Пара из дома номер 9

– Ты хороший сын, – похвалила Мэвис, ласково погладила его по щеке, а потом быстрым шагом направилась прочь по подъездной дорожке, чтобы успеть на свой автобус.

Сейчас, стоя в кабинете отца, Тео чувствует себя самым плохим сыном на свете. Даже будучи ребенком, он знал, что сюда нельзя входить без разрешения отца. Это было строго запрещено, и он полагал, что за нарушение этого запрета его ждала участь, которая хуже смерти. Но Тео никогда и не пытался его нарушить. В детстве его это не интересовало: здесь было полно скучных рабочих вещей отца и уродливых призов за игру в гольф. Но теперь… теперь его сердце бьется от волнения. Отец отказывается что-либо рассказывать ему, но Тео знает, что эта комната наверняка скрывает многочисленные тайны.

Тео окидывает взглядом кабинет: деревянные панели на стенах, встроенные полки и витрины, письменный стол с темно-зеленой мягкой вставкой. С чего начать? Что искать? Здесь пахнет дорогим одеколоном и полированным деревом. Как ни нелепо, но Тео всегда считал, что его отец просто пахнет важно.

Он подходит к встроенным книжным полкам на дальней стене, за письменным столом. Под полками по обеим сторонам находятся дверцы шкафов. Те самые шкафы, в которых его отец рылся на прошлой неделе, когда был в особенно плохом настроении. Тео нагибается и открывает одну из дверок. Аккуратная стопка папок. Он вытаскивает одну из них и просматривает страницы; похоже, это старые налоговые отчеты. Запихивает их обратно, следя за тем, чтобы они лежали в правильном порядке. Он уверен, что именно на это обратит внимание его отец. Пробует открыть другой шкаф, но тот заперт. Черт! Тео даже не подумал о том, что такое может случиться. Зачем отцу запирать шкаф, ели только там не хранится что-либо, что хочет скрыть ото всех? Мэвис даже не разрешают здесь убираться. Тео переходит к ящикам стола. Как ни странно, они не заперты, но в них нет ничего интересного – только несколько квитанций, скрепленных зажимом, пачка одноразовых ручек «Бик», дорогая перьевая ручка, несколько сертификатов из гольф-клуба и пузырек с таблетками. Он берет их в руки, изучает этикетку. Лекарство от повышенного кровяного давления. Тео даже не знал, что у его отца высокое давление. Он ставит бутылочку на место. Здесь должно быть что-то, думает он, и его взгляд снова устремляется к запертому шкафу. Он должен залезть туда, какими бы ни были последствия. Тео снова открывает ящик стола, находит две большие скрепки, сгибает их углом и просовывает конец одной из них в замок. Однажды, много лет назад, в школе, он пытался залезть в витрину, где хранились спортивные медали: они хотели разыграть одного парня из команды по регби. Тео помнит: нужно сунуть в замок один конец скрепки, а второй покачивать туда-сюда.

– Давай же, сволочь, открывайся, – цедит он сквозь стиснутые зубы. Раздается щелчок, и Тео чувствует, как дверца подается. Он откидывается на пятки, потрясенный тем, что ему действительно удалось это сделать.

И тут его сердце замирает. Шкаф пуст. Столько усилий… и зачем отцу понадобилось запирать совершенно пустой шкаф? Тео озирается: ему кажется, будто это какой-то розыгрыш, а отец стоит за дверью и смеется над ним. Но нет, он один. И все же зачем отцу запирать пустой шкаф? «Если только, – думает Тео, пытаясь осмыслить этот факт, – отец не переместил все, что там было, в более надежное место». Он заглядывает в шкаф и осторожно надавливает на внутренние полки. Нижняя полка скрипит под его рукой. Тео осматривает ее внимательнее: она расшатана и больше похожа на панель, чем на полку. Он надавливает на нее, и верхняя часть отъезжает, открывая потайное отделение. Сердце Тео учащает бег. Под фанерной крышкой отделения что-то лежит: небольшая стопка газетных вырезок и черная виниловая папка формата А4. Он достает вырезки. Все они датированы 2004 годом и взяты из местных газет – во всех идет речь о несчастном случае с его матерью. Тео понимает, почему его отец хотел сохранить их, но прятать-то зачем? «Возможно, отец просто забыл о них», – думает он, кладя их на место.

Затем берет в руки папку – внутри прозрачные пластиковые вкладыши. Он перелистывает их. В нижней части каждого из пятнадцати вкладышей лежит фотография. Больше ничего. Тео достает первую из них. Она цветная, приглушенных осенних тонов, на ней изображена женщина примерно его возраста – похоже, в этот момент она даже не подозревала, что ее фотографируют. Она на позднем сроке беременности. Судя по прическе и одежде, это фотография конца шестидесятых – начала семидесятых годов. Тео переворачивает фотографию, ожидая увидеть дату или имя, но там пусто. Он перелистывает остальную часть папки – все то же самое: фотографии женщин, снятых исподтишка. Но больше ничего. Последняя фотография выглядит более свежей. Может быть, десять лет назад, не больше пятнадцати точно. Определенно двадцать первый век. Зачем его отец хранит фотографии этих посторонних женщин?

В голову Тео приходит жуткая мысль: может быть, его отец домогался их до степени одержимости? Преследовал их? Сотни различных отвратительных сцен проносятся в голове у Тео, словно кадры из фильма ужасов, и он захлопывает папку. Нет, этого не может быть. Если бы его отец был серийным сексуальным преступником, разве хотя бы одна из этих женщин не подала на него в суд? Насколько ему известно, никто, кроме Синтии Парсонс, не пытался этого сделать. Тео задается вопросом, не она ли изображена на одном из этих снимков. Снова открывает папку и возвращается к первой фотографии. Если бы только знать имена остальных женщин! Он достает из заднего кармана телефон и, сам не зная зачем, переснимает первые пять фотографий.

Хруст гравия под шинами заставляет его вздрогнуть, и он встает, чтобы выглянуть в окно кабинета. Отцовский «Мерседес» вкатывается на подъездную дорожку рядом со старым «Вольво» Тео. Черт бы его побрал! Тео думал, что у него будет больше времени. Отец увидит его машину и поймет, что он здесь. В доме. Один. Такого не случалось с тех пор, как после окончания университета Тео съехал из этого дома.

Он кладет папку обратно на газетные вырезки и закрывает потайное отделение, потом захлопывает дверцу шкафа. Его сердце бьется так сильно, что этот стук отдается в ушах. Страшно подумать, в какую ярость впадет отец, если застанет Тео в кабинете. Он пытается снова запереть шкаф, но никакие усилия не помогают, скрепка просто ходит туда-сюда. На лбу Тео выступает пот. У него нет другого выбора, кроме как оставить все как есть и надеяться, что отец подумает, будто просто забыл запереть шкаф.

Он снова подходит к окну. Отец стоит на подъездной дорожке и хмуро смотрит на машину Тео, приглаживая волосы на затылке. Затем поднимает глаза на окна своего кабинета, и Тео приходится резко пригнуться. Черт, неужели отец заметил?

Он на четвереньках отползает от окна, вскакивает, выходит из кабинета, бежит вниз по витой лестнице, проносится по коридору, скрипя подошвами кедов по паркету, и резко сворачивает в кухню. Слышит, как в замке поворачивается отцовский ключ.

Тео наливает себе стакан воды и садится к кухонной стойке, пытаясь отдышаться и сделать вид, что он сидел там все это время.

Перестук дорогих отцовских ботинок эхом отдается в коридоре. Отец возникает в дверях кухни – при росте в шесть футов три дюйма он полностью заполняет собой проем.

– Что ты здесь делаешь? – рычит он.

– Мэвис впустила меня. Я хотел поговорить с тобой, извиниться за то, что было в прошлый раз…

Отец смотрит на него настороженно, как будто не знает, следует ли верить этим словам.

– Она сказала мне, что ты скоро вернешься. – Ложь удивительно легко слетает с языка Тео, но он все равно краснеет, как обычно бывало в школе, когда учитель ловил его на чем-нибудь.

Отец входит на кухню и включает чайник. Вид у него усталый, под глазами появились новые морщины. Он упирается ладонями в поясницу и отклоняется назад, словно разминая спину.

– Ты хотя бы ешь что-нибудь? – спрашивает Тео.

– Конечно. Я взрослый человек и могу сам о себе позаботиться. Я прошел национальную армейскую службу.

«Господи, – думает Тео, мысленно закатывая глаза, – тоже мне, старый вояка!» Его отец был в последней когорте тех, кто проходил национальную службу в армии, и, пока Тео взрослел, постоянно напоминал ему об этом.

Он смотрит, как отец наливает себе чай в кружку; жилистые загорелые руки выглядывают из рукавов рубашки-поло. Тео всегда казалось, что он знает своего отца. Да, строгий, склонный к ретроградству, блестящий наследник «старых денег», хорошо образованный, любящий все контролировать.

Но не извращенец, не сталкер и не психопат.

«Ты действительно способен на это, отец?» – безмолвно спрашивает он.

Наблюдая за тем, как отец выжимает в кружку чайный пакетик, Тео задается вопросом: а любил ли он когда-нибудь этого человека? Да, он жалел его, чувствовал долг по отношению к нему, чувствовал ответственность за него после смерти матери. Но любовь? Он не уверен. Может быть, в детстве, когда Тео еще был полон надежды, что отец может начать заботиться о нем, может стать тем самым отцом, о котором он всегда мечтал… Он с ужасом понимает, что не любит своего отца. Этот старик слишком холоден и жесток, и Тео надоело пытаться мысленно искать ему оправдания.

Можно было бы сейчас же уйти отсюда и никогда не возвращаться. Он бы так и сделал – если бы не думал о том, что маму это разочаровало бы. А вот отцу было бы совершенно наплевать, если бы Тео перестал его навещать.

– Ладно, – произносит он, спрыгивая с барного стула. – Мне пора.

Отец поворачивается к нему с удивленным выражением лица.

– Даже чашку чая не выпьешь?

Тео колеблется. Отец действительно хочет, чтобы он остался? Понять его не легче, чем каменную статую. Это предложение мира? И тут Тео вспоминает рассказ Ларри про жалобу Синтии Парсонс относительно сексуальных домогательств. Он вспоминает красные глаза своей матери и синяки, которые она скрывала. Вспоминает, как страшно ему бывало в детстве, когда отец впадал в ярость. Но потом смотрит в голубые глаза отца, белки которых пожелтели от возраста, и чувствует укол сострадания. «Он старый человек. Ему, наверное, одиноко».

– Хорошо. Ты мне не нальешь? – поневоле произносит Тео.

30

Саффи

Том, как и обещал вчера вечером, берет на следующий день больничный, хотя я и убеждаю его, что в этом нет необходимости.

– Я просто хочу удостовериться, что он не придет снова, – говорит он за завтраком. Идет дождь – впервые за несколько недель, – и в коттедже холодно и сыро. Окна нужно заменить, но мы не можем думать об этом в текущей ситуации – нет ни времени, ни денег. На то, чтобы сделать пристройку, средств у нас еще хватит, но вот на окна… Сквозняк просачивается сквозь плохо подогнанные рамы, и я дрожу в пижаме, глотая чай «Ред буш» – единственное, что я могу сейчас пить – за кухонным столом. Я чувствую себя невыспавшейся после того, как провела всю ночь, ворочаясь и беспокоясь о маме и испытывая страх перед человеком, который называет себя Гленом Дэвисом.

– Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за нас, – говорю я, когда мама входит в комнату. В руках у нее охапка одежды. У меня даже не было возможности расспросить ее о вчерашней беседе с Аланом Хартоллом.

– Можно мне воспользоваться стиральной машиной? – спрашивает она. – У меня совсем нет вещей, которые можно было бы надеть. Слава богу, я взяла с собой запасную пару обуви. Не могу поверить, что мои любимые босоножки вышли из строя.

– Дайте их мне, я попробую починить, – говорит Том, встает и относит пустую тарелку и чашку в раковину. Потом надевает свои забрызганные краской джинсы с дырами на коленях. Он хочет начать ремонт в маленькой спальне. Я знаю, что таким образом мой муж пытается сделать так, чтобы я снова радовалась ребенку и нашему дому и отвлеклась от всего остального. Я не могу признаться ему, что с каждым днем чувствую себя здесь все неуютнее.

Мой телефон вибрирует, и на экране высвечивается номер отца.

– Твоя мама в итоге вернулась домой? – Это первое, что он спрашивает, когда я беру трубку.

– Да. – Я скашиваю глаза на маму, она отвечает мне красноречивым взглядом. – Она потеряла свой телефон. Все… все в порядке.

Я не хочу волновать его, упоминая, что на маму по дороге домой напали и угрожали ей.

– Это твой отец? Могу я с ним поговорить? – осведомляется она, встает и прежде, чем я успеваю ответить, забирает у меня телефон и прикладывает к уху. – Юэн? Да, это я. – Выходит из комнаты в коридор, так что я уже не могу разобрать, о чем они говорят.

– Какая невоспитанность! – говорю я Тому, и мы неловко смеемся, когда он опускается в кресло рядом со мной.

Мама возвращается через пять минут и возвращает мне мой телефон. Она не говорит мне, о чем они беседовали. Вместо этого наливает себе чашку чая и присоединяется к нам за столом.

– У меня появилась идея, – объявляет она. – Думаю, нам следует уехать в Испанию. Вы можете пожить у меня некоторое время.

Я чуть не давлюсь своим чаем.

– Ты шутишь?

– Мне кажется, здесь небезопасно оставаться.

– Но как же наша работа? И что будет с бабушкой? Мы не можем просто… взять и уехать.

– В Испании есть дома престарелых, – говорит мама. – Мы можем взять бабушку с собой.

– Если мы уедем, – прагматично возражает Том, – все наши проблемы будут ждать нас здесь, когда мы вернемся. Мы не можем убежать, Лорна.

В этом-то и проблема с мамой. Она всю жизнь считала, что бегство – это ответ на все вопросы.

От чего же она убегает на этот раз? Есть ли что-то, о чем она мне не говорит?

По пути к дому престарелых мама рассказывает мне о своем визите к Алану Хартоллу. Том остался дома со Снежком охранять коттедж, сказав, что собирается ободрать обои в маленькой спальне. При этих его словах по маминому лицу прошла печаль. Она помнила эти обои. Это были ее обои из тех времен, когда она была маленькой, – связь с прошлым.

Когда мы уходили, я не забыла дать Тому номер сержанта Барнса на случай, если он заметит, что Дэвис рыщет вокруг дома. Потом, когда я вернусь домой, я сама позвоню Барнсу, чтобы сообщить о том, что случилось с мамой. Дэвису не должно сойти с рук нападение на женщину прямо на улице.

– Итак, я думаю, что Шейла Уоттс присвоила личность Дафны Хартолл. Я уверена, что женщина, которая жила у твоей бабушки, – это она же.

– И она лгала бабушке?

Мама пожимает плечами.

– Не знаю. Мы можем попробовать спросить ее об этом, когда приедем туда. В любом случае я попросила твоего отца проверить, что он может узнать о Шейле Уоттс и Дафне Хартолл.

– Я уже спрашивала его о Шейле, – говорю я, объясняя про досье и про то, как нашла имя Нила Люишема в статье, относящейся к другому делу. – Нам нужно обратиться в полицию, я уверена, – говорю я, зная, что мама не согласится. – Детектив-сержант Барнс, возможно, сможет разобраться во всем этом.

– На кого работает Дэвис и что ему известно? – задумчиво произносит мама. – Тьфу, это просто пипец какой-то!

– Мама! Не выражайся!

– Ну извини, но это так. А пытаться добиться чего-либо от бабушки – все равно что драть зубы по одному.

Идет сильный дождь, «дворники» на моем «Мини Купере» сердито скрипят, работая в полную силу. Приходится включить отопление, потому что я вижу, как мама дрожит в своем тонком пиджаке. Она отказалась взять плащ у меня или Тома. Ее темные кудри – так похожие на мои, только короче, – от сырости вьются еще сильнее.

Когда мы прибываем, бабушка, как обычно, сидит в кресле у стеклянных дверей, выходящих в сад; как обычно, я думаю о том, что она, должно быть, скучает по возне в теплице, уходу за редиской и посадке луковиц на своем участке. Звук дождя, барабанящего по двойным стеклопакетам, в сочетании с тропической жарой придает комнате уют. На бабушке зеленый джемпер, который я купила ей на Рождество два года назад. Перед ней лежит незаконченный пазл с изображением собаки – тот самый, который мы уже собирали. Ее поредевшие волосы кудрявятся вокруг лица, как вата. У меня – как и каждую неделю – замирает сердце, когда я вижу ее такой маленькой и уязвимой.

Она улыбается нам с мамой, когда мы садимся на стулья рядом с ней. Но это вежливая улыбка. Такая, какую дарят незнакомцам.

– Чем могу быть полезна? – спрашивает она. Я чувствую, как мама напрягается рядом со мной.

– Бабушка, это я, Саффи.

Ее глаза загораются.

– Саффи!

– И твоя дочь, Лорна, – добавляет мама.

– Лолли!

Я вытираю слезу, выступившую в уголке глаза, надеясь, что никто не заметил. Никогда раньше не слышала, чтобы она называла мою маму этим именем, и мне интересно, не вернулась ли она в прошлое, в то время, когда мама была маленькой девочкой.

– Да, – говорит мама, в ее голосе слышится облегчение. Она берет бабушкины руки в свои ладони. – Это Лолли.

– Прости меня, Лолли, – говорит бабушка, и лицо ее идет складками. – Мне так жаль…

По ее щекам текут слезы. Мне кажется, что мое сердце сейчас разорвется.

– О чем ты жалеешь? – ласково спрашивает мама, ее глаза полны беспокойства, когда она смотрит на меня, а затем снова на бабушку. – Ты не должна ни за что извиняться.

– Полиция вернется?

– Не беспокойся о полиции. Я с ними разберусь, – твердо говорит мама, потом, словно фокусник, достает из кармана бумажный платок и протягивает бабушке. Кажется, у нее всегда есть про запас эти платки – бог знает где, при ее-то облегающих нарядах. Бабушка берет платок и вытирает слезы.

– Мама… – Моя мама колеблется, бросает на меня обеспокоенный взгляд. – Могу я спросить, помнишь ли ты человека по имени Нил Люишем?

Бабушка смотрит на маму широко раскрытыми глазами, но ничего не говорит.

– А Шейлу Уоттс ты не помнишь? – допытывается мама.

– Шейлу Уоттс?

– Да. Ты уже упоминала о Шейле, помнишь?

Бабушка поворачивается ко мне, все еще вытирая щеки.

– Джин ударила ее по голове. Джин ударила ее по голове, и она больше не встала.

– Джин ударила Шейлу? – спрашиваю я.

– Нет. Джин ударила Сьюзен. Сьюзен умерла, – говорит бабушка, и в голосе ее звучит легкое раздражение, как будто мы должны знать, о чем она говорит.

«Сьюзен? Кто такая, черт возьми, Сьюзен?»

– Сьюзен – это тело в саду? – спрашиваю я мягко, не желая пугать ее.

– Я не знаю, в саду ли она, – говорит бабушка, нахмурившись, разрывая платочек в руках. – Я не знаю, куда они ее положили.

– Кто это «они»?

– Люди, которые пришли забрать ее, конечно. Они же не собирались просто оставить ее там истекать кровью, правда?

Краем глаза я вижу на мамином лице недоуменное выражение.

– Так Сьюзен умерла? – спрашиваю я. Мой желудок сжимается от беспокойства. Бабушкина память похожа на разбитое витражное окно: по отдельности осколки ничего не значат, но, если их расставить в правильном порядке, можно увидеть полную картину. – Ты помнишь ее фамилию? Этой Сьюзен?

– Уоллес. Ее звали Сьюзен Уоллес.

Я слышу мамин резкий вдох.

– И ты говоришь, что Джин убила Сьюзен Уоллес и закопала ее в саду?