Вычисляя звезды

Я улыбнулась своей хозяйке и уверено заявила:

– Ваш сэндвич – просто восхитителен!

5

НА ВЕНЕСУЭЛУ ОБРУШИЛОСЬ ЦУНАМИ

КАРАКАС, Венесуэла, 4 марта 1952 года (Агентство Ассошиэйтед Пресс)

Цунами, которое, несомненно, было вызвано падением у побережья Северной Америки метеорита, обрушилось на порт Ла Вела-де-Коро. Правительство сегодня сообщило, что порту нанесен значительный ущерб, а многие стоявшие у причала или на якоре суда были частично или полностью разрушены или вовсе выброшены на берег.

Кроме того, серьезно пострадали, оказались полностью уничтоженными или даже унесены цунами в море множество домов вдоль побережья. Количество жертв и пострадавших уточняется.

Очевидно, я заснула прямо на диване. Проснулась от прикосновения Натаниэля к своему лбу. Из кухни в темную гостиную проникал призрачный свет, падая на белую рубашку Натаниэля. Натаниэль был чист – очевидно, недавно принял душ, и мне даже на мгновение показалось, что мне видится сон.

– Привет! – Он улыбнулся и бережно откинул прядь с моего лба. – Останешься спать здесь или перейдешь со мной в спальню?

– Когда ты вернулся домо… Как давно ты приехал? – Я села и принялась разминать затекшую шею. На мне оказался накинутым вязаный шерстяной плед миссис Линдхольм.

– Только что. Меня любезно сюда доставил майор Линдхольм. – Натаниэль кивнул в сторону кухни. – Сейчас он сэндвич себе там варганит.

– А ты уже что-нибудь поел?

Он кивнул.

– Нас всех на собрании накормили.

Натаниэль протянул мне руку и помог подняться на ноги. Все порезы и ушибы, полученные мною за день, немедленно дали о себе знать. Я принялась складывать плед, и мои руки тоже отозвались болью.

Не слишком ли рано было принимать еще одну таблетку аспирина?

– Сколько сейчас времени? – спросила я.

– Почти полночь.

Если муж только-только возвратился, ситуация, следовательно, в самом деле не из лучших. В сумраке прочесть что-либо по выражению его лица было толком невозможно.

Майор Линдхольм на кухне поскреб ножом по тарелке. Я опустила сложенный вчетверо плед на диван.

– Давай отправимся прямиком в спальню.

Я двинулась вперед, и он по тускло освещенному коридору последовал за мной в комнату, в которой нас поселила миссис Линдхольм. Комната принадлежала ее старшему сыну, Альфреду, сейчас учившемуся в Калифорнийском технологическом на инженера.

На стене здесь висел вымпел «Леопардов» – очевидно, спортивной команды из его средней школы; на столе располагалась частично собранная из деталей конструктора модель; на книжной полке теснилась коллекция книг Жюля Верна – наверное, такая же, что осталась и в моей детской комнате. Все остальное здесь было либо клетчатым, либо красным и появилось в этой комнате, как я подозревала, под непосредственным влиянием его матери.

Дверь закрылась, муж мой притянул меня в свои объятия, и я, прильнув к нему всем телом, прижалась щекой к его груди. Натаниэль положил подбородок мне на голову и провел руками по моим волосам. От него пахло незнакомым мятным мылом.

– Ты принимал душ на базе?

Он кивнул, и его подбородок потерся о мой затылок.

– Я заснул прямо за столом, отчего был сделан вынужденный перерыв. Я взбодрился холодным душем и больше уже на совещании не засыпал.

Отстранившись, я посмотрела на него снизу вверх. Тени вокруг его глаз, казалось, стали гораздо темнее, глубже.

Ублюдки! Отлично зная, через что он сегодня прошел, не давали ему отдохнуть!

– Но домой тебя не отправили?

– Предложили. – Он сжал мои плечи, а затем отпустил меня и, расстегивая рубашку, побрел к кровати. – Я сам отказался. Опасался, что если уйду, то полковник Паркер вытворит какую-нибудь глупость. К сожалению, он все еще это может.

– Он – придурок.

Натаниэль, перестав выпутываться из рубашки, произнес:

– Ты вроде бы упомянула, что и прежде его знала.

– На войне он был пилотом. Командовал эскадрильей и всеми фи-и-ибрами души ненавидел женщин, что летали на ЕГО, как он считал, самолетах. Ненавидел нас всех. Но каждую не обходил своим вниманием – каждую без разбора лапал, а то и силком норовил затащить в постель.

Очевидно, произносить последние слова мне не стоило. Особенно сейчас, когда мой муж был чертовски измотан.

Он выпрямился так быстро, что я даже было подумала, что он разорвет свою рубашку.

– Что?!

Успокаивая его, я воздела руки.

– Со мной он подобного себе не позволял. И ни с одной из женщин моего отряда. Во всяком случае, после того, как я поговорила с папой. – Я пожала плечами. – Все же быть дочерью генерала временами полезно.

Он фыркнул и теперь спокойно снял с себя рубашку.

– Теперь многое стало понятным. – Его спину покрывали многочисленные ссадины и синяки. – Уверен, что все же убедил его в том, что причиной катастрофы была не атомная бомба, но он вопреки моим стараниям теперь полагает, что метеорит был нацелен на нас русскими.

– Они же даже еще планету не покинули.

– Я указал на это. – Он вздохнул. – Хорошая новость заключается в том, что цепочка командования не столь глобально нарушена, как в том поначалу уверял нас полковник Паркер, и из Европы возвращается генерал Эйзенхауэр. Предполагается, он прибудет сюда уже завтра утром.

Я взяла у Натаниэля рубашку и повесила ее на спинку стула.

– Сюда? В Райт-Паттерсон или просто в Америку?

– Именно сюда, поскольку эта – ближайшая к эпицентру взрыва неповрежденная военная база.

Так, видимо, и было, поскольку мы находились чуть более чем в пятистах милях от места падения.

* * *

Утром я впервые узрела, какими мы явим себя в старости.

Натаниэль не смог самостоятельно подняться с постели с первой попытки. Во время землетрясения в него угодили пусть и мелкие, но все же в немалом количестве осколки и обломки, и теперь спина его представляла собой скопище гематом и ушибов, изображения которых отлично проиллюстрировали бы один из медицинских учебников моей мамы, но жизнь живого человека делали невыносимой. Я пребывала в состоянии немногим лучше. Единственный раз, если мне не изменяет память, я чувствовала себя хуже лишь тем злополучным летом, когда слегла с тяжелейшей формой гриппа. Тем не менее я встала и была совершенно уверена, что как только начну активно двигаться, то скоро обрету вполне пристойную форму.

Натаниэлю потребовалось целых две попытки, чтобы принять сидячее положение на краю кровати.

– Тебе необходим отдых, – заявила ему я.

Он покачал головой:

– Никак нельзя. Выйду из игры – и Паркер непременно повлияет на генерала Эйзенхауэра.

Мой глупый муж протянул руки, и я подняла его на ноги. Я немедленно его заверила:

– Генерал Эйзенхауэр, по-моему, не тот человек, повлиять на которого способен идиот.

– Даже гении, случается, совершают идиотские поступки, когда не на шутку напуганы, – возразил мне он.

Знаю я своего мужа. Он из тех, кто будет работать до самой смерти. И это одно из тех качеств, за которые я его и люблю.

Он потянулся за рубашкой и поморщился. Я подала ему банный халат, одолженный нам гостеприимными хозяевами.

– Примешь для начала душ? Глядишь, он тебя взбодрит.

Он кивнул, а затем, позволив мне оказать ему помощь, облачился в халат и зашаркал по коридору.

Я пошла на кухню в надежде отыскать там миссис Линдхольм. Безошибочно узнаваемый аромат жарившегося бекона встретил меня еще до того, как я переступила порог.

Линдхольмы были добрыми людьми, и, если бы не они, спать бы нам в чистом поле. Ну… или, на худой конец, в самолете.

Линдхольмы говорили в кухне, и о беконе я немедленно позабыла.

– …все время думаю о девочках, с которыми в школу ходила. Перл уж точно была в Балтиморе, – голос миссис Линдхольм сорвался.

– Ну вот, а теперь…

– Извини. Я веду себя как дура. Тебе малиновый или клубничный джем?

Я заскочила в кухню, пока обсуждаемая там тема была еще безобидной.

Миссис Линдхольм суетилась у стойки, стоя ко мне спиной, супруг ее сидел за кухонным столом. В правой руке дымилась чашка с кофе, в левой же у него была газета, но он хмуро смотрел поверх ее страниц на свою жену.

Когда я вошла, он огляделся, натянуто улыбаясь, и спросил меня:

– Мы не разбудили вас прошлой ночью?

– Натаниэль разбудил, и то было к лучшему, а иначе бы мне к утру основательно шею свело.

Мы обменялись необходимыми любезностями, а он тем временем подал мне чашку кофе.

Следует ли мне объяснять всю прелесть чашки свежего горячего кофе, полученной вовремя? Густой благоухающий пар, поднимающийся от чашки, окончательно разбудил меня еще до того, как моих губ коснулась первая восхитительно горькая капля.

Я вздохнула и расслабилась на стуле.

– Спасибо.

– Что скажете насчет завтрака? Яйца? Бекон? Тосты? – Миссис Линдхольм достала из буфета тарелку. Ее глаза слегка покраснели. – Есть еще и грейпфрут.

– Яйца и тосты были бы как нельзя кстати. Если, конечно, можно.

Майор Линдхольм сложил газету и отодвинул ее от себя.

– Миртл упомянула, что вы – евреи. Прибыли сюда во время войны?

– Нет, сэр. О… – Я подняла глаза, поняв, что миссис Линдхольм поставила передо мной тарелку с яйцами и тостами. Яйца были поджарены на жиру от бекона. Пахли они просто восхитительно. Черт возьми! Неторопливо намазывая маслом тост, я собралась с мыслями и сообщила: – Моя семья переехала сюда в самом начале восемнадцатого века и поселилась тогда в Чарлстоне.

– Вот как? – Он отхлебнул кофе. – Никогда до войны не встречал еврея.

– Наверняка встречали, да только рога у него были искусно спрятаны, вот вы его и не приметили.

– Ха! – Он хлопнул себя по колену. – Справедливое замечание.

– На самом деле моя бабушка… – Тосты с маслом требовали всего моего внимания, и потому говорила я нерасторопно: – Моя бабушка и ее сестры корней своих не обрубали и общаются дома на идише.

Миссис Линдхольм устроилась на стуле рядом и во все глаза наблюдала за мной, будто я – экспонат на выставке.

– И они… – Она слегка нахмурилась, от чего тут же углубились морщины на ее лбу. – Ну, вы сказали Чарлстон. Там же – южный акцент.

Я усилила южное произношение, которое научилась неплохо смягчать, живя в Вашингтоне, и выдала с сильным чарлстонским, включив туда же и знакомое мне на идише:

– Ы все хатит пройти на Рош Ха-Шана? Ну, мазл тов, ы все!

Линдхольмы дружно засмеялись, и по их лицам даже потекли слезы.

В дверном проеме появился Натаниэль. Двигался он сейчас уже более-менее сносно.

– Пахнет чем-то замечательным, – произнес он и занял свободный стул у стола.

Миссис Линдхольм вскочила и поставила перед ним тарелку.

Далее мы не торопясь завтракали, а майор добродушно разглагольствовал ни о чем. Мы все отчаянно старались. Старались завтракать как ни в чем не бывало, но на столе перед нами передовицей вверх лежала газета с фотографией Нью-Йорка, превратившегося в обезображенную Венецию, где улицы представляли собой водные каналы, ограниченные по сторонам небоскребами с выбитыми окнами нижних этажей.

Наконец майор Линдхольм посмотрел на настенные часы. Часы показывали без десяти девять. Майор оттолкнулся от стола и произнес, вроде бы не обращаясь ни к кому:

– Ладно. Нам пора.

Натаниэль немедленно вскочил на ноги.

– Спасибо за завтрак, миссис Линдхольм.

– Не за что. – Она поцеловала мужа в щеку. – Приятно, когда поговорить есть с кем, а не только с обратной стороной газеты.

Майор рассмеялся, и было понятно, почему она влюбилась в него.

– Что вы, дамы, запланировали на сегодняшний день?