Эдди Рознер: шмаляем джаз, холера ясна!

Ади изменил последнюю букву своего имени – с i на y. Такая транскрипция в английском прочтении давала единственно возможный результат – Эди. Теперь «американизированы» были фамилии и имена оркестрантов. Так, саксофонист Тони Хельвег стал Тони Эльманом, а его коллега Аб Струик – Бертом Стритхэмом. Контрабасист Яаап Сайет превратился в Джима Сэйета, а сам Морис ван Клиф – в Вэнклива… Отдельным номером в шоу-программе бэнда фигурировал танцевальный дуэт Кохрейн Систерс. Америка и другим путем напомнила о себе: сестра Эрна из Нью-Йорка прислала Эди гарантийный лист на эмиграцию в США. Однако прерывать турне Рознер не решился.

Бабье лето оркестр встретил в Дании: 16 сентября – выступление в Копенгагене, через десять дней – в Аальборге. Из Дании путь лежал в Латвию, на балтийское побережье.

Конечно, в Прибалтику лучше ехать в дни летнего солнцеворота. Ни архитектурой, ни температурой морской воды Рижское взморье не могло соперничать с Ниццей. Но климат и антураж это еще не всё, была у Риги и Юрмалы другая гордость – эстрадная достопримечательность: «король танго» Оскар Строк. Незримое присутствие Строка, блестящего композитора и пианиста, чувствовалось даже тогда, когда сам маэстро не концертировал. Так, 20 июля в приморском дансинге-кабаре «Корсо» состоялся бенефис дирижера Герберта Шмидта (Шмита), тесно сотрудничавшего с «королем танго» еще в начале 30-х. В бенефисе принял участие давнишний протеже Строка и непременный интерпретатор его танго Петр Лещенко. «Известный исполнитель цыганских песен» – подчеркнули в прессе, напомнив, что Шмидт без малого двадцать лет руководит «кабаретными оркестрами» и Лещенко начинал «вместе с ним свою артистическую карьеру». За бенефисом в «Корсо» последовало сольное выступление Лещенко в Кемери – «под гитару и оркестр».

В тот же летний день в другом дансинге-кабаре – «Лидо» гостила польская певица Ольга Каменская, известная исполнением русских романсов и вальса Ежи Рознера Za dawno, записанного на парижской «Колумбии». «Очень любит ваша публика всякого рода “глаза”, – поделилась она впечатлениями с корреспондентом русской газеты, – благо выбор их у меня очень велик. Пою я про всякие глаза, кроме, кажется, серых, – и публике одинаково нравятся “Черные глаза”, «Голубые глаза”, «Зеленые глаза”. Быть может, некоторую роль играет тут и “местный патриотизм” – ведь не секрет, что творцом всех этих глаз является ваш же рижский композитор Оскар Строк…»

Летний сезон на Рижском взморье всегда привлекал самых разных артистов, местных и заезжих, возможностью ангажементов. Итак, летом на побережье публику потчевали и баловали всевозможными развлечениями. Но август плавно перетек в сентябрь, и оркестр Герберта Шмидта перебрался в рижскую «Альгамбру». Именно в этом заведении в течение четырех осенних недель «штатному оркестру» Шмидта составил нешуточную конкуренцию зарубежный гастролер по имени Эди Рознер.

Реклама выступлений в рижской «Альгамбре». Октябрь 1938

Здравствуйте, мистер Эди!

29 сентября русская рижская газета «Сегодня вечером» в анонсе под заголовком «В субботу в “Альгамбре”» так предваряла гастроль:

«Переход в новое положение – первоклассного варьете, как нельзя более благоприятно принятый публикой “Альгамбры”, с субботы будет, так сказать, окончательно запечатлен гастролями знаменитого американского ревю-оркестра Эди Роснера, которые должны будут изменить лик программы “Альгамбры”, как это сделали летом в “Лидо” гастроли другого известного оркестра – “Лекуона Кубан Бойс”.

Оркестр Эди Роснера, приехавший в Париж после гастролей там этого кубинского оркестра, пользовавшегося огромным успехом, сумел все же затмить славу своего собрата. Оркестр Эди Роснера, состоящий из девяти мужчин и одной женщины, в Америке получил почетное прозвище “сенсации Бродвея”, и эту репутацию с честью поддерживает во время своего теперешнего европейского турне.

Выступление Эди Роснера и его оркестрантов в зале “Плейель” на вечере, организованном под лозунгом “Великая парижская ночь” Морисом Шевалье и Радио-Сите, а также дальнейшие выступления его в самых элегантных кабаре и радиофоне вызвали восхищение у парижской публики и печати. <…>

Эди Рознер и участники его капеллы играют на всевозможных инструментах и славятся умением захватывать публику сумасшедшим ритмом, создавать то неподражаемое настроение, которое царит в американских варьете.

Они везут с собой новейший оригинальный репертуар и познакомят рижскую публику с модными шлягерами предстоящего сезона. <…>

Оркестр Эди Роснера будет играть не только по вечерам, но и во время ежедневных (начиная с воскресенья) файф-о’клоков».

Прибыв в Латвию в последний сентябрьский уик-энд, Рознер приветствовал рижскую публику не в субботу, а во вторник, 4 октября. Опубликованная в этот день статья называлась более чем интригующе: «Венский вальс вытесняет в Америке негритянскую музыку».

«Эди Рознер, дирижер американского ревю-оркестра, сегодня начинающего свои гастроли в “Альгамбре”, – среднего роста, тонкий, изящный брюнет, внешним своим обликом напоминающий скорее всего мексиканца. С Мексикой он, однако, не имеет ничего общего, его долголетняя музыкальная деятельность протекала в Соед. Штатах вплоть до теперешнего европейского тур не, после которого Эди Рознер возвращается со своим оркестром в Америку… Сам Рознер играет на скрипке и трубе, а его оркестр по характеру инструментов – настоящая джаз-капелла. В Нью-Йорке оркестр Рознера, пользующийся большой известностью… был сенсационным номером на открытии великолепного кинотеатра “Парамоунта”…

Эди Рознер рассказывает много интересного об эволюции в музыкальных вкусах американской публики.

– Времена увлечения негритянской музыкой с ее резкими диссонансами, оглушительными шумами, с подменой настоящей музыки “музыкальным блефом” в Америке уже миновали, – говорит он. – Как ни странно, теперь в Америке наряду с не прошедшей еще лихорадкой свинга публика больше всего увлекается старым милым, плавным венским вальсом. Венская музыка за океаном теперь вообще в большой моде – быть может, в знак симпатии к былой Вене. Как бы то ни было, американцы в последнее время особенно охотно кружатся в вальсе под звуки Штрауса и Ланнера. Американская публика очень любит также русскую, цыганскую и венгерскую музыку, – словом всё певучее, мелодичное, проникнутое чувствительностью.

Каков жанр наших выступлений? Мой оркестр дает, если можно так выразиться, музыкальные спектакли, музыкальные обозрения, орнаментированные танцем и песней. Наша солистка Эльфи Стоун поет американские и французские песни, выдержанные в мягком, лирическом духе. Мы не чуждаемся и классической музыки, но подаем ее в совершенно своеобразном преломлении, дерзая, например, классические мелодии исполнять в темпе свинга. Художественность исполнения остается, однако, непреложной заповедью во всех наших невинных музыкальных каламбурах, шутках и остротах, в музыкальном юморе, сливающемся с серьезными нотками в пестрое музыкальное ревю, цель которого – увлечь слушателей в водовороте звуков, создать веселую, захватывающую, немного сумасбродную атмосферу музыкальных контрастов и эскапад. А впрочем, рассказать, что и как мы играем… право, очень… трудно… Лучше всего приходите нас послушать и посмотреть, – надеюсь, вам понравится…»

Прошло еще два дня, и в газете появилась новая заметка. Отбросив эвфемизмы и покровы, журналист сообщал: «Царство джаза в “Альгамбре”. Большой успех оркестра Эди Рознера».

«Обычно многолюдный зал “Альгамбры” теперь переполнен до последнего местечка. Сразу создается впечатление, что в обширной, разносторонней программе имеется аттракцион, сенсационный даже для пресыщенной выступлениями лучших артистов Риги. И в самом деле, ревю-оркестр Эди Рознера встряхнул нашу публику, сумел создать повышенное настроение, увлечь чисто американской стремительностью темпа. Он способен битый час беспрерывно играть для танцев, сопровождая зажигательную музыку веселыми рефренами, и никогда еще, кажется, танцевальный круг в “Альгамбре” не был так густо заполнен танцующими парами.

Но оркестр Эди Рознера не только превосходный аккомпаниатор для танцев, а и большая артистическая величина. Он построен по типу того “симфонического джаца”, которым Поль Уитмен завоевал Америку, а затем и весь мир. Каждый из участников оркестра в совершенстве владеет своим набором инструментов, а дирижер Эди Рознер виртуозно играет не только на одном, но даже на двух корнет-а-пистонах сразу. Его труба ликует, звенит, жалуется и смеется, передает тончайшие оттенки музыкальной мысли. Вместе с тем Эди Рознер – не только дирижер, но и режиссер, и оркестр надо и слушать, и смотреть. В его игре техническое мастерство, темперамент, замечательная музыкальность освещаются искрами юмора. <…>

Эди Рознеру и оркестру далеко не чужды также сентиментальные, лирические настроения. О любви, луне и тоске любовной говорят струны его скрипки, нежно поет труба – инструмент, казалось бы, меньше всего приспособленный для этой роли. <…>

Бурные аплодисменты, крики “браво”, требования бисов служат наградой талантливым артистам».

И это отнюдь не последняя рецензия…

«Гастроли оркестра Эди Рознера, уезжающего из Риги в Москву (! – Д. Др.), будут продолжаться еще… неделю. С субботы оркестр полностью меняет свою программу, чтобы познакомить рижан с новыми шлагерами и оригинальными композициями своего богатого разностороннего репертуара».

Из этих статей можно сделать сразу несколько выводов. В ключевых словах «мой оркестр дает… музыкальные обозрения, орнаментированные танцем и песней» выражено, пожалуй, основное творческое кредо Эди, которому он оставался верен всю жизнь. Вывод второй. Реклама решает все, даже если газета вступает в явное противоречие с собственной информацией, опубликованной ранее. Какая разница, куда едет оркестр после Риги? В Берлин, Москву или Нью-Йорк? Выступал он на открытии нью-йоркского «Парамаунта» или отеля «Ритц» в Аальборге? Главное – пробудить интерес у публики. Венский вальс Рознер действительно привезет в Москву, только произойдет это два года спустя. А музыку кубинского композитора Эрнесто Лекуона он будет исполнять в Москве через двадцать лет – в инструментальной пьесе, которой барабанщик Борис Матвеев продолжит дело Мориса ван Клифа, снискавшего аплодисменты рижского зрителя.

Но что означает фраза «измученные негритянской музыкой»? Уже ль тот самый Эди, еще недавно укорявший коллег-поляков за недостаточное стремление освоить современный американский джазовый стиль, выдает такое? Или это корреспондент, обнаружив в себе махрового ретрограда, манипулирует, переводя разговор в нужную колею? Осторожничает, желает потрафить «старорежимным вкусам» русских, дабы не спугнуть консервативную аудиторию?

Наверное, отсюда сенсационное заявление, мол, «венский вальс вытесняет свинг». Не исключаю, что Рознер имел в виду обработки классики, в том числе музыки Штрауса, которые пользовались большим успехом в исполнении американского тромбониста Томми Дорси и его биг-бэнда. Кроме того, в 1938 году на мировые киноэкраны вышла знаменитая впоследствии музыкальная картина с музыкой Штрауса «Большой вальс». В съемочной группе работал режиссер «Голубого ангела» Йозеф фон Штернберг, а усики главного героя, исполнявшего роль короля вальсов, напоминали, скорее, усики Эди, чем пышную растительность Штрауса-младшего.

Осень 1938 года была полна различными происшествиями. О чем только не писали в рижской прессе!

Газеты спешили сообщить, что арестованный в ходе репрессий советский авиаконструктор Туполев уже расстрелян, а нарком иностранных дел Литвинов отправлен в отставку. Потешались над музыкальным оформлением советской кинохроники: «“Сон в летнюю ночь” Мендельсона» сопровождает показ мойки рыб в холодильниках Каспия…»

5 октября из Берлина пришла очень тревожная новость, о которой в прессе молчали. Имперские загранпаспорта, удостоверявшие лиц еврейской национальности, объявлялись недействительными. В течение двух недель проездные документы надлежало отправить в соответствующую инстанцию, дабы инстанция поставила в них большую красную букву J.

До сих пор имперский загранпаспорт позволял Эди свободно перемещаться по миру. Теперь трудности возникали на каждом шагу. Придирчиво рассматривали недействительный паспорт Рознера финские пограничники: ноябрьский Хельсинки входил в маршрут гастролей. Но с финнами обошлось. 21 ноября оркестр должен был дать концерт в Швеции. Тамошняя погранслужба оказалась менее уступчивой и приветливой. Рознеру пришлось сутки провести на борту парома, бросившего якорь в стокгольмском порту: шведы попросту не пускали его на берег.

Всё когда-нибудь кончается, закончилось и турне. Голландцы, игравшие в оркестре Эди, разъехались по разным странам.

Не без трудностей Эди добился постоянного вида на жительство и права на работу в Польше – теперь уже как апатрид.

Оркестр пришлось собирать заново.

Глава IV

Огонь, вода и медные трубы

Буклет первых послевоенных концертов. 1945

Как будет «джаз» по-белорусски?

Эди был рад вернуться в Варшаву, он чувствовал себя здесь как дома. Предстояли поиски музыкантов для работы в «Эспланаде» и культовом клубе «Адрия». С уходом голландцев Эди лишился первоклассных коллег. Сложности возникли и у живших за границей поляков. Буквально на следующий день после оглашения Третьим рейхом новых погромных правил правительство Польши издало декрет, согласно которому польские граждане, проживавшие за рубежом, могли возвратиться в страну только в том случае, если состояли на консульском учете. Но теперь рядом снова были старые друзья – саксофонисты Вольфайлер и Левитин, контрабасист Пьецух и барабанщик Шварцштайн. Из «голландского» бэнда остался только гитарист – Лазарь Маркович, выступавший под псевдонимом Льюис (Луи) Марко. Впоследствии прозвище Луи станет его основным именем. С неголландцем Марко можно было общаться и на немецком, и на идиш. Уроженец Лодзи, он вырос в Силезии и Саксонии, жил, учился и работал в Дрездене и Лейпциге, Берлине, Лондоне и Париже…

Если 1938 год прошел под знаком гастролей, то 1939-й обещал стать годом любви. Весной Эди познакомился с семьей Турков-Каминских.

Дочь еврейской актрисы Иды Каминской, Рут, в ту пору девятнадцатилетняя наследница известной театральной династии, впоследствии написала воспоминания «Я больше не хочу быть смелой никогда».

Рут Каминска:

Я начала выступать с мамой, и он пришел за кулисы, чтобы сделать мне комплименты. Актрисы называли его Казановой, что меня удивляло, потому что он был хрупкий, невысокий и темноволосый, а его аккуратно подстриженные усики показались мне слишком ухоженными. Он был не в моем вкусе. Мы встретились снова в Лодзи, где я уже впервые выступала в главной роли в мамином театре, а Эдди был на гастролях со своим джаз-оркестром. Куда бы я ни шла, он появлялся там. Каждое утро корзина цветов, посланная им, доставлялась в мою гостиницу; другая корзина появлялась за кулисами каждый вечер. Поначалу меня это раздражало, затем мне стало приятно, и я поймала себя на том, что всё больше и больше думаю о нем…

…Все члены моей семьи считали своим долгом высказаться против Эдди.

«Он на девять лет старше тебя!»

«Он развелся с женой».

«Он играет джаз в ночных клубах».

Даже дедушка Турков проделал путь от Варшавы до Лодзи, где мы выступали, чтобы громогласно заявить: «Он – плейбой»… Мне трудно было представить Эдди в роли мужа и отца моих детей. Но при первом прикосновении его руки меня охватывало такое волнение, какого я раньше никогда не испытывала. Я была готова последовать за ним куда угодно[15].

Свидетельство Рут прекрасно характеризует харизму Рознера, его аура воспламеняла сердца женщин. Юрий Цейтлин сформулировал иначе: «Эдди был очень яркой мишенью для женских глаз и не всегда умел отражать их горячие стрелы». Но фраза «он развелся с женой» ставит в тупик биографов. Ни один исследователь (Х. Бергмайер, Ф. Старр, Г. Скороходов, Я. Басин, Д. Михальский, М. Прайслер) не называет имени бывшей возлюбленной Эди. Наверное, следует употребить стандартную фразу: о женщине, которая была с ним до Рут, история умалчивает.

«Был ли Рознер женат? Где и когда он мог успеть развестись? Он же всё время мотался по разным странам», – задается вопросом Ирина, младшая дочь Рознера.

О таких, как Рознер, в Германии говорили (в хорошем смысле): er ist ein Lebenskünstler – он мастер устраивать себе жизнь. Эди-ухажер не знал себе равных. Настойчив и находчив, элегантен, безупречен. Рут бросилось в глаза, какое впечатление на девушек театральной труппы произвел он одним своим появлением. Интеллигентная семья Каминских принадлежала к театрально-артистической элите страны. Кавалер и «коварный обольститель» – к числу самых модных джазовых виртуозов. Он был «мещанином во дворянстве», «буржуа среди аристократов». В ночных клубах, где тусовались самые богатые люди Польши, Рознер блистал в головокружительных композициях из репертуара американского трубача Гарри Джеймса. Трудно сказать, как развивались бы отношения влюбленных в дальнейшем, если бы не вторжение вермахта.

Варшава, сентябрь 1939

Рут Каминска:

Я сжалась под роялем, дрожа в объятьях Эдди. Завывание, шипение и взрывы бомб стихли, и мне хотелось только спать. Затем одна, последняя, запоздавшая бомба разорвалась где-то прямо над нами. Я подпрыгнула, ударившись головой о рояль.

«Мама, мама!» – кричала я, в то время как обломки потолка сыпались на нас, а мелкая пыль клубилась в заброшенном ночном клубе, в котором мы нашли укрытие.

«Мама, Мел, вы живы?»

«Всё в порядке, дети, – как всегда спокойно сказала мама из-за большого барабана, находившегося на другом конце комнаты. – Спите».

Мамой моей была Ида Каминская, прекрасная в свои тридцать восемь лет женщина, всемирно известная актриса и режиссер Еврейского художественного театра в Варшаве. Мел – Мейер Мельман, ведущий актер маминого театра и ее муж, Эдди – человек, которого я любила. А я была актрисой маминой труппы с левацкими политическими взглядами, столь присущими девятнадцатилетней идеалистке.

«Дети», – обратилась к нам мама. (Теперь уже никто не возражал против моих взаимоотношений с Эдди.)

Я улыбнулась при мысли о том, что кто-то будет сейчас возражать против хоть чего-либо. В этот момент самое главное было остаться в живых. Несколько недель назад важным казалось совсем иное… Все его достоинства не производили никакого впечатления на маму. Я была единственным ребенком и, следовательно, центром ее внимания. Она всегда ждала того, кого сочла бы наиболее достойным меня…

Впервые в жизни я столкнулась с серьезным личным конфликтом. Я слишком любила свою семью, чтобы позволить себе обидеть моих близких, и все же я хотела быть с Эдди, даже если бы настал конец света. И вот теперь я оказалась в объятьях Эдди и конец света наступал…

День за днем Варшава подвергалась обстрелу. Ночные воздушные бомбардировки начинались с зажигательных бомб, которые вызывали пожары во всем городе. Все, что могло сгореть, сгорело. Острая пелена дыма висела в воздухе. Наша квартира на шестом этаже была разрушена в первые же дни, и мы кочевали от одних друзей к другим в поисках компании и жилья…

…В тот вечер Эдди провел нас по горящим улицам к ночному клубу «Эспланада», где раньше иногда играл его оркестр. Клуб располагался в подвале пока еще уцелевшего здания.

Вот так Эдди и я оказались под роялем, а мама и Мел – за большой ударной установкой… Через несколько часов многие присоединились к нам, располагаясь за баром и в кулисах сцены.

По мере того как другие здания разрушались или сгорали, друзья и актеры маминого театра, а также музыканты Эдди перебирались сюда. Даже мой отец, Зигмунд Турков, знаменитый актер, который остался в дружеских отношениях с мамой и Мелом, присоединился к нам со своей новой женой. Вскоре люди начали устраиваться там, где можно было лечь на пол.

Через несколько дней мы уже чувствовали себя так, словно всю жизнь обитали таким образом… 28 сентября Варшава пала. Бомбежки прекратились. Мы покинули свое укрытие, надеясь найти жилье в уцелевших зданиях…

…Эдди был не из тех, кто собирался ждать. Вскоре после того, как немцы вошли в город, он отправился в комендатуру гестапо, представился немцем, у которого мать якобы была итальянкой, чтобы объяснить свой смуглый цвет лица, и потребовал на безупречном немецком языке, чтобы немцы снабдили его продуктами. Он заявил, что из-за их бомбежки он застрял в этом ужасном городе. Они послали с ним солдата на мотоцикле, груженном продуктами. Эдди дал другой адрес недалеко от того дома, где мы жили, а когда солдат удалился, он с горящими глазами перетащил добычу домой. Мне он не сказал ни слова заранее, зная, что я постаралась бы отговорить его от такой затеи…

…В группу, устремившуюся на восток, входили Эдди и я, мама и Мел, мой дядя и его жена, двоюродный брат Эдди, который пел в джазе, и еще один джазист. Некоторые женщины надели на себя по несколько слоев одежды, чтобы сохранить все, что у них было. Мама и я предпочитали свободу движений и только накинули плащи поверх меховых шуб, чтобы они не очень привлекали внимание. Остальное, что могли, мы несли в руках, У Эдди был рюкзак, в котором помимо денег, документов и элегантных костюмов находились его самые дорогие реликвии, и среди них – золотая труба…

Эрика Рознер-Ковалик, дочь Рознера и Рут Каминской, дополняет рассказ матери:

«У них были адреса знакомых “на кресах”, которые обещали приютить и, если потребуется, спрятать, разумеется, за деньги.

«Кресами» в Польше называли области Западной Украины и Западной Белоруссии, отошедшие к СССР по советско-германскому договору.

«До Малкинии, наверное, добирались на автомобиле. Потом на поезде до Белостока с другими беженцами», – поясняет Дариуш Михальский[16].

Сам Рознер вспоминал, что пересек границу «в районе местечка Зарембо-Кошельни. Советские пограничные власти нас приняли охотно и, узнав, что мы артисты, отправили в Белосток».

Рут Каминска:

Пограничник оказался молодым крестьянином, совсем мальчиком. Для нас он символизировал не только безопасность, но и свободу. Мы обнимали его, хлопали по плечу, пожимали руку.

– Вы в свободной стране, – сказал он по-русски, а мама перевела. И добавил: – Ничего здесь с вами не случится.

Мы снова прикасались к нему, хлопали по плечу, чтобы убедиться, что он был живой и настоящий. Он показал нам, как пройти к поезду… Давно мы не чувствовали себя так хорошо. Усталость сменилась эйфорией, и мы шли по дороге смеясь и напевая.

Наконец, на железнодорожной станции мы увидели толпу людей – таких же беженцев. Когда подошел поезд, он оказался так переполнен, что нам пришлось забираться в него через окна. И даже там, набитые в вагоны, как сельди в бочке, мы оставались в состоянии эйфории. Всё нам казалось смешным – даже мужчины, которые справляли малую нужду прямо из окон вагонов и шутили над женщинами, которые, естественно, не могли сделать то же самое. Мы не имели представления, куда мы едем и что нас ждет впереди. Мы знали только, что оставили немцев и войну позади… Поезд доставил нас в Белосток, который был польским городом в те недавние времена, когда я приезжала туда много раз с маминым театром. Я с любовью вспоминала об этом…

Появившись 14 октября в Белостоке, Эди застал там многих знакомых. Белосток – заштатный город, но в эти дни в нем очутились десятки музыкантов. Выбирай – не хочу. Начиналось создание новых коллективов, причем все они претендовали на статус государственных и республиканских. Первыми «в очереди» стояли оркестры Израиля Шаевича и Зигмунта Карасинского, за ними поспешал Ежи Петерсбурский, как всегда объединивший свои усилия с Генриком Гольдом. Новый оркестр собирал и бывший аранжировщик Гольда – Ежи Бельзацкий, пригласивший в свой коллектив Казимира Круковского в качестве конферансье. Круковский был весьма колоритной фигурой артистического мира Польши. Выпускник философского факультета Варшавского университета, кузен Юлиана Тувима, он еще в двадцатых стал выступать в известном кабаре Qui Pro Quo. Очень скоро Казимир превратился в настоящего мастера легкого жанра, он исполнял песни, снимался в кино, участвовал в популярном комическом дуэте. К тому же Круковский владел русским языком.

Эди был настроен скептически, считая Белосток слишком маленьким и провинциальным, для того чтобы разворачивать здесь свою деятельность. Львов, напротив, казался беспроигрышным вариантом. Незадолго до начала войны у трубача был подписан контракт на серию концертов во Львове. К тому же многие коллеги Рознера были родом из Галиции, знакомых музыкантов набралось бы на целый биг-бэнд. «Непременно во Львов! – поддержал Мейер Мельман. – Там живет мой брат, и мы сможем приобрести там все, что нам нужно».

Прибыв во Львов, Рут и Эди остановились в фешенебельной гостинице «Жорж». Четырехэтажное здание в центре города вызвало смешанные чувства. Фасад и интерьеры обнаруживали остатки роскоши XIX столетия и вместе с тем напоминали берлинский отель Prinz Albrecht, ставший в 1933 году штаб-квартирой рейхсфюрера СС. Длинные закругляющиеся коридоры помнили шаги Ференца Листа, но ассоциировались не с ним, а с каким-то суровым госучреждением.

Гостиница «Жорж» во Львове

Работая в модном варьете – ночном клубе «Багатель» (в некоторых источниках его называют офицерским казино), Рознер привлек к себе всеобщий интерес. По словам американского музыковеда Фредерика Старра, среди зрителей шоу Рознера был даже Валентин Бережков, переводчик наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова. Развернутые джазовые сюиты «из гарлемской жизни», кордебалет, элементы стриптиза, световые эффекты, реквизит… «Эта музыка не шла ни в какое сравнение с тем, что звучало в Советском Союзе, – отмечает Старр. – Настоящий свинговый бэнд, настолько же компетентный, как лучшие оркестры Европы».

Неудивительно, что вслед за интересом ползли интриги. Как выразилась княгиня Екатерина Романовна Дашкова, «славе сопутствует зависть и ее верная подруга – клевета». Интриговал… Генрик Варс, избрав своей мишенью директора рознеровского оркестра. Трудно сказать, как сложились бы обстоятельства дальше, если бы Бельзацкий и Круковский не уговорили Рознера вернуться в Белосток. Рознер пребывал в сомнениях. Но, памятуя о поговорке руководителя Львовского театра миниатюр мэтра польской эстрады Конрада Тома: «Когда нет того, что любишь, то полюбишь то, что есть», согласился. Тем более что за телеграммой Бельзацкого: «Ади, приезжай!» последовала другая. На сей раз из Комитета по делам искусств БССР. И если в «неограниченных возможностях работы», обещанных Круковским, можно было заподозрить «челночную дипломатию», то официальная бумага подтверждала серьезность сказанных слов. Готовился новый проект. Он войдет в историю как Государственный джаз-оркестр Белоруссии.

Пока в Минске решалось, какой коллектив достоин такого титула, польские имена менялись на более близкие для русского уха. Ежи Бельзацкий и Ежи Петерсбурский стали Юриями. «Эдди получил для меня советский паспорт на свою фамилию, тем самым упростив супружеские формальности», – уточняет Рут Каминска. В документах, которые выдали Рознеру, появилось отчество: Рознер Адольф Игнатьевич. А на афиши перенесли «английскую транскрипцию», обкатанную два года назад в европейском турне. К уже вошедшему в обиход имени добавили только одну букву «д». Так Рознер окончательно стал Эдди.

О пиджаках и фамилиях

К иностранным именам и фамилиям в России всегда относились с уважением. По меньшей мере с интересом и теплотой. Подчас затаенной. Они будоражили сознание публики, действовали магически. И все же импортные имена-экзоты – оригинальные или переделанные, звучащие на западный лад разнообразные псевдонимы – встречались на отечественной эстраде довольно часто. Искушенный зритель к ним в той или иной мере привык и особенно не удивлялся, когда легендарный конферансье Александр Грилль (тоже ведь редкая русская фамилия!) так объявлял выступающего: «Любимец города Чикаго, неподражаемый исполнитель американской чечетки Джон Драйтон происходит из села Шишиги бывшей Костромской губернии, шестьдесят верст от железной дороги, и всё лесом, лесом, лесом». Признаюсь честно, о доблестном степисте Джоне Драйтоне, под «партийной кличкой» которого мог скрываться какой-нибудь танцор Иван Чистов, я никогда не слышал, но «гавайский гитарист» Джон Данкер существовал на самом деле. Выступавший, в частности, с ленинградским джаз-оркестром Якова Скоморовского.

1940-е

Что же касается нашего героя, то Эдди Рознер, по всей видимости, питал определенную слабость к фамилиям с польскими окончаниями, на которые ему, впрочем, невероятно везло: Людвиковский, Саульский, Браславский, Левиновский, Василевский, Гриневич, Гилевич… И это лишь малая толика имен профессионалов эстрады и джаза, с которыми ему случится работать в Советском Союзе. Позже собственное иностранное имя Эдди Игнатьевичу поднадоест, и он будет писать песни под псевдонимом Александр Ростовский. Произойдет это в начале 70-х. Почему именно Ростовский – не знаю. Да и первый слог «Рос» с Рознером как-то перекликается.

Но что еще, кроме музыки, кроме красивого сочетания имени и фамилии, произвело в далеком 1940 году сногсшибательное, неизгладимое впечатление на публику? Конечно, костюм. Не только своим именем, оркестром и игрой на трубе, но внешним видом – белой пиджачной парой, пошитой в Амстердаме, Рознер сразил зрителя наповал. «У нас тогда никто не носил таких элегантных костюмов», – вспоминал коллега, композитор Юрий Саульский. Впрочем, чиновники от культуры рекомендовали Рознеру «купить пиджак своего размера». И бюрократы накаркали. Когда тринадцать лет спустя Рознер вернется из лагерей, пиджак у него будет в самом деле с чужого плеча: для первых выступлений костюм джазмену одолжит Аркадий Райкин.

Сейчас удивить кого-либо хорошим костюмом трудно. Напрочь забыты и отошли в прошлое некоторые «неотъемлемые» части вечернего мужского гардероба. Фетровая шляпа с полями, фрак и классический костюм-тройка используются разве что на театральных подмостках или по случаю.

В прошлом мужчина без пиджака едва ли мог появиться в присутственном месте, сегодня пиджак – признак академизма и верности традициям. И все же в жизни любого мужчины наступает момент, когда пиджак оказывается единственным способом продемонстрировать породу и стиль. Эдди знал толк в пиджаках. Двубортный и однобортный, черный и кремовый, однотонный и блестящий…

Продолжим мануфактурную тему.

В Белоруссии Рознер познакомился с выходцем из Гродно Пинхусом Файвлом (Павлом) Гофманом. Впоследствии Эдди вспоминал:

«“Я умею всё и ничего не умею”, – сказал тогда Павел. И действительно, он умел все! И петь, и танцевать, играл на скрипке, и главное – был большой юморист. При его оригинальной внешности он был просто находкой для нас».

Гофман станет одним из главных действующих лиц нового оркестра.

В каждом жанре есть свой король. Оскар Строк – король танго, Бенни Гудмен – король свинга, Рознер – царь в своем оркестре. Гофмана окрестили королем подтяжек. Может быть, потому что в некоторых репризах и песенных номерах он снимал пиджак, демонстрируя живот, обрамленный бретельками? Пародировал игру на скрипке, водя по помочам смычком? В «Ковбойской песне» Гофман садился задом наперед на стул, облокачивался на спинку, изображая «верховую езду».

За скрипичное мастерство отвечали другие – Арнольд Гольдберг, Адам Верник. Сам Гофман, по свидетельству Юрия Цейтлина, обращался к публике с такими словами: «Я играю третью скрипку, потому что четвертой у нас нет».

«Рознер сделал из меня артиста… – говорил Гофман Цейтлину. – Вообрази, у меня на улице просят автографы. В Варшаве бы не поверили!.. Когда я, ресторанный скрипач, женился на дочери врача, то в наших музыкантских кругах была сенсация: “Дочь врача и ресторанный скрипач!”»

«Представьте себе обаятельного круглолицего, совсем лысого человека, – продолжает Цейтлин, – с обширным животиком, но при этом умеющего делать батман. Павел участвовал в конферансе и был душой концерта. Кроме того, он пел шуточные песенки…»

По слухам, в оркестре Рознера нашлось место и для паренька из Лодзи, который никаким музыкальным инструментом не владел. Звали юношу Артур Браунер. После войны он окажется в Берлине, где сделает карьеру кинопродюсера.

Яков Басин:

Концерты… в Белгосфилармонии (помещении клуба имени Сталина, ныне – здание кинотеатра «Победа»), состоявшиеся 16-17-18 апреля 1940 года, стали сенсацией сезона. Перед ними поблекли и осенние концерты Леонида Утесова, и январские гастроли в Минске джаз-оркестра Якова Скоморовского с Клавдией Шульженко, только что ставшей лауреатом Первого конкурса артистов эстрады… Пришлось дать еще один концерт – 19 апреля, потом еще один – 20-го.

Гофман вспоминал позднее, что во время концертов в Минске Рознера оповестили о приглашении в ЦК КП(б)Б. Русский язык Эдди тогда знал очень слабо и не понял, о чем речь. Гофман, выполнявший роль переводчика, либо не расслышал, либо решился на хохму. С серьезным видом Павел сказал, что вызывают в ЧК.

Благосклонное внимание со стороны первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко позволило снабдить оркестр новейшей аппаратурой и реквизитом. Как отмечают многие современники, первый секретарь знал толк в джазе. Ему было из кого выбирать, и выбор Пономаренко сделал верный. По словам Дариуша Михальского, оркестр Израиля Шаевича не впечатлял белорусского шефа, а Генрика Гольда и Ежи Петерсбурского он справедливо считал эстрадными музыкантами.

Часто пишут, что Госджазу был выделен баснословный бюджет. Рут Каминска утверждала, что Рознер под 16 концертов в месяц, которые являлись тогда стандартной «нормой выработки», запросил очень высокий оклад (6000 рублей). Так ли это? Алексей Баташев в журнале «Джаз-квадрат» пишет: «Руководители ведущих джаз-оркестров – Утесов, Цфасман, Скоморовский – зарабатывали в то время по нескольку десятков тысяч рублей, а средняя зарплата джазовых музыкантов – 5000 – намного превышала доходы консерваторских профессоров, получавших 400 в месяц». Однако позднейшие исследователи совсем запутались в цифрах. Дариуш Михальский перемножил оклад Рознера на 16 и, приплюсовав упомянутые Рут надбавки и «две тысячи пятьсот рублей за художественное руководство оркестром», получил фантасмагорическую цифру в без малого 100 000. Не углубляясь в тонкости бухгалтерии, остается только пошутить, что с годами ставки Рознера повышаются и зарплата растет в геометрической прогрессии.

В мае 1940 года Рознер с оркестром выступил в ленинградском «Саду отдыха», принимавшем пять лет назад «синкопаторов» Штефана Вайнтрауба[17]. Тогда их выступления рецензировал театральный критик Борис Львович Бродянский. Теперь он откликнулся на рознеровскую премьеру:

«Как выделяются на… общем фоне настоящие актеры эстрады, сочетающие виртуозность (в основной творческой профессии) с умением создавать эстрадный образ!

В этой связи хочется назвать имя Эдди Рознера – руководителя Государственного белорусского джаз-оркестра, чьи гастроли открыли сезон на центральной летней эстрадной площадке города – в “Саду отдыха”. Рознер – музыкант высокого класса, трубач, способный украсить своим искусством любой симфонический оркестр. В творчестве Рознера музыкальность и необычайное богатство нюансировки звука счастливо соединены с общей исполнительской техникой, буквально поражающей воображение.

Сверх того, музыкант Эдди Рознер, выходящий на просцениум, еще и великолепный актер. Он органически несет веселый образ добродушного, общительного человека, с некоторым недоумением относящегося к тому “живому существу”, которое находится у него в руках и почему-то называемому… трубой.

Эдди Рознер вступает с инструментом в сложные взаимоотношения: вот труба “покорная”, из нее можно извлечь любую краску, любое самое тонкое звучание; но вот труба выходит из повиновения, начинает сопротивляться хозяину, “брыкаться” – о, тогда с нею нелегко справиться встревоженному и даже обескураженному музыканту!

Эдди Рознер – посредник между коллективом музыкантов-джазистов и слушателями, связующее звено с аудиторией.