы. Так что мое будущее не такое. Лошадиная ведьма сказала бы, что он не я. Это был кто-то похожий. С моими шрамами.

Но, знаете, лошадиная ведьма не всегда во всем права.

Крис - император Делианн, который тоже не всегда во всем прав - сказал бы, что каждый из нас есть сумма наших шрамов. Вот это мне больше по сердцу. Даже если мне никогда не найти путь в клинику в день смерти матери, тот старикан был Хэри Майклсон. Кейн. Джонатан Кулак. Даже Доминик трепаный Шейд.

Если у вас мои шрамы, вы - тоже я.

Но если он - я, это не значит, что я - он, или что я стану им. Пекло, я в то утро уже был не тем, кем был вчера. Когда поеду в Бодекен, тоже буду иным. Вот почему лошадиная ведьма так мало заботится об именах. Иногда имя - лишь уловка, позволяющая вам верить, будто вы тот же, кем были десять лет назад. Шесть месяцев назад.

Вчера.

Вот забавная штука: старикан не помнил о нашей встрече. Значит, какая-то часть его детства сбылась, но отменилась. Его детство некая Сила переплавила в мое детство. Он тот, кем я мог бы быть.

Итак - следите как приклеенные - его детство, то, что постепенно привело его в утро рабочей клиники Миссии - никогда не существовало. Но я же его помню. Помню всё это. Даже хотя он не будет существовать никогда. Не сможет. Он сам отменился, существует лишь как подробность моего отрочества. Существовал? Язык пасует.

Та сцена не могла происходить; это же петля внепричинности, сам-себя-обрезающий боковой побег истории. С отменой не должно было случиться сбоя.

Но сбой случился.

Сплетение времени - штука нелегкая. Согласно Хранимым в Склепах архивам Монастырей, лишь двое изо всех людей могли это делать. Одним был Джанто из Тирнелла, именуемый также Железной Рукой, тот, что задумал Завет Пиришанте, создал Склепы Сплетения и основал Монастыри. Вторым был его брат Джерет.

Его называют Богоубийцей.

Тот белый пластиковый костыль... эти штуки полые внутри. Старый ублюдок не выглядел хромым. Мне реально хочется узнать, спросить его, что было внутри.

Догадываюсь, хотя это неправдоподобно... что шанс узнать все же есть.

Вот еще одно различие между нами. Большое. Просто огромное: я еще кое-что мог сделать с дерьмом, насчет которого он мог лишь сожалеть.

Что было хорошо. Знаете ли, спасешь мир один раз - и это станет твоей чертовой работой.

Начало Конца:

Прикованный

Сделай одно, и агония превысит твое воображение. Исполни одно мое малое желание, и я обещаю тебе вселенную боли.

Просто сними с креста.

"Отступление из Бодекена"

В камере Бьюка не было способа следить за временем. Ночь наступала, когда отключали свет. День - когда свет зажигался снова. Питали меня через подключичный катетер, минимизируя твердые отходы, так что я не мог считать время даже по регулярной дефекации. И в этом было некое упокоение, хотя камера не была местом, по которому я стал бы скучать.

Похоже, через катетер мне вводят не только корм.

Тут мало что изменилось. Я по-прежнему прикован к поручням. По-прежнему не ощущаю ничего ниже пояса. Стены скучно-функциональные, но стали тускло-зелеными вместо белых, мебель настоящая - не приклеенная к полу. Есть даже окно - или правдоподобная имитация дневного света - но сзади, я не вижу, что там. Низко, так что кровать отбрасывает тень. Теперь я могу определить время. Когда стальная дверь открывается и являет Саймона Феллера с дешевым планшетом в руке, я точно знаю, сколько сейчас.

Половина остатка моей жизни.

Он в том же сером костюме. Так же неловко сидящем. Выглядит утомленным, нервным, глаза выпучены. Фавн, почуявший волков. Воротник доказывает, что он еще похудел и не заботится о свежести белья. Бросает на меня быстрый взгляд и отступает с линии огня шестерых спецов охраны Студии, нацеливших на меня силовые винтовки.

Шестеро. Почти впечатляет.

Силы спецназначения. Знаете, меня почему-то никогда не поражало, зачем держать хорошо тренированных и мотивированных бойцов - мы нанимаем из социальной полиции - для поддержания порядка в развлекательной корпорации. С другой стороны, учитывая специфичность нашего продукта... У этих вот блестящие доспехи, алые, как у кардиналов, с серебряными муаровыми шлемами Артанской гвардии, защитой от магии.

Интересно. Если вам нужна защита...

Прежде чем я успеваю обдумать возможные версии, двое трудяг вкатывают консоль с в/в капельницей, вроде морфиновой помпы; но я-то знаю все о наркотических обезболивающих. Ни один стандартный раствор морфина не похож на это черное говно в четырех пакетах, и когда трудяга вонзает иглу в шунт моего катетера, я вдруг соображаю, на что это говно похоже.

Раздолбите меня навыворот.

- Саймон? - Он выходит в коридор. - Что происходит? Мы еще на Земле?

Ведь если это то, о чем я думаю, оно даже не может существовать; да и спецы носят винтовки, бесполезные в Доме...

Это выше моего понимания.

- Гм... - Он влажно кашляет, возвращаясь. - Да. На Земле. По большей части.

Я показываю глазами на черные пакеты. - Это что за говно?