Каким быть человеку?

Марго. Что! Он так сказал? Господи, я очень далека от художественного кризиса! Просто потому, что я не испытываю машинального уважения ко всем картинам? Ну а Шолем испытывает. Он такой уважительный: О! Картина! Ну и что? Честно говоря, меня это всегда очень удивляет.

Шила. Ну это нормально, нет? Чтобы художник интересовался картинами?

Марго. Я заинтересована в смысле, а не в картинах. Картины могут быть бессмысленными, понимаешь. И еще как! Я хочу достичь в искусстве полного смысла, который был бы даже лучше политического смысла! А Шолем хочет создать самые безупречные на свете картины. А ты хочешь быть человеческим идеалом! Мы просто сумасшедшие. Запросы у нас, конечно, ого-го!

Ну и почему хотеть быть идеалом – сразу значит сумасшедшие? Это меня огорчило.

Шила. А ты уже закончила свою уродливую картину?

Марго. Пока нет.

Шила. Почему?

Марго. Не знаю! Уродливая, красивая – я даже не понимаю, что значат эти слова.

Шила. Тогда зачем ты согласилась участвовать в конкурсе?

Марго. Ради него! Я думала, что Шолему это будет интересно, потому что когда так много сопротивления, как в его случае…

Мне больше не хотелось говорить о Шолеме. Я достала с полки сзади несколько страничек, свернула их в трубочку.

– Возьми, – сказала я, впихивая их Марго.

Она взяла их и покрутила в руках.

– Что это?

Я вдруг оживилась. Объяснила, как несколько дней назад, получив от нее по почте диктофон, я начала писать о нас в Майами и затранскрибировала наши разговоры из той поездки. Теперь я хотела, чтобы она прочла их.

– Но я не хочу этого читать!

– Почему?

– Не знаю!

Выражение отвращения на ее лице поразило меня. Оно напомнило момент, когда я была подростком и в один теплый день зависала со своим школьным бойфрендом в доме его отца. Мы сидели на отцовском диване. Ни с того ни с сего, без малейшего предупреждения, он расстегнул штаны и достал член. Я разрыдалась от шока – я впервые видела пенис взрослого человека, и меня к этому никак не подготовили и не предупредили, – и я убежала оттуда в ярости, а потом целых две недели не разговаривала с парнем. А потом полюбила его.

– Я хочу, чтобы ты посмотрела, – сказала я обиженно, снова пихнув страницы в ее сторону.

Она нехотя потянулась за листами и взяла их. Я почувствовала удовлетворение. Разве она могла ощутить что-то иное, кроме того впечатления силы и красоты этого текста, какое ощутила я?

Глава шестая

Художественная выставка

Через неделю я зашла посмотреть групповую выставку, которую курировал Поль Петро. Я планировала забежать на десять минут и пойти домой. Когда я пришла, у входных дверей стояла группа курящих людей. Смутно знакомая девушка повернулась ко мне, дружелюбно улыбаясь, и я широко и неуклюже улыбнулась в ответ.

Внутри, в выкрашенном белым пространстве ко мне подошел Поль, высокий мужчина с гладкой кожей и сильным загаром. Он спросил, успела ли я уже увидеть картину Марго. Я даже не знала, что она участвует в выставке, ответила я. Он принес мне пива из подсобки, а потом повел на второй этаж. Я прошла с ним в выставочный зал. Моему взору открылась самая большая картина, которую когда-либо нарисовала Марго. Картина даже еще не высохла до конца. Смотреть на нее было тяжело.

Она изобразила себя толстой, пухлощекой статуэткой Будды с надменной и лукавой улыбкой, размазанной по лицу. На фоне она нарисовала ватные шарики. Ее тело было сделано из блестящего фарфора, а на руках и пальцах пестрели кольца и украшения. Она сидела, скрестив ноги, ее пергидрольные волосы тонкими прядями спадали ей на плечи, и общее выражение лица выдавало нахальное самодовольство. Это была откровенно гротескная картина. На маленькой табличке рядом было напечатано название: «Сувенир Марго».

По моей спине пробежал холодок. Поль смеялся, ничего не понимая, но я-то знала, как Марго относится ко всему этому. Для нее не было ничего крутого в том, чтобы быть Буддой, и она никогда себя так раньше не изображала. Именно Будда отвернулся от страждущих мира сего, чтобы подсластить существование положительными чувствами – привилегированными чувствами доброжелательства и чистоты, всем тем, что ее так пугало в профессии художницы.

Я поблагодарила Поля, повернулась и медленно пошла вниз по лестнице, спускаясь осторожно, чтобы не упасть, потому что сердце колотилось и мне стало дурно. Я оставила полупустую бутылку пива на столе, вышла и повернула прямиком в сторону дома Марго, в трех кварталах от меня.

Глава седьмая

Марго стегает

Я постучала в дверь дома, где жили Марго и Миша, но никто не ответил. У меня был ключ, я вошла и поднялась на второй этаж. Дверь их квартиры была открыта, и я сразу прошла насквозь через кухню в спальню. Марго сидела в темноте на кровати, смотрела фильм и стегала одеяло. Ее лицо было залито синим цветом. Она заметила меня и посмотрела немигающим взглядом животного. Мы не видели друг друга неделю.

– Я только что была у Поля Петро. Видела там твою уродливую картину.

– А, да? Тебе она показалась уродливой? – она пристально и холодно посмотрела на свою стеганую работу.

По всему моему телу пробежало смутное ощущение страха, а потом оно вдруг стало тяжелым, как будто отягощенным дерьмом. Мне хотелось забрать все свои слова, которые я написала о нас в тот вечер, вычеркнуть всё, что после прочтения дало ей увидеть себя, да и нас, в таком жутком свете. Но я едва ли могла отказаться от этих слов – точно так же, как мой бывший парень едва ли смог бы стереть из моей памяти мой портрет, который он изобразил в своей пьесе. Это уже случилось. Я подумала было извиниться, но не смогла. Женщины слишком много извиняются, однажды решила я и пообещала себе завязать с этим, и теперь мне было слишком сложно просить у кого-либо прощения.

Марго сказала: «У меня когда-то в училище была подруга, мы с ней работали в одной мастерской. Она бросила всё, чтобы стать буддисткой и жить в буддийской колонии в Колорадо. До этого она тоже была художницей, но, когда я приехала навестить ее, она расписывала пятнами приятных цветов интерьеры храмов, которые были доступны исключительно богатым людям, достигшим самой высокой планки духовности. Я всегда думала, что никогда не стану такой».

Лицо ее стекло, а я всё стояла там, ошеломленная. Долгое время я молчала. Я хотела сказать ей, что нет ничего бессмысленного, упаднического, нарциссического, тщеславного в том, чтобы быть художницей, но откуда мне на самом деле было это знать? Всё, что я знала самым своим естеством, это что, если бы я жила рядом с ней той жизнью, которая по-настоящему творилась внутри меня, я бы причинила ей только боль. Я не верила, что мне удастся сказать хоть что-то, что не обидит ее вдвойне и не сделает только хуже.

– Я пойду, наверное, – сказала я.

Она кивнула.

Я повернулась и ушла, нерешительно, медленно, в надежде, что она окликнет меня, но она молчала. В коридоре я прошла мимо ее мастерской и заглянула внутрь. Через приоткрытую дверь я не увидела ни одного холста, ни кистей, ни красок. Я почувствовала, как внутри меня что-то обрушилось, словно сместился центр тяжести; как будто внезапно понимаешь, что смотришь на человека, у которого не хватает конечности.

Глава восьмая

Шила содрогается

Выйдя на улицу, я села на велосипед и помчалась как могла быстро на заброшенное поле у черты города возле воды, раскинувшееся под автомагистралью. Никто не ухаживал за землей на поле. Никто не вспахивал ее, не засаживал. Поле существовало само для себя, этаким простором мертвой травы.

Я подошла слишком близко и сделала ей больно – я убила нечто в Марго, отвечающее за искусство, нечто, позволяющее ей говорить себе, что можно быть художником, несмотря на все сомнения и страхи. Я знала, почему и как это произошло. Вместо того чтобы сесть и написать пьесу своими словами, используя свое воображение, собирая слова в своем одиночестве и в уединении своей души, я использовала ее слова, украла у нее. Я без спросу позаимствовала ее личность и смешала ее с моим собственным уродством! Потом она туда заглянула, словно в кривое зеркало, и поверила, что именно она и есть тот нездоровый, нарциссический человек, который получился, хотя на самом деле это была я. Не желая оголяться, я оголила вместо себя ее. Всё это не было честной работой.

Это было обманом.

Стыд накрыл меня с головой. Я навсегда брошу писать свою пьесу. Я никогда больше не стану записывать нас на диктофон! Я пролезла под забором, сбежала вниз по холму и отправилась бродить по полю сквозь боль. На небе уже светила полная луна, и всё вокруг дрожало в ее серебристом свете. Я подумала о природе, о том, что я на природе, а потом сказала себе: «Ты – природа». Взгляд захватил краешек чего-то в небе – это был красивый знак, нависающий над магистралью, который там давно установил производитель стиральных машин и сушилок. Его яркие белые лампочки, обрамленные розовым, складывались в слово Инглис. Я стояла, смотрела на него, почти плача, и думала: может ли быть что-то столь красивое на небесах или на земле, как этот яркий знак над этим мертвым полем, и как прекрасно, что человеческая природа, Инглис, и природа-природа, «поле», могут сосуществовать в такой гармонии.

Я стояла так минут, наверное, двадцать, как вдруг заметила: под знаком яркими светодиодными лампами высвечивалась бегущая строка. Она там бежала всё то время, что я стояла на поле, но я только сейчас разглядела слова: ПРИНИМАЙТЕ РЕШЕНИЯ, КОТОРЫЕ ИДУТ НА ПОЛЬЗУ ВСЕМ. ПРИНИМАЙТЕ РЕШЕНИЯ, КОТОРЫЕ ИДУТ НА ПОЛЬЗУ ВСЕМ.

Мое сердце замерло. Если бы только я знала, какое оно – решение, которое идет на пользу всем, – я бы обязательно его приняла!

Шила сидит на коленях в жухлой траве, и ее колотящееся сердце выстукивает ей имейл…

1. Ужасным будет судный день. Аминь.

Ужасным будет суд, когда вы пойдете по улице и увидите себя в витрине магазина. И вас будут судить.

2. Круши верхушки столпов, чтобы даже пороги дверей задрожали. И да ниспадут столпы на головы людям; тех, кто выживет, я убью мечом.

3. Никому не удастся спастись. Никто не убежит. Пусть зароются они глубоко, словно в могилы, всё равно их откопаю. Если они залезут на небеса, оттуда их достану. Забудьте наркотики, забудьте секс, потому что вас спустят, если вы высоко, и поднимут из земли, если вы там, где лежат мертвые, и доставят в срединное место, которое предназначено вам. Аминь.

4. Не прячьтесь на вершине горы Кармель или на дне моря с тропическими рыбами и тяжелым кислородным баллоном на спине, ибо даже там вас найду я. И если вам хорошо, вас расстрою, а если вы невинны, уличу вас и обвиню. Я прикажу змее укусить вас, и вы станете змеей для других, рассказывая им о своих бедах и беспокоя их невинность!

5. Я буду следить за тем, чтобы подбавлять им проблем, не делать им лучше.

6. Оплакивайте мертвых, ибо у Инглиса для мертвых нет жалости. Даже в небесах ждать нечего и оглядываться некуда; одно чистое, белоснежное сгорание в свете.

7. Так что поднимайтесь по холмам, сбегайте с холмов, взбирайтесь вверх по ступенькам и спускайтесь по ним, сидите, лежите, танцуйте, стойте, пока можете, – в стране судного дня никто не сдвинется с места. Запрещено будет сидеть, ерзать, курить или спать. Только бестелесное сгорание в свете. Оно уничтожит всё, что вы знали, и отныне вы будете знать лишь меня.

8. Будьте, словно зерно, трясущееся в сите.

9. Тряситесь, словно маленькое зернышко в сите.

10. Гремите и копошитесь, словно маленький кусочек земли в сите.

11. Даже самый маленький камешек не пройдет насквозь.

Я пойду туда, где она меня не увидит, где я не смогу больше ранить ее. Где никто не узнает, что я сделала. Как хороший паук – бережно запертый в ванной – я оставлю ей город.

Возможно, однажды, когда-то в далеком будущем, когда все плохие эмоции, которые я вызвала в ней, сотрутся из ее сердца, а воспоминания о Майами, о наших путешествиях и обо мне исчезнут из памяти, тогда Марго снова сможет рисовать.

Глава девятая

Что такое обман?

Теперь мы познали обман. Обман – это когда относишься к кому-то, как к предмету, или как к образу, к которому надо стремиться, или как к кумиру. Так было четыре тысячи лет назад, когда наши предки шли через пустыню; так и сейчас, когда кумиры – это мы сами.

Евреи шли через пустыню, изгнанные со своей земли, потому что, как только мы осели, мы сотворили себе кумира, чтобы поклоняться ему. И в наказание нам было велено бродить, словно цыганам, имея при себе лишь самое необходимое для проживания, и несли мы это на спинах. Так что история о скитании и изгнании уже рассказана, это старая история.

Прощение нам будет даровано лишь тогда, когда мы скажем: «Мы даже не знали, как разговаривать с собственными матерями». Мы остались с друзьями, такими же потерянными, как мы сами. Мы остались с самими собой, такими же потерянными, как наши друзья, – овцы без пастыря, остриженные от всего, что нас грело. Мы даже не могли поверить, что овец, живших до нас, согревала их собственная шерсть. Это казалось таким невероятным, таким далеким.

Теперь все карты разложены, и можно прочитать ту историю, что они рассказывают. Мы в худшем положении сейчас, чем были в начале, – но это можно было предсказать сразу же. В начале боги дали нам свободу; а в конце мы познали обман. И вместо того, чтобы развиваться в рамках тех возможностей, которые нам были дарованы, мы пошли по двум тропам: мы искали заблуждения и забвения в наркотиках – и поначалу это было не обманом, а доступом к возвышенному; и относились к себе, как к объектам восхищения, – мы пытались сделать себя объектом необходимости и вожделения через заботу о собственном образе. Мы поняли, что в нашей свободе мы хотели стать кокаином для наркомана, пищей для голодающего и покровом ночи для вора.

И всё же импульс к искусству проявляется тремя способами: в объекте, например в картине; в движении или в поступке; и в репродукции, например в книге. Когда мы пытаемся сделать из себя предмет красоты, мы ошибочно принимаем себя за объект, а ведь человек – это либо движение, то есть поступок, либо репродукция человеческого типажа. Стоит лишь проехаться в метро в час пик, выйти на станции и посмотреть, сколько людей ждет поезда, чтобы поразиться, как много нас на самом деле в этом мире. Все мы – репродукции человеческого типажа: мы спим, как другие люди, едим, как другие люди, любим, как другие люди, и рождаемся и умираем, как и все другие люди. Мы все – движения, поступки, но мы похожи не столько на оригинальное живописное полотно, сколько на один экземпляр из стотысячного книжного тиража.

Теперь поступки, которые мы выбираем, оказываются обманом. И вместо того, чтобы быть, человек чем-то кажется. Обманщица разбивает сердце сама себе.

Но ведь в начале секс был таким возвышенным! Ужины, ночи, картины, моя красота, его красота, ее, их. В первое время наркотики давали нам ощущение возвышенного в природе и в нас самих. Когда мы принимали их, мы рассыпались тысячами частей. А потом, когда мы уже были тысячей частей, а секс и наркотики больше не расширяли нас еще на сотни тысяч других и даже не собирали нас обратно, всё это стало казаться обманом.

Но в те первые дни на земле никто бы не посмел на нас пожаловаться.

Глава десятая

Что такое судьба?

Я продолжаю писать слово душевный как дешевный. Это единственная опечатка, которую я делаю постоянно. Мне так от этого неудобно, что я стараюсь никогда ни с кем об этом не говорить. Всякий раз, когда я пишу это слово, я немедленно заменяю е на у и стараюсь больше об этом не думать. Как, бывает, случайно собьешь птицу на пустой улице ночью и просто продолжаешь смотреть на дорогу и ехать дальше. Тебя никто не видел; это между тобой и птицей. Теперь уже ничего не сделаешь – это уже случилось.

Так и дешевный. Это уже случилось. Теперь ничего не поделаешь. Надо двигаться дальше. Жизнь так коротка, и из всех вопросов, которые я себе задаю, ни один не должен быть об этой опечатке или о том, что моя душа на самом деле дешевая, или что у меня вообще нет души на продажу. Не надо зацикливаться на этом. Кому какое гребаное дело в этом гребаном мире. В жизни есть такие обширные и глубокие проблемы, что молодой девушке, сидящей в одиночестве в своей комнате, проще перерезать себе горло и умереть поскорее, чем беспокоиться о состоянии своей души. В особенности когда столько великих художников до нее десятки лет по пятнадцать, шестнадцать часов в день компоновали единственный пустой холст в мастерской, пока их личная жизнь рассыпалась в прах.

Я не настолько глупа, чтобы дать своей жизни рассыпаться, потому что где-то внутри меня нет души. Ибо я продала ее. Не помню кому. Или почему. Или когда.

Когда я сбрасываю все свои мечты, всё, что считаю своим потенциалом, все слова, которые я так никогда и не произнесла, воображаемые чувства к другим, которые я не сумела выразить, все те правила, которые придумала для себя, но которым не следую, тогда я вижу, что сделала не больше, чем остальные, чтобы заслужить гордое звание Я. Честно говоря, я не знаю, что меня отличает от других помимо того, что я единственная живу в этой квартире.

Есть такие люди, которые удивительно быстро учатся, они как будто живут в другом царстве видов. Почему-то их словно не беспокоит пустота. Они наполнены историей, легендами, красивой поэзией и свершениями великих людей всех времен. Когда они говорят, их как будто несет по их собственному морю. Они словно рождены быть всем нам отцами. Мне бы хотелось однажды посадить их всех на длинный кол. Но я знаю, что не сделаю этого. Это не станет одним из поступков, по которым меня запомнят, так что можно просто забыть об этом. Такие мысли всё равно не помогают мне стать одной из царства живущих.

* * *

Но есть один персонаж в истории, который меня всё еще обнадеживает, – это Моисей. До недавних пор я не знала, что в молодости он убил молодого мужчину, египтянина, и похоронил его под кучей песка. На следующий день он увидел, как двое мужчин дерутся. Когда он попытался их разнять, они сказали Моисею: «Что? Если мы не перестанем – ты нас тоже убьешь?» Ему стало страшно. Он подумал: «Теперь все знают, что я натворил».

И он сбежал из города.

Таков царь евреев – и мой царь. И если таков мой царь, то чего же мне ждать от себя самой? Если к самому царю моего народа Бог впервые обратился, чтобы приказать ему снять обувь, потому что Моисей ступил на святую землю, то мне не стоит переживать, что я – а ведь ко мне Бог никогда не обращался – всё это время стою на святой земле в кроссовках. Я раньше переживала, что недостаточно похожа на Иисуса, но вчера я вспомнила, кто мой царь. Это человек, который ответил Богу, когда тот поручил ему вывести людей из Египта: «Но я никогда не умел хорошо уговаривать! Попроси лучше моего брата!» Поэтому будем уж честны в этой жизни. Мне вовсе необязательно становиться великой предводительницей христианского народа. Я могу быть бездарным трусливым убийцей, совсем как царь евреев.

Глава одиннадцатая

Автобусная остановка

Расположившись на оранжевом пластиковом сиденье на автобусной остановке, я листала большую книгу под названием «Значительные художники» – это была единственная книга, которую я взяла с собой. Я одолжила ее у Шолема несколько месяцев назад. Теперь, когда у меня уже не было надежды найти свою душу, сидя на месте, я хотела пойти другим путем к единственной цели, которая оправдывала бы мое внутреннее уродство: стать значительной.

Я сидела на этой остановке с книгой на коленях, осторожно перелистывая страницы с розовым и желтым маркером наготове, как красивая, тревожная, беременная молодая мама, которая готовится к экзаменам в мединституте. Я сдула песчинки, застрявшие в корешке книги.

Читая биографии художников и делая заметки, я узнала, что эти художники родились в ста одиннадцати разных городах, но в значительный период своей карьеры жили в тридцати девяти городах. В двадцати трех городах было по одному художнику, а в других шестнадцати жили все остальные. Двадцать семь процентов художников покинули страну, в которой родились. Ни один художник, родившийся в Америке, из страны не уехал.

Из шестнадцати городов, которые служили пристанищем более чем одному значительному художнику, лишь в шести жили по два значительных художника: это были Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро, Ванкувер, Лейпциг, Токио и Кёльн. Я убрала из списка эти шесть названий, ибо шансы стать значительным художником номер три были ничтожны, и в списке осталось девять городов, где жили три или более значительных художника:

Глазго……………..4

Дюссельдорф….5

Мехико…………..6

Париж…………….7

Амстердам………8

Лос-Анджелес…9