Час скитаний

Не по старой и не по памяти. А просто человек ищет, где лучше. Как и он сам.

Про попытки оборвышей прорваться через мост, тоннель и вплавь можно было написать целую эпопею. Страшную для обеих сторон. Оборвыши дохли сотнями. Тонули. Погибали от пуль. Попадали в руки патрулей и принимали мученическую смерть в подвалах. Но всё равно лезли. И когда дорывались до той стороны, то резали, не щадя никого. Это и заставляло обычных питерцев терпеть Кауфмана с Михайловым, несмотря на все их закидоны и проделки их наёмников. Чувствовали, что в одной лодке. Даже если эта лодка дырявая.

Заступники, блин.

Даже через старую канализацию и тоннели метро пробирались чужаки, хотя те стерегло отдельное подразделение «тоннельных крыс», которое подчинялось обоим магнатам и оплачивалось ими вскладчину. «Крыс» и «коты», и «еноты» презирали. Говорили, что это те же оборвыши, но решившие сменить сторону. Ещё говорили, что это потомки бывших работников метро.

Дальше базар плавно перешёл на «стрелки» с «енотами»… Хотя серьёзных разборок давно не бывало. Вот до установления власти дуумвирата, судя по тому, что рассказывал раньше Саше учёный отшельник Денисов, тут было жёстче. Ещё когда город только заселили после того, как спал уровень воды, тут была зона анархии. Как и везде. Но здешняя анархия была с местной спецификой. С каким-то изяществом и декадансом. А потом пришли магнаты, мелких авторитетов истребили. И начали «промышленную» утилизацию свежих трупов в котельных и на дне Залива – корюшку приманивать. А может, и ещё другими способами. Жуткие легенды о пирожках с зубами и пальцами живы до сих пор.

Вдруг Младший услышал какие-то слова. Рифмованные. Его ухо такое всегда выделяло.

«Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет…» – тихо напевал, не обращая внимания на ор и шум, длиннорукий бармен, помощник Абрамыча по кличке Студент, протирая стаканы, кружки и тарелки. И если в других местах половина посуды была со щербатыми краями, то здесь всё было подобрано одно к одному.

Тому, кто, поколотив посуду, отказывался платить, крепко доставалось от вышибалы. А если кто выглядел ненадёжным или бухим, напитки им подавали в пластмассовых или алюминиевых кружках.

Нет, это не фольклор. Это Блок.

По телевизору опять шёл футбол. Канувшие в Лету – даже если их миновала атомная смерть – гонители мяча в белых шортах и рубашках с номерами вновь вели свой снаряд к воротам. Жёлто-зелёные и красно-белые трибуны ревели, комментатор захлёбывался эмоциями: «Опасный момент, пас… удар поворотом! (да, именно так Саше слышалось, хоть он знал, что „по воротам“). Го-о-о-ол!» – кричали призраки.

Ему смотреть на это было скучно, и он не понимал, в чём тут фишка. Он ел. И пил. Как будто нарочно хотел опьянеть и лопнуть, но не получалось ни то, ни другое. Пища и алкоголь друг друга будто нейтрализовали.

В какой-то момент парень почувствовал, что наполненный желудок давит на не менее полный мочевой пузырь, отчего последнему некомфортно.

– Щас вернусь, – сказал он и поднялся из-за стола. – Надо погоны пришить.

– Найди какую-нибудь шмару, она пришьёт, – крикнул кто-то вслед и заржал. – И недорого возьмёт. Ха-ха-ха-ха!

На самом деле Молчуну надо было навестить белую комнату. Хотя ничего белого из сантехники тут не было несколько десятилетий.

В голове ясно, мозги чисты как стёклышко. Но ноги подкашивались.

– Смотри, не провались там, Молчун, – хохотнул Чёрный, осушающий очередную кружку с шапкой пены. – Тут как-то на Наличной в толчке пол провалился… ик! Там жил жирдяй-барыга, так он аж три перекрытия пробил вместе с толчком. Жив остался. Спружинил, ха-ха. Ик!

– Не дождётесь, блин.

И почему они так перемигиваются?

– Иди, Саня, наверх. Тут внизу, кажись, засорилось, – сказал ему Бык, попавшийся навстречу.

Проверять, так это или нет, Молчун не стал. На самом деле на первом этаже санузлы были постоянно заняты, учитывая количество выпивающих мужиков.

Второй этаж был приватной зоной, и вход туда закрывался на ключ. Поэтому надо было подняться на третий по пыльной грязноватой лестнице. Этаж этот последние лет пять не использовался, и всё тут заросло грязью и паутиной.

С трудом он добрался до заветной двери.

А вот и туалет… Сантехника в ржавых потёках, половина окна заколочено фанеркой, через него дует с улицы. Посвежело.

Нет, его не тошнило. Только какое-то бурление в желудке, кислый привкус во рту и муть в голове.

Вдруг вырвало, стоило ему наклониться над унитазом. Видимо, надо было больше закусывать. Или меньше? Жирного он перебрал, рыбы, курицы с подливкой, а не водки с пивом, вот в чём дело. Как бы ещё печень не взбунтовалась. Такими темпами годам к тридцати пяти он сам будет как Богодул. Желчным. Или как Пузырь – жирным. И ведь никакого удовольствия он от этого застолья не получает. Может, и они все тоже только притворяются? Да нет, ряхи счастливые. Лыбятся. Им в кайф опускаться до уровня животных, снимают стресс. А ему – нет. Почему-то он неспособен на эту трансформацию.

Закончил дела и вышел из кабинки. Мутноватое зеркало на стене поведало всю правду о нём, ничего не утаило.

«Какого чёрта я делаю со своей жизнью? Пью с уродами, хотя противно. Служу кровососам, хотя ненавижу. Омар Хайям вроде бы говорил об этом что-то важное…»

Скоро день рождения. Самое время подвести, блин, итоги жизни своей непростой.

Дед говорил, что раньше в эти годы он бы считался молодым парнем. По теперешним временам Молчун – давно уже зрелый мужик. Но лицу не хватает матёрости, мордатости. Телосложение лёгкое, но он уже хотя бы не такой тонкий, как был. Не волк, конечно, но хорёк или камышовый кот. Взгляд жёсткий, складка на лбу – и то жёсткая.

Жизнь потрепала его, и совсем не ласково – по щеке, а зубами за загривок, как волк ягнёнка. Но он вырвался и убежал, оставив ей клок шерсти в пасти, а себе на память шрамы, снаружи и внутри.

А ведь когда-то он ждал от жизни другого. Мир казался полным чудес и тайн. Хороших, захватывающих тайн, а не страшных секретов. Как же он ошибался!..

Грязный притон… даже в те часы по утрам, когда всё прибрано. Грязный город, не снаружи, так внутри. А есть ли чистые?

На лице почудилась лёгкая небритость. Уже щетина лезет, хотя с утра скоблился тщательно. Ещё пару лет назад это надо было делать раз в три дня, а сейчас уже каждый божий день. Это называется – возмужал.

Кстати, ему случалось бриться и охотничьим ножом.

Он знал человека, который на спор брился топором. Но тот плохо закончил свой жизненный путь. Хотя и не из-за этой привычки.

Весной здесь, под окном, нёс свои воды безымянный ручей. Раньше его не было, сточную канаву прокопали уже после Войны, для отведения весенних (или вешних?) вод, чтобы не было наводнения. Прорыли прямо через бывшие газоны, а по тротуарам положили кое-как ржавые трубы. Временами этот ручей, в который попадали и канализационные стоки, становился довольно зловонным. То тут, то там через него были переброшены деревянные мостки. Иногда проплывало что-то похожее на фекалии (смешное слово, звучит как имя святого блаженного пророка – преподобный отец Фекалий). Стекал он прямо в канал.

В конце весны ручей мельчал. На Острове имелось несколько десятков таких же самопальных водоотводных канав, и все они вели в Неву, Большую или Малую, или в протекавшую по острову речку Смоленку.

Западная сторона здания, где располагался ресторан, была далеко не такой чистой, как восточная, которая выходила на фасад Небоскрёба. Там всё убирали до блеска и красили.

А здесь этой весной из-под снега оттаял кошачий скелет. Его было хорошо видно из окон. Дворника, чтобы убрать жалкие останки, не нашлось, а проходящим через парк было или лень, или противно. Только отпнули подальше от тропинки. Так и лежал этот скаливший зубы голого черепа и щетинившийся рёбрами бывший кот. Он умер еще осенью, до того, как лёг снег.

Делать то, что ты не обязан, особенно чужую грязную работу (в данном случае – вечно пьяного одноглазого дворника по кличке Кутузов, который был на содержании Михайлова и наводил порядок вокруг важных мест с десятком таких же забулдыг), – западло. Не человеческий труп – и ладно. Нормальным считалось постоянно ощетиниваться и отбиваться от попыток навязать тебе дополнительные обязанности. «Нормальные» подростки сидели там же на пустыре, в спортивных костюмах и криво сидящих кепках, на корточках, с пивасом или самогоном и лузгали семечки, щерясь уже выбитыми зубами. Красномордые от выпитого и постоянного нахождения на солнце.

Младший, который часто срезал там дорогу, уже собирался взять лопатку и предать останки земле, но его опередили. Не зарыли, а растащили по косточкам, оставив только нижнюю челюсть. Видимо, собаки или крысы. Смысл рыть могилу, чтобы похоронить одну кость? Смешно. Тут люди-то на материке лежат без погребения, не то, что коты…

В городе было довольно много грызунов и чуть меньше охотившихся на них кошек. А вот собак было мало – они почти сразу попадали на разделочные доски. Если мусор и отходы рыбного производства будут дальше накапливаться, то у грызунов случится демографический взрыв, и Михайлову придётся отправить на субботник не только узбеков и работяг, но и людей Туза. Тогда и вонючий парк в порядок приведут. Только неизвестно, когда это случится.

«Ты искал цивилизацию? Вот она. Вместе с канализацией».

Когда-то он думал, что это тот город из сна, где башни стоят у воды. В котором они были с дедом и собакой-лайкой. Но нет. Тут деду бы не понравилось.

В книжке у деда были такие слова, которые Младший сначала не запомнил, а теперь они всплыли в его памяти. Мол, умные люди говорили, что вопрос цивилизации – это не вопрос морали. Это вопрос энергии. А ещё гигиены.

У Острова был худо-бедно работающий водопровод и система отведения стоков, хотя они постоянно требовали ремонта, и санитарное состояние обитаемой зоны оставляло желать лучшего. Нигде Младший не видел так много людей на крохотном пятачке и так много заселённых многоэтажных зданий. Но все коммуникации… даже его ума хватало, чтобы понимать: они в ужасном состоянии.

Энергия была. Электрическая. Почти во всех жилых домах. Правда, неделю назад электричество жителям отключили на целый день, и даже на опорном пункте гвардии лампы горели вполнакала. Видимо, были какие-то проблемы с сетями. Вряд ли на плавучей станции.

Но перебои с электричеством случались редко. Его хватало с избытком. Отсюда и море света на острове, которое видно издалека. Которое манит как магнит и злит чужаков.

Атомный ледокол «Князь Владимир» пришвартован у Северной пристани. Эта плавучая АЭС, стоящая у самого берега, её реактор, один из двух (второй, как говорили, не функционировал), давали энергию Острову. Ею магнаты пользовались совместно.

«Смогут ли они её починить, случись что? Сколько у неё осталось ресурса и горючего? И где потом брать электричество? Ветряки? Солнечные панели? Дизель? Пар?» – такой разговор Младший случайно подслушал, когда в бар заглянули двое механиков михайловской Коммунальной службы или просто Коммуналки. У Кауфмана была такая же служба. Свои половины города они обслуживали независимо. А электростанцией занимались совместно.

Именно после этого Саша задумался. А визит к Мозгу и случайно увиденное на мониторе только подтвердили его догадку. Вряд ли он один об этом узнал. Скорее, все надеялись, что как-то рассосётся.

Младший подходил довольно близко к кораблю. Будто бы рыбу ловил с набережной. Но его любопытство чуть не закончилось плохо – пристань стерёг патруль городской стражи с собаками. И пришлось долго объяснять, что он не шпион, а просто прогуливается между сменами. Больше Саша в лазутчика не играл.

* * *

С этими мыслями в голове Молчун подошёл к умывальнику. Он помыл руки и вдруг вспомнил, что надо пришить эти чёртовы лычки к камуфляжной летней куртке. Проклятье. Лампочка еле светит, надо подойти к окошку в коридоре. Он видел там забытую кем-то табуретку, а катушка ниток с иглой была у него припасена…

Но до окна не дошёл. Охнул. Возле лестницы, совсем рядом с ним, стояла женщина. Саша узнал её, несмотря на полутьму. А ведь даже не слышал, как она поднималась.

– Карина? Ты, блин, не подкрадывайся! У меня же оружие есть.

– О… Я знаю… И не только оно. Мне тебе кое-что сказать надо.

Официантка подмигнула ему и, сильно покачивая бёдрами, отвела обратно в комнату с рукомойниками. Он даже не смог возразить. На ней было платье с оборками и глубоким вырезом, довольно короткое. Обычная форма для здешних работниц.

– Вижу, у тебя сегодня важный день? Ой, что за нитка, давай уберу…

Она повернулась так и эдак, давая осмотреть себя со всех сторон. Наклонилась, будто действительно убрать невидимую нитку (Саша даже подумал, что уронил свою, с иголкой). Вдруг прижалась и начала тереться о него. Без предисловий. Будто кошка. Издавая почти такие же стоны.

Он немного удивился. Но понял, к чему она клонит.

«Аттестат зрелости», – вспомнил Молчун глумливое перешёптывание и перемигивание «котов». – Пусть, мол, отметит «лычки». Парню жениться скоро, тогда уже не погуляет. Черти, блин.

Бретельки лифчика начали соскальзывать с плеч. Так, что большая белая грудь больше чем наполовину оголилась, и можно было, протянув руки, просто взять её в ладони.

А ведь в зале никому не разрешала себя трогать. Сразу звала вышибалу. Хотя все знали, что за деньги разрешит, и не только потрогать. Бесплатно и при всех – нельзя. А в комнатах на втором этаже и когда заплатил по таксе – можно всё.

Вот и в его случае, похоже, о бесплатности речи не шло. Видимо, «уплочено».

Он почувствовал руку у себя на ремне.

– Убери, – потребовал Младший. Его смутил её напор. Даже попытался отодвинуться.

– Тебе жалко, что ли? Я же вижу, что ты хочешь. Чувствую, – хихикая, она начала елозить рукой вверх-вниз, ритмично. – Ты что, не мужик? Гомик? Или больной? А вдруг тебя завтра грохнут? Бери от жизни всё, пока живой.

– Типун тебе… – он отвел её руку, застегнул ремень и поправил пряжку. – Конечно, хочу. Я нормальный мужик. Но есть слово «нельзя». И такая фигня, как долг. И вообще… я не дурак, знаю я вас… Ты же завтра всё ей расскажешь? Просто чтоб поглумиться… И накроется мой брак медной трубой.

Карина только рассмеялась в ответ. Но руку убрала подальше. Брезгливо усмехнулась.

– Да что ты за мужик? Настоящий должен быть всегда готов. И плевать на долг. А тебя удерживает никакая не любовь. Страх. Ты трус.

– Любви не существует, – чётко произнёс он.

– Точно, – в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. – Иначе мы не докатились бы до этого.

Она выше, постарше и чуть полнее Анжелы, личико было бы хорошеньким, если бы не тонна макияжа. В городе производили простенькую косметику. А ещё некоторые на свой страх и риск «реанимировали», отмачивали засохшие довоенные средства для макияжа. Но даже за этой намалёванной маской она была милой, хотя и потасканной, потрёпанной жизнью.

– Может, я и трус. А ты пессимистка, – вырвалось у него, хоть Саша и понимал, что глупо сейчас метать бисер. – С каких это щей меня грохнут?

– Писи… что? Не знаю такого слова. Но болтают, что… всех людей Михайлова зароют до первого снега. Как озимые. Так все говорят. Бригадир не шутит.

– Кирпич? Кирпича твоего скоро повесят. Будет он как дорожный знак. На столбе.

– Глупый. Ну, кто может повесить Кирпича? У бригадира целая армия. А повесят одного Кирпича – сразу новый появится. И упадёт на голову кому надо.

Вот это да. Вот это новости. Может, она и дура. Может, и выдумывает. Надо сказать корешам. Но если он перескажет этот разговор, её изобьют и отдадут Электрику. А там сначала будут бить током, потом пытать паяльником, потом уже почти бесчувственное тело по кругу пустят. Там любой заговорит, даже если ничего не знает. Ну а то, что останется, вздёрнут на фонаре. Видимо, у неё был какой-то зуб на власти города и наёмников… что неудивительно. Нет, он никому не скажет. Это не его проблемы. Мало ли, где она слухов набралась. Старьёвщики в баре постоянно треплются.

– Ну, так что? Может, передумаешь, – она опять приоткрыла грудь.

– Нет. Последнее слово.

– Хамло. Разве можно отказывать женщине?

– Можно. Тебе одиноко и холодно? – с издёвкой спросил он. – Иди, рядом с печкой посиди.

– Свинья. Да не башляли они мне. Жмоты. Просто попросили по-хорошему. Я думала, ты нормальный мужик, а ты… интеллигент вшивый. Да, мне холодно в этой дыре, которую городом зовут. Культурная, ёпрст, столица.

– Вшивый? Да нету вроде, вывел давно. В мыслях не было тебя оскорблять. На, погрейся, – он снял куртку и накинул ей на плечи. – Если холодно.

– Дурак! – она сбросила куртку на пол. Младший тут же подобрал её и снова надел.

– Ты не первая говоришь, что я дурак. Ну, всё, я пошёл. Можешь сказать этим охламонам, если что, что всё прошло в лучшем виде. А вот Анжеле не пытайся свистеть. Она женским чутьём сразу поймёт, что ты гонишь, и ничего у нас не было.

– Придурок.

– Я не ребёнок. Знаю, когда женщина хочет, а когда нет. И от той, которая не хочет, мне ничего не надо, даже если б я свободным был.

– Осёл. И чего я хочу? – сказала Карина уже мягче, бровь её приподнялась с вопросом. Теперь, когда на неё падал свет из окна, макияж казался особенно неестественным, трупным, вампирским. Даже он не мог замаскировать мешки под глазами. И всё равно она была симпатичной, а не отталкивающей.

– Глядя на твоё лицо… вижу, что ты хочешь выспаться. Работаешь без выходных, обслуживаешь всякую шваль… обычно с подносом. А теперь тебя ещё попросили сделать одолжение мне. Так вот, не надо.

– Смотрите-ка, святой Исусик. Нет… ты точно не мужчина, – губы её сложились так, будто она хотела плюнуть, – Да как ты вообще сюда попал? Ты ангел, что ли? А мы тут люди простые. И живём в говне. Барахтаемся.

– Вы сами это выбрали.

– Да ты философ, блин. Чего мы выбрали? Какого хера мы выбрали? Это не мы такие, это жисть. Мы родились уже в этом, – она показала за полуслепое окно. – Нам обратно родиться, а? Чё скажешь, ты, хороший мальчик?

– Девочка, ты не представляешь, насколько я могу быть плохим.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Но тут же убрал. На секунду в глазах официантки мелькнул испуг. Может, рука была холодной. А может, во взгляде его прочитала, что он действительно может быть плохим, и совсем не в игривом смысле. Но, встретившись с ним глазами, Карина чуть успокоилась. Он не собирался делать ей больно. Хотя жестокое обращение явно было ей привычно.

Взгляд испуганной зверюшки исчез. Вернулось человеческое выражение – усталой женщины средних лет, неглупой и не пошлой, которое пряталось, как под красками и белилами, под слоем фальшивой похоти.

– Конечно… Вы хорошие, а мы, бабы, плохие. Только почему-то детей тянем и растим мы. Даже больных. Даже самые плохие из нас. А вы, чуть что, уходите. Порхаете бабочками. Скачете козликами. Тяжело стало – только вас и видели. «Адьос, любимая!». Вам бы бегать от одной к другой, бебиков стряпать и приключений искать. И ты такой. Даже если прикидываешься ангелочком.

– Я не знаю, какой я. Необычно это слышать…