Двое

Они не обменялись ни адресами, ни телефонами, потому что просто не посмели этого предложить: слишком поздно они встретились. Он нашел ей такси, она села в машину и, проехав под освещенной яркими огнями аркой, скрылась из глаз. Он медленно побрел домой по Рю дэ Жоффрэ. То, что в молодости считают трусостью, в зрелом возрасте называют мудростью, но и за мудрые поступки порой бывает стыдно.

Мари-Клэр подошла к дому; двери открылись перед ней сами, и Мари-Клэр, как всегда, вспомнила аэропорт. Лифт поднял ее на шестой этаж, она открыла дверь своим ключом; в глаза бросилась висевшая перед дверью картина: нечто абстрактное в резких, жестоких ярко-красных и желтых тонах. Она испугалась, будто увидела картину впервые.

Мари-Клэр сразу же прошла в свою комнату, ступая так мягко и тихо, как только могла, и села на свою односпальную кровать. Сквозь стену она слышала голос мужа и смех. «Интересно, кто с ним сегодня — Тони или Франсуа?» — подумала она. Это Франсуа нарисовал абстрактную картину, а Тони (он танцевал в балете) всегда заявлял, особенно в присутствии посторонних, что именно с него слепили маленький каменный фаллос 9. Фаллос с нарисованными глазами, действительно похожий на Тони, стоял на почетном месте в гостиной. Она начала раздеваться. За стеной трещали голоса, а к ней вернулись воспоминания о парке Монсо и тележке с квашеной капустой в Brasserie «Лорэн». Если бы ее муж слышал, что она пришла, он бы тотчас приступил к действию: он получал особое удовольствие, когда знал, что она — свидетель. Голос за стеной произнес с упреком: «Пьер, Пьер». Пьер — для нее это имя было новым. Она протянула руку над туалетным столиком, чтобы снять кольцо,. и замерла, подумав о сахарной пудре для земляники, но за стеной послышались негромкие взвизгивания и смешки, и сахарница превратилась в фаллос с нарисованными глазами. Она легла, заткнула уши восковыми шариками, закрыла глаза и подумала, что все могло бы быть по-другому, если бы пятнадцать лет назад она сидела в парке Монсо и смотрела, как мужчина из жалости убивал голубя.

— От тебя пахнет женщиной, — заявила Пейшенс Грейвз, удовлетворенно улыбаясь. Она полулежала в кровати, облокотясь на две подушки. Верхнюю подушку она прожгла сигаретой, в нескольких местах остались коричневые следы.

— Не говори ерунду. Это только твое воображение, дорогая.

— Ты сказал, что будешь дома в десять.

— Но сейчас только двадцать минут одиннадцатого.

— Ты был на Рю дэ Дуэ. Да-да, в одном из этих баров, искал fille 10.

— Я сидел в парке Монсо, а потом обедал в Brasserie «Ло-рэн»». Тебе дать твои капли?

— Ты хочешь, чтобы я заснула и не смогла тебя проверить. Ты уже слишком стар, чтобы заниматься этим два раза в день.

Он развел капли водой из графина, стоявшего на столике между кроватями. Когда Пейшенс в таком настроении, что бы он ни сказал, все равно останется виноватым. «Бедная Пейшенс, — подумал он, держа капли перед лицом, обрамленным тугими рыжими локонами. — Она так скучает по Америке — она никогда не поверит, что здесь у кока-колы тот же вкус». К счастью, эта ночь будет не из худших, потому что она выпила капли, больше не споря. Он сидел рядом с женой и вспоминал улицу перед Brasserie и то, как — он уверен, случайно — ОНА сказала ему «tu».

— Ты о чем думаешь? — спросила Пейшенс. — Ты все еще на Рю дэ Дуэ?

— Я думал, что все могло бы быть по-другому, — сказал он.

Впервые он осмелился протестовать против жизни.