Танец кружевных балерин

Однако это был один из немногих случаев, когда помощник руководителя Следственного управления Лилия Лаврова ошиблась. Анализ сухой смеси показал наличие в ней порошка барбитала натрия, известного в медицине как снотворное веронал, крайне редко используемое в настоящее время из-за сильных побочных эффектов. К таковым относилась спутанность сознания и астения.

Заваривая свой шиповник и растворяя в горячей воде веронал, Лидия Андреевна впадала в рваный, прерывистый, тяжелый сон, выныривая из которого не могла встать с кровати из-за сильной слабости. А это означало, что человек, подсыпавший снотворное в ее чай, действительно существовал. И, не выпив свой отвар в очередной раз, старушка могла столкнуться с ним лицом к лицу. Или с ней.

* * *

Полгода назад. Анна

После перенесенной новой болезни, проклятущего этого ковида, чувствовала Анна себя неважно. Нет, к счастью, болела она легко. То ли регулярные прививки сказались, то ли просто повезло, но даже температура держалась всего один вечер. Трехдневный кашель и насморк тоже особых проблем не доставили, а вот последствия изрядно измучили, хотя ничего конкретно не болело. Так, слабость при малейшем усилии, учащенное сердцебиение и головокружения. Жизни не угрожает, а на качестве ее сказывается.

Конечно, жаловаться на такие симптомы, когда тебе семьдесят четыре года, само по себе было глупостью. У всех ее подруг недомогание давно стало хроническим, а на холодильнике поселились таблетки, которые следовало пить по часам. Но Анна на здоровье никогда не жаловалась, испытывать недомогание не любила и превращаться в старую развалину не хотела, а потому вдумчиво искала врача, который не отмахнется от старушечьих жалоб, а выслушает и поможет.

Врача-кардиолога ей посоветовали через пятые руки. Какое-то время Анна потратила на то, чтобы собрать отзывы и приглядеться, и в итоге осталась довольна. Звали докторшу Александра Дмитриевна Белокопытова, работала она в крупном научно-медицинском центре, но вела и частный прием в небольшой негосударственной клинике, куда Анна и записалась, благо финансовая возможность была. Ее сын имел диковинную в те годы, когда он получал образование, и крайне модную в наши дни профессию «программист», сначала работал в филиале крупной заграничной фирмы, потом рискнул открыть свою – и не прогадал.

Анна вообще благодарила судьбу, потому что финансовых проблем с самого детства не испытывала. Ее родители (она немного запиналась на этом слове, но самую малость) были довольно крупными учеными, папа – историк, мама – лингвист, еще в советские годы они довольно часто ездили на международные конференции за рубеж, поэтому одевали дочку всегда как картинку. Да и дом у них был, что называется, полная чаша.

Стоило ли удивляться, что после школы Анечка, единственный ребенок, свет в окошке, поступила в Ленинградский государственный университет и, окончив факультет иностранных языков, устроилась переводчиком в Интурист со всеми вытекающими из этого последствиями в виде турпоездок, валюты и прочих «плюшек». Замуж она вышла по любви, но избранник был ее из тех же кругов, где вращались родители, а потому брак мезальянсом не стал. Муж Анны был физик-атомщик, но так как занимался в основном теоретическими вопросами, то работал не в закрытом «ящике», а в Ленинграде, лишь изредка выезжая в командировки, частенько заграничные. Анна ездила вместе с ним, в том числе благодаря знанию языков.

Она имела, что называется, «чуткое ухо», поэтому любой иностранный язык она схватывала быстро, буквально через пару недель начиная на нем говорить. Немецкий был у нее основным, и им Анна владела в совершенстве, ни один немец ни разу не угадал в ней иностранку. Английским – на уровне синхронного перевода, то есть очень впечатляюще, французский и испанский она изучала сама, пока сидела в декрете с сыном, говорить и читать могла свободно. На бытовом уровне Анна также могла объясниться на арабском и чуть-чуть на суахили.

Такие умения и навыки помогли семье не пропасть даже в перестройку, когда муж временно остался без работы. Потом и у него снова все наладилось, и жили они все эти годы безбедно, а когда муж умер, сын уже достаточно крепко стоял на ногах, да и Анна продолжала даже на пенсии подрабатывать переводами. В собственности у нее имелась родительская трехкомнатная квартира в центре Питера, но жила Анна в основном за городом, в большом и просторном доме сына, поскольку к прочему везению ей и с невесткой повезло. Отношения у них были чудесные. Словом, оплатить частного врача Анна вполне могла себе позволить.

Александра Дмитриевна, которую Анна после первого же визита стала называть Сашенькой, оказалась симпатичной, стройной, прекрасно выглядящей женщиной, на два года старше ее сына и на четыре – невестки. К жалобам Анны она отнеслась серьезно и вдумчиво, не списала их на возраст, назначила все необходимые анализы и обследования, а потом расписала курс лечения и реабилитации на полгода вперед.

К Белокопытовой Анна приходила несколько раз и проникалась симпатией к докторице все больше, поскольку характером та обладала легким, слушала внимательно, советы давала без назидания, а также была достаточно образованной и начитанной, что Анна не могла не отметить и не оценить по достоинству.

Как-то так получилось, что она пригласила Сашеньку приехать к ним в гости, в загородный дом, выходящий окнами на лес, отдохнуть в мокрой, разноцветной, чуть вяжущей тишине сентября. С согласия сына и невестки пригласила, разумеется. Крылся в этом приглашении тонкий расчет, поскольку невестка Ольга в последние месяцы немного хандрила, чуть заметно, сын Павел, к примеру, и не замечал, но Анна своим наметанным глазом это видела и списывала на возраст. Самый неприятный и опасный для женщины, подбирающейся к пятидесятилетию.

Наблюдая за Сашенькой, она таких возрастных изменений и связанного с ними плохого самочувствия не видела, а потому надеялась, что та поделится своими женскими секретами с Ольгой, которая о том, чтобы пойти к врачу, даже слышать не хотела.

– Все у меня в порядке, Анна Валентиновна, – отмахивалась она чуть раздраженно, и в этом тоже виделся симптом, потому что невестка обладала покладистым характером и свекровь любила. – Что вы придумываете-то, право?

Анна же знала, что ничего не придумывает и как-то во время очередного приема поделилась своими сомнениями с Сашенькой, и та подтвердила, что все вышеописанное может быть связано с недостатком гормонов, а в просторечии с подступающим климаксом. Бороться с этим можно и нужно, и Сашенька готова помочь и подсказать, если Ольга к ней обратится.

Не зная, как подступиться к невестке, чтобы ее не обидеть, Анна благоразумно решила, что если гора не идет к Магомету, то Магомет в состоянии прийти к горе, и пригласила Александру Белокопытову в гости на выходные. Та сначала удивилась, а потом согласилась.

– У меня так редко получается за город выезжать, – сказала она. – А вы в таком чудесном месте живете. Практически на берегу Финского залива. Все годы, что живу в Питере, мечтаю о том, чтобы построить там домик. Но моих доходов на это катастрофически не хватает.

– А вы, значит, не питерская? – спросила Анна, больше из вежливости, чем из искреннего интереса.

– Нет, я из Вологды, – ответила Белокопытова, и Анна на какое-то время перестала дышать.

Слово «Вологда» было связано для нее с мучительными фактами, которые Анна предпочла бы никогда не знать. Но так получилось, что узнала. Сын давно, четверть века назад, запретил ей об этом думать, и у нее практически получилось, но иногда, вот как сейчас, случайное слово срывало, как это называл Ремарк, марлевую повязку новых ощущений и впечатлений и дарило незажившей ране новую боль. И новую порцию гнева.

– И давно переехали? – спросила Анна, стараясь дышать ровно, хоть и через стиснутые зубы.

– Давно, после школы в мединститут поступила. – Сашенька смотрела внимательно, взгляд у нее был строгий. – Когда окончила вуз, распределения уже не было, но мне повезло найти работу. Я всегда мечтала в Питере жить. Потом муж вернулся в Вологду, затем мы развелись, так что я осталась с дочкой вдвоем. Квартиру он мне оставил, помогать помогает, но с врачебной зарплаты и алиментов дом за городом не построишь. Анна Валентиновна, что с вами? Вам нехорошо?

– Нет-нет, уже все нормально, – спохватилась Анна. Кинжальная боль, вызванная названием провинциального города, проходила, не нанеся ущерба. Господи, все это так давно было, что даже вспоминать не стоит. – Сашенька, пожалуйста, приезжайте, я буду рада, если вы у нас отдохнете. А если подружитесь с моими детьми, то и просто счастлива.

– А это точно удобно? – спросила Александра Дмитриевна. – Мне бы не хотелось никого напрягать.

– Точно! – заверила ее Анна. – Мой сын, как все программисты, человек довольно закрытый, а его жена совершенно чудесная женщина. Милая и простая. Ко мне периодически приезжают мои подруги, так что подобные визиты никому не в новинку. Дом большой, в нем можно существовать, никому не мешая. Пожалуйста, подарите старухе праздник. Признаться, я вас полюбила.

– Какая же вы старуха, Анна Валентиновна. – Сашенька засмеялась, искренне, заливисто. – Иногда мне кажется, что вы моложе меня. По крайней мере, деятельного интереса к жизни у вас больше. Я уж давно не жду от нее ничего хорошего, а вы полны здорового любопытства, как ребенок, который берет из коробки конфету за конфетой, надкусывая их, чтобы понять, какая внутри начинка.

– Да. Несмотря на свой почтенный возраст, ищу белую помадку, – улыбнулась Анна. – Вы должны помнить, как это бывает.

– Конечно, помню. – Саша снова засмеялась. – Вы знаете, я из врачебной семьи. У меня и родители врачи, причем до сих пор работают, хотя они на два года старше вас, и бабушка с дедушкой были врачами. Так что у нас дома всегда было много конфет. В полном соответствии со старой советской шуткой: «Врачи богаты конфетами с истекшим сроком годности». Так вот сладкое я никогда не любила и конфеты ела только с белой начинкой и надкусывала в коробке все, чтобы найти именно их. Меня за это никогда не ругали, но вспомнить смешно.

– Значит, вы меня понимаете. – Анна лучезарно улыбалась. Неприятный осадок ушел, оставив только искреннюю симпатию к этой замечательной женщине. – Мы с вами одной крови, вы и я.

Так и получилось, что в последнюю пятницу сентября Александра Белокопытова приехала к Анне, Павлу и Ольге Шуваловым в гости, в большой, добротный дом в поселке неподалеку от Сестрорецка.

Трава на огромном участке за сплошным забором из металлопрофиля была еще совсем зеленой. Разноцветные опавшие листья, усеявшие ее, имели вид заплаток и придавали всему газону, подстриженному и очень ухоженному, вид лоскутного одеяла. Идя по дорожке, выложенной аккуратными белыми кирпичиками плитки, Саша то и дело поглядывала туда, на разноцветные заплатки, и Анна видела, ей очень хотелось пройтись по ним, загребая ногами листья.

– Завтра с утра можно будет надуть матрас и полежать в траве, – сказала она заговорщическим тоном.

Докторша посмотрела на нее благодарно, а еще чуть удивленно, словно не понимала, как это у Анны получается читать ее мысли. Они с Ольгой вдвоем накрыли прекрасный стол, не вычурный, но разнообразный и вкусный. Анна и пироги напекла, до которых была большая мастерица. На горячее подали рыбу, свежую треску, привезенную из Мурманска, и все закуски были тоже к рыбе, потому что Анна заранее выяснила, что гостья ее любит. Павел открыл вино, разумеется белое. Оно было дорогое, хорошее. И Анна тоже выпила бокал, хотя вообще-то алкоголь не любила и практически никогда его не пила.

– Вам бы не надо вино, Анна Валентиновна, – предостерегла Саша, – вы сейчас лекарства принимаете, которые с вином не очень коннектятся.

– Да я чуть-чуть совсем, – засмеялась Анна, – я же вообще не пью. Так по языку покатать, вкусовые рецепторы побаловать. Вы не думайте, Сашенька, я врачебные назначения исполняю строго. Если запретите совсем, то и не буду.

– Если чуть-чуть, то можно, – позволила Белокопытова.

В их гостиной она смотрелась так уместно, как будто провела тут всю жизнь. Уже стемнело, поэтому Павел зажег свет – хрустальную люстру под потолком. Блики, отраженные в сотнях стеклянных граней, танцевали на темных волосах Саши, отбрасывали тени на тонкое, очень красивое лицо. И Анна вдруг мимолетно расстроилась от того, что ее сын давно и прочно женат. Эта женщина очень бы ему подошла. Гораздо больше, чем простоватая и не такая утонченная Ольга. Она подумала об этом и тут же испугалась своих предательских по отношению к невестке мыслей.

– А кем вы работаете? – спрашивала между тем Ольгу гостья. – Анна Валентиновна говорила, что Павел – программист и бизнесмен, а про вас, Оля, я не знаю.

– А это потому, что про меня и сказать-то нечего, – довольно резко ответила Ольга. – Я не работаю и никогда не работала. Сначала дети были маленькие, а потом везде, где мне было бы интересно, требовался опыт, которого не имелось, а туда, где меня готовы были взять, я идти не хотела. Образование у меня библиотечное, я институт культуры окончила, а так жена при успешном муже.

– А дети ваши уже взрослые, да? Моей дочери скоро тридцать. – Саша улыбалась чуть растерянно, потому что не знала, куда уводить этот разговор, ставший вдруг неловким. – По моим стопам не пошла, выучилась на юриста, окончила аспирантуру, работает в юридической компании и никак не хочет делать меня бабушкой.

– Нашим детям двадцать шесть и двадцать четыре, – вступил в разговор Павел, видимо пришедший на выручку своей жене. – Младшая дочка работает в моей фирме, такие красивые коды пишет, что я даже завидую. Дает фору папке и точно не пропадет. Живет отдельно, мы ей на окончание института квартиру подарили, так что осваивает взрослую жизнь. А сын у нас давно самостоятельный. Он моряк. Ходит на судах дальнего плавания. С детства о море мечтал, уж даже и не знаю, откуда это у него.

– У меня в юности был друг. – Саша снова улыбнулась и оживилась. – Точнее, мы в школе дружили втроем, он, я и мой будущий муж. И нас всех троих звали Сашами, представляете? Так вот он мечтал стать моряком, после восьмого класса поехал в Калининград, поступил там в мореходку и исполнил свою мечту. И тоже никто не мог понять, откуда у мальчика из северной глубинки, выросшего в неблагополучной семье, в голове ветер странствий и такая целеустремленность, что он смог сам всего добиться.

– Я поначалу переживала, – видимо, тема была для Ольги безопасной, поэтому она снова втянулась в разговор, – страшно все-таки, морская пучина, штормы. А потом привыкла. Если у твоего ребенка есть мечта, от которой глаза горят, значит, ты просто должен ему помочь. Мы с Пашей так решили.

– И правильно, – поддержала Саша. – Моему другу детства, о котором я сейчас рассказала, тоже помогли. Правда, не родители. Отца у него не было, а мать оказалась совсем никудышная. Когда Сашке исполнилось двенадцать лет, она его фактически из дома выгнала. И я ужасно горжусь, что именно мне принадлежала идея, как ему помочь.

– И как же? – Ольге было действительно интересно, и Анна вдруг растрогалась от того, что у ее невестки очень мягкая душа и нежное сердце.

– Разумеется, я сначала хотела уговорить родителей, чтобы мы забрали Сашку к себе жить, но если бы они отказали, с этим нужно было бы как-то жить дальше. Нет, конечно, если бы ситуация была совсем безвыходная, то я бы настояла на своем, но для начала мы с Саней притащили его к нашей классной руководительнице. У нас была совершенно волшебная классная, преподавательница немецкого языка. Мы между собой звали ее «шпрехалкой». – Сашины глаза горели от воспоминаний, которые явно были ей приятны. – Она была одинокая, жила одна, поэтому я надеялась на то, что Сашка сможет у нее перекантоваться хотя бы несколько дней. Но Надежда Андреевна не подвела.

Анна вздрогнула. Какой-то жуткий внутренний холод разливался по венам, словно ей вводили на место крови внутривенный раствор для крионирования, то есть замораживания. Она в каком-то детективе недавно читала о чем-то подобном[4]. Качающиеся над головой хрустальные подвески люстры сейчас тоже напоминали брусочки льда. Холодно, господи, как же холодно.

– Она просто забрала Сашку к себе жить. – Голос Александры Белокопытовой доносился будто сквозь толщу снега. Как будто Анна лежала в сугробе, а Сашенька стояла над ним. – Три с половиной года тащила его на себе на свою учительскую зарплату. Нет, она, разумеется, не бедствовала. По тому, как Надежда Андреевна жила, было видно, что нужда ей не грозит. И все равно это было сродни подвигу.

– Надежда Андреевна? – спросила Анна из-под толщи снега.

Он забивал ноздри, рот, забивался в горло, мешая дышать. Оттого и голос ее был совсем чужой, каркающий, не слушающийся из-за замороженных связок. Павел, Оля и гостья недоуменно посмотрели на нее.

– Это нашу классную руководительницу так звали. Строгалева Надежда Андреевна. Это она моего друга Сашку взяла к себе жить, и благодаря ей он и смог стать моряком. Сама не знаю, зачем я вам это рассказываю.

Набившегося в легкие снега стало так много, что воздуху просто некуда стало проходить. Анна пыталась сделать вдох и не могла. Открыв рот, она судорожно пыталась дышать, но ничего не выходило. «Тащила на учительскую зарплату»… «Не бедствовала»… «Видно, что нужда не грозит»… А что, если он ошибался? Отец. Ее настоящий, точнее, биологический, мог же отец ошибаться, а она, Анна, об этом даже не подумала. Хотя в главном он же не ошибся. И этот мальчик, который вырос и стал моряком, получается, искупление?

Мозг, к которому не поступал кислород, отказывался думать дальше. Перед тем как погрузиться в темноту беспамятства, Анна успела отметить испуганные лица сына и невестки и приближающееся решительное и деловитое лицо Сашеньки, доктора Александры Дмитриевны Белокопытовой, а потом потеряла сознание и упала со стула.

Когда она пришла в чувство, то обнаружила себя лежащей в гостиной на удобном кожаном диване. Подушки, удобной и красивой, под цвет штор, под головой не было. Все диванные подушки оказались подложены ей под икры, и лежать с ногами выше головы было приятно и неожиданно комфортно. Сфокусировав зрение, все еще немного расплывающееся от приступа дурноты, Анна увидела сидящую на краю дивана доктора Белокопытову, держащую ее за руку и считающую пульс.

Неподалеку, поддерживая друг друга, стояли Павел и Оля. В комнате сильно пахло нашатырем. Саша поднесла к носу Анны ватку, и та дернулась от резкого запаха, защекотавшего ноздри, закашлялась, попыталась сесть, но снова опустилась на диван, подчиняясь мягкой, но твердой руке Саши.

– Ну вот, очнулась. Только вставать не надо. Анна Валентиновна, как вы себя чувствуете?

– Может, все-таки «Скорую» вызвать? – Голос у сына был встревоженный, и Анне тут же стало неудобно, что она причиняет своим близким неприятности.

– Не надо пока «Скорую», – ответила Саша.

– Но, может, это инфаркт, надо кардиограмму снять.

– Пульс хороший, наполненный, ровный, такого при инфаркте не бывает. – Саша говорила плавно, словно нараспев, видимо пытаясь профессионально успокоить и больную, и напуганных родственников. Да, врачом она была хорошим, опытным. – Анна Валентиновна, вы меня слышите? Говорить можете?

– Слышу и могу. – Анна вздохнула. Дышалось легко, снег в груди куда-то подевался, наверное, растаял. – Вы простите, сама не знаю, что это со мной.

– Я померила вам давление, оно нормальное, не повышенное. Легкая тахикардия есть, но ничего угрожающего я не вижу. Просто обморок.

– Но из-за чего? – Павел все еще волновался. – У мамы никогда в жизни не было обмороков.

– Возможно, из-за вина. – Саша вздохнула. – Я, конечно, никогда не видела подобной реакции на пару глотков, но Анна Валентиновна сейчас проходит курс восстанавливающей терапии, если у нее индивидуальная непереносимость алкоголя, то вполне могла проявиться такая реакция. Она более характерна для сильного стресса, но никакой ситуации, связанной с эмоциональной нагрузкой, вроде не было.

Ситуация была, да еще какая, вот только знать про это Павлу и Оле было вовсе не обязательно. А Саше? На этот вопрос у Анны не было ответа.

– Все прошло, – сказала она и все-таки села, спустив ноги с дивана. – Сама не знаю, как это я. Вы простите меня, пожалуйста, мне так неловко, что я вас напугала.

– Да уж, мама, испугались мы знатно. – Сын подошел и помог ей подняться. – Хорошо, что Саша оказалась здесь. Благодаря ее навыкам, а также полезной привычке носить с собой нашатырь и тонометр, все быстро закончилось. Я хотел «Скорую» вызвать, но наша гостья не дала. Сказала, что сначала надо понять, что произошло. Как хорошо, что все обошлось. Мама, может, ты все-таки ляжешь?

Больше всего на свете Анна нуждалась сейчас в том, чтобы остаться одной и хорошенько подумать. Конечно, неудобно оставлять гостью в компании детей, в конце концов, это она ее пригласила, но сейчас изображать из себя радушную хозяйку было выше ее сил. Кроме того, Анна до сих пор ощущала легкую слабость. Слишком сильным оказалось ее потрясение, связанное с фантомом из прошлого.

– Знаете что, я, пожалуй, пойду к себе в спальню, – решилась она. – Приму душ, лягу в постель и почитаю. А вы продолжайте трапезничать и разговаривать без меня. Сашенька, у нас еще есть пирог с брусникой и настоящий домашний наполеон. Я сто лет его не пекла, а к вашему визиту постаралась.

– Спасибо, Анна Валентиновна. – Саша благодарно улыбнулась. – Я, признаться, очень люблю пироги. И наполеон – мой любимый десерт. Знаете что, вы ложитесь в постель, а я через полчасика загляну к вам, чтобы еще раз измерить давление. Думаю, что на ночь можно будет сделать вам легкое успокоительное, чтобы вы хорошенечко выспались. Идет?

– Да, спасибо, дорогая. Я буду вас ждать.

Поднявшись в свою комнату, расположенную на втором этаже дома, Анна некоторое время прислушивалась к приглушенным голосам, доносившимся снизу. Сейчас придет Саша, и она обязательно ее обо всем расспросит. Надо же, как интересно устроена жизнь. Почему Вселенная сделала так, чтобы на ее жизненном пути встретилась именно Александра Дмитриевна Белокопытова? И почему именно сейчас? Какой знак ей подают? Что хотят рассказать?

Анна сходила в душ, переоделась в удобную клетчатую пижаму, которую сын привез ей из Финляндии. Ольга выбирала. Нет, хорошая у нее невестка, а что не такая яркая и стильная, как Саша, так Паше такую и надо было: тихую, домашнюю, держащую на себе весь быт, давая ему возможность заниматься бизнесом. Сама Анна такой никогда не была, работала наравне с мужем, забывала обо всем, погружаясь в свои переводы. Правда, у них всегда была домработница, а еще мама помогала с внуком как могла. Мама…

Откинув покрывало на вторую половину широкой кровати, Анна залезла под одеяло и специальным пультом переключила свет с потолочных светильников на небольшое бра на стене. Она даже не думала, что от всех переживаний сегодняшнего дня так сильно устанет. Когда доктор Белокопытова заглянула к ней в спальню, Анна уже крепко спала.

Она всегда просыпалась рано, поэтому открыла глаза, когда часы показывали десять минут восьмого. Ну да, наверняка в доме еще все спят. Лампочка у кровати была выключена, значит, Саша действительно заходила к ней вечером и погасила свет. Саша! Она же хотела с ней поговорить. Впрочем, еще успеется, два дня впереди. Гостья уедет только завтра. Анна прислушалась к своим ощущениям. Ничего не болело, голова не кружилась, дышалось легко. Что ж, она выспалась и пришла в себя, только и всего.

Она встала с кровати, нащупала босыми ногами тапочки, подошла к окну и вздрогнула. На качелях во дворе сидела, завернувшись в плед, Саша, качалась, слегка отталкиваясь и загребая ногами желтые и красные листья. На подлокотнике-столике стояла большая чашка. Видимо, с кофе. Что ж, будем считать, что это тоже знак.

Анна быстро оделась, натянув спортивный костюм, в котором обычно ходила дома. Спустилась вниз, стараясь, чтобы не заскрипела лестница, не разбудила сына и невестку. Если соблюдать тишину, то в субботу они проспят как минимум до девяти. Прекрасно, у нее будет время. Щелкать кнопкой кофемашины Анна тоже не рискнула. Жужжание будет слишком громким.

Чайник оказался горячим, значит, гостья тоже старалась соблюдать утреннюю тишину в доме. Анна заварила себе кофе прямо в чашке, сунула ноги в резиновые ботики на шерстяной подкладке, накинула куртку, взяла в прихожей еще один плед. Они специально лежали там на случай возникшего осенью желания посидеть на качелях или подвешенных плетеных креслах.

Она толкнула дверь, вышла на крыльцо, зажмурилась от неожиданно яркого солнца. Хороший день сегодня будет. То ли услышав звук ее шагов, то ли просто почувствовав движение, Саша повернулась, намереваясь встать.

– Сидите, сидите, Сашенька, я сейчас к вам приду.

Она заспешила по пружинящей под ногами траве, пересекла довольно большой двор, подошла к качелям, села рядом с Сашей, пристроив свою чашку на столике слева.

– Доброе утро, дорогая.

– Доброе утро, Анна Валентиновна. Как вы себя чувствуете?

– Отлично. Не беспокойтесь.

– Я вчера заходила к вам, как и обещала, но вы уже спали. Я не стала вас будить. Но укол все-таки сделала. Вы уж не обессудьте. Я оставила Павлу ампулу, чтобы он знал, что именно я вам вколола.

– Спасибо, но я вам полностью доверяю. Сашенька…

Она замолчала, не зная, как приступить к важному для себя разговору.

– Да, Анна Валентиновна, я вас слушаю.

– У меня к вам будет небольшая просьба. Возможно, она покажется вам странной, но поверьте, мне это очень важно.

Черт, кажется, она снова начинала волноваться. Почувствовав это, доктор Белокопытова взяла ее за руку.

– Я слушаю, – повторила она. – И не переживайте, пожалуйста. Мы со всем разберемся. Я вам обещаю.

– Да. Хорошо. Спасибо. Саша, пожалуйста, расскажите мне про вашу учительницу.

– Про кого? – Разумеется, этого ее собеседница никак не ожидала.

– Про Надежду Андреевну Строгалеву.

– Что рассказать?

– Какая она была? Как жила? Что любила?

– Зачем вам? – На лице Саши не было ничего, кроме безмерного удивления. – Я в последний раз видела Надежду Андреевну тридцать лет назад. Это было в тот день, когда она умерла.

– Как это было?