Христианин идет вперед - 5.

Карамзин - 1.

О театре - 5.

Предметы для лирическ. поэта - 5.

Советы - 5+.

Просвещение - 0+.

Четыре письма к разным лицам по поводу "Мертвых душ"

Нужно любить Россию - 1.

Поставлено 5: "Один Христос... любовь к братьям".

Нужно проездиться по России - 1.

Что такое губернаторша - 0+.

Русский помещик - О.

Исторический живописец Иванов - 1.

Чем может быть жена для мужа - 1.

Страхи и ужасы России - 4.

Близорукому приятелю - 5.

Занимающему важное место - 1.

Чей удел на земле выше - 5 за начало, до слов: "последний нищий".

Напутствие - 1.

В чем существо русской поэзии - 2

Светлое Воскресенье - 1.

Письмо к Россети - 3.

О Современнике - 2.

Авторская исповедь - 1.

Разговор наш коснулся еще предстоящих "гоголевских дней". - Каково ваше мнение, Лев Николаевич, о чествовании Гоголя? - Я не могу никак сочувствовать этому чествованию, так же как не могу приписывать вообще искусству того значения, которое принято в нашем так называемом высшем, но в действительности низшем, по нравственному складу, обществе. И поэтому, по моему мнению, если бы каким-нибудь чудом провалилось, уничтожилось все, что называется искусством и художеством, то человечество ничего не потеряло бы. Если бы оно и лишилось кое-каких хороших произведений, то зато избавилось бы от той ужасной, зловредной дребедени, которая теперь неудержимо разрастается и заливает его. - Сказав это и добродушно улыбнувшись, Лев Николаевич прибавил: - Ну, кажется, хороший повод, чтобы меня ругали...

В этот мой приезд Лев Николаевич принял меня в своем кабинете. Он был в теплой суконной рубашке-блузе, в сапогах. Выглядел совершенно бодрым. Когда вставал - ходил, слегка опираясь на палку. - Как ваше здоровье, Лев Николаевич? - спросил я после первых приветствий. - Чувствую себя хорошо. Ведь в прошлый раз, когда вы были, я лежал (*3*). Теперь поправился. Да какой, впрочем, разговор о здоровье в восемьдесят лет... Надо ждать желанного конца. По окончании беседы о Гоголе я спросил о работах Льва Николаевича. - На верстаке у меня много работ, - сказал Лев Николаевич, - но я так слаб, что кидаюсь от одной к другой.

Комментарии

С. Спиро. Толстой о Гоголе. - Русское слово, 1909, 24 марта, No 68. Сергей Петрович Спиро - журналист, драматург и актер. В предисловии к книге "Беседы с Л. Н. Толстым" (М., 1911) Спиро утверждал, что перед появлением в газете взятых им интервью "почти каждую рукопись просматривал Лев Николаевич, некоторые сам корректировал..." (с. 1). Спиро брал у Толстого интервью о Гоголе 22 марта 1909 г. Когда в следующий раз, 20 мая 1909 г., он приезжал в Ясную Поляну, чтобы узнать мнение Толстого о сборнике "Вехи", Н. Н. Гусев спросил после ухода Спиро, "не трудно ли было ему с ним". "Нет, - ответил Лев Николаевич. - Он очень приятный человек" (Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым, с. 256).

1* В конце марта 1909 г. отмечалось столетие со дня рождения Гоголя. 2* В. Г. Белинский резко осудил последнюю книгу Гоголя в рецензии, напечатанной в "Современнике" (1847, т. 1, No 2) и в письме к Гоголю от 15 июля 1847 г. 3* Спиро в первый раз посетил Толстого во время его болезни 3 февраля 1909 г. и записал с его слов рассказ о встрече с епископом Парфением, опубликованный в "Русском слове" (5 февраля, No 28).

"Раннее утро". Д. Н. Беседа с Л. Н. Толстым

30 и 31 мая наш корреспондент, будучи в Ясной Поляне, имел счастье несколько раз беседовать с Львом Николаевичем. Даем сводку важнейших мнений, услышанных нами от Льва Николаевича. По вопросу о регламентации вероисповедных отношений (*1*) Лев Николаевич говорит: - Как можно вероисповедные права регламентировать? Свободу веры человека ничто не в силах со стороны, внешней, уложить в какие-либо специально определенные рамки. Регламентация веры - это, собственно, указания на то, какие неприятности можно еще учинить человеку за его веру. В беседе по любимейшему для Л. Н. вопросу о нравственном самоусовершенствовании Л. Н. говорит: - Это самый частый вопрос, с которым ко мне обращаются. Таков уж человек. Но беда в том, что большинство так обыкновенно рассуждает: я не могу стать совершенным - так не для чего и стараться. Махнул рукой и поплыл по течению, как и все остальные. Это прискорбная ошибка в жизни многих. Борьба с собой и есть радость в жизни. Каждая маленькая над собой победа - шаг вперед. В области добра нет ведь границ для человека. Он волен, как птица! Что же мешает ему быть добрым? - Трудно, Л. Н., жить по вашему нравственному учению, - вставили мы замечание. - Так я ведь не говорю, - любовно пояснил Л. Н., - стань завтра совершенством. Упади раз, два, три, но поднимись. И еще раз упади, но все поднимайся. Речь зашла о современных Вавилонах, о городах. Л. Н. так смотрит: - Из-за каких только праведников города держатся на земле?.. Видно, что они нужны, - говорит Л. Н., - нам не дано все знать. Может быть, царящие в них Содом и Гоморра ведут именно к лучшему... Но личности в отдельности городская обстановка не должна касаться. Где бы ты ни жил, куда бы тебя ни закинула судьба, в какой бы угол, закоулок, клетку и загородку жизнь тебя ни кинула - все равно, в деревне ли или в городе, - будь человеком, неси тепло любви ко всем. Только и всего. Об интеллигенции Л. Н. так говорит: - Я не понимаю, как это интеллигенция составляет отдельный класс. Отдельного класса интеллигенции нет. Интеллектуальная сила всюду: и в душе простой крестьянки, и на верхах... Раз человек живет вопросами духа, прислушивается к своей совести - тот и интеллигент. Об искусстве мне пришлось услышать от Л. Н. еще следующее: - Искусство должно давать чувствовать людям красоту. Вот например, предо мною дуб. Он живет. Весною он хорошеет, одевается листвой. Вот этой красотой дать радоваться другим и должен художник. Чем большее число людей будет испытывать удовольствие, тем совершенней художественное изображение. Говорили еще о детях. О том, как особенно тяжка их доля в больших городах. Как раз в настоящее время Л. Н. пишет по просьбе одного американца статью о религиозном воспитании детей (*2*). Статья эта, как сказал мне Л. Н., будет вскоре им кончена. Л. Н. добавил, что эта статья, на его взгляд, совершенно цензурна, таким образом, она, значит, сможет сделаться общим достоянием людей. Наконец, из того, что мне пришлось услышать от Л. Н., не могу не отметить еще его слова, в которых вылились его исключительно строгие моральные требования к служителям печатного слова. Л. Н. сказал: - Пьянство может проститься, прелюбодеяние - тоже, убийство даже... Но нет более великого греха, как прелюбодеяние словом...

Комментарии

Д. Н. Беседа с Л. Н. Толстым. - Раннее утро, 1909, 2 июня, No 124. Автор статьи - Давид Семенович Нейфельдт, корреспондент и фотограф газеты "Раннее утро".

1* Этот вопрос возник в связи с обсуждением в Государственной думе в мае 1909 г. закона о старообрядцах. 2* Джон Севитт из Америки, выходец из России, обратился к Толстому с вопросом о религиозном воспитании детей. Толстой ответил ему большим письмом, над которым работал 18-25 мая 1909 г. (т. 79).

"Раннее утро". Д. Н. В Ясной Поляне

(От нашего корреспондента)

Ясная Поляна еще не проснулась. Над белым домом, в котором живет Лев Николаевич, над грудами распустившейся сирени и далее, кругом, над всей зеленью, что стелется во все стороны, висит какая-то торжественная тишина. Там - за каким только? - окном спит еще или уже, быть может, проснулся он, живущий в умах и сердцах людей всего немного шара. Вот это знаменитое "дерево бедных" у входа в дом, к которому стекаются просители Л. Н. из простых. Это старый ясень (кажется) (*1*); на нем же небольшой колокол на ремне, в который звонят для созыва к завтракам и обедам, - больше, кажется, по традиции, так сказать, чем по нужде. Я приехал слишком рано. Мой провожатый, стрелочник, со станции Засека, заглядывает, заслоня руками с обеих сторон глаза, в окно передней. Никого там не видно. Он пожимает плечами: - Никого... Я прошу его не хлопотать, расплачиваюсь с ним и отпускаю его. Вскоре у объятого еще утренней тишью дома появляется садовник в сопровождении 5-6 крестьянских девочек-подростков с носилками и лопатами. Судя по выговору, которым садовник торопит девочек, он - немец, несмотря на свою вполне русскую внешность. Им нужно посыпать песком и убрать кругом площадку пред домом. Может быть, по случаю приезда в этот день И. И. Мечникова. Работа спорится у босоногих подростков. Они быстро подметают площадку и разметывают по ней свежий песок, беспрерывно подшучивая друг над дружкой. Невольно бросается в глаза эта непринужденность и бойкость молодых работниц у барского - как бы то ни было - дома. А через свежеусыпанный песок к "дереву бедных" переступают уже, несмотря на утреннюю рань, пугливо озираясь по сторонам и на дом, два каких-то скитальца. Пришли, уселись и опять исподлобья пугливо глянули по сторонам... Подсаживаюсь к ним. Кто такие? Один, оказывается, землекоп-орловец, здоровенный беловолосый детина с тупым лицом; другой - мастеровой с городским помятым лицом лентяя. Пришли за милостыней к Л. Н. Хотя бы по пятачку дал - скромные их ожидания. Землекоп делает, впрочем, оговорку; - Работенки бы дал на месяц! Эга... - и завистливо, но с опаской бросает опять кругом взгляд. По-видимому, ему тут очень нравится. Так, в ожидании, мы и не заметили, как он вышел из дома и направился к нам. По свежерассыпанному песку приближался он, Лев Николаевич, весь в белой парусине, белом картузе и с палкой в руках. Он идет прямо на нас. Мы встали, Лев Николаевич подошел к "левому флангу", к мастеровому, не спрашивая его, сунул свою руку в широкий карман блузы и всучил ему монету. - Не пей! - отрубил ему Лев Николаевич. Мастеровой тряхнул только обнаженной головой. Попало, должно быть, в точку. Белобрысому детине Лев Николаевич сунул монету без слов. Он поднял только на него на миг пучки своих седых, суровых бровей. Глаза Льва Николаевича будто не проснулись еще... Следующая очередь была моя. Я сказал, что я корреспондент, приехал повидать его и спросить о некоторых вещах. - Что мне с вами делать? - сурово спросил, глянув на меня на одно мгновенье, Лев Николаевич, и снова его не то усталые, словно не проснувшиеся еще глаза закатились под лес седых бровей. - Сегодня ко мне Мечников приезжает. Я хотел бы с ним наедине говорить... - добавил тотчас же Лев Николаевич тем же суровым тоном. Я сказал, что у меня, как у корреспондента, нет никакого желания - да и прав я, понятно, не имею претендовать на присутствие при беседе его с Мечниковым. Редакция газеты поручила мне лишь узнать и сообщить, как будет гостить Мечников в Ясной Поляне, а если это не затруднит Льва Николаевича, то и побеседовать с ним. Лев Николаевич выслушал... - Идите за мной! - позвал он меня головой. - Так какая ваша газета? Я назвал наше "Раннее Утро". Я поспешал за Львом Николаевичем, обогнув с ним сперва дом, вдоль кустов цветущей сирени, а затем - вниз по узкой аллее, между стенами деревьев, в глубь сада. - Здоровье ваше как, Лев Николаевич? - осведомился я несколько, так сказать, задним числом. Лев Николаевич остановился и быстро обернулся ко мне. - Ближе к смерти! - быстро проговорил он. На лице его была уже добрая, зовущая к себе улыбка. Глаза его уже проснулись. Я увидел их мягкую синеву... - Теперь я пойду. По утрам я гуляю... А чем смогу вам помочь - хорошо. Я поклонился ему, а он быстро пошел вперед, не опираясь даже на свою желтую - не то бамбуковую, не то камышовую - палку и держа ее, немного приподняв от земля. Я стоял как вкопанный, невольно прикованный глазами к удалявшемуся в глубь узкой аллеи во всем белом Льву Николаевичу, пока его совершенно не обняли и не скрыли из моих глаз листья и гуща сада.

* * *

Вскоре, в 9 часу, в Ясную Поляну прибыл И. И. Мечников. Мы, корреспонденты, узнали со слов секретаря Льва Николаевича, что Лев Николаевич встретил в доме Илью Ильича и... Тотчас же вернулся в свой кабинет к прерванной работе. Чета Мечниковых (И. И. приехал сюда с супругой) привела себя в порядок с пути, затем им предложили кофе. Принимают их Лев Львович и Александра Львовна .

* * *

После завтрака в честь гостей, И. И. Мечникова и его жены, все присутствовавшие, в Ясной Поляне смешались на открытой террасе у дома, являющейся в летние дни столовой Толстых. Тут 30 мая, около 2 час. пополудни, я впервые слышал живое слово-мысль Льва Николаевича. Такие часы не забываются в жизни. Первая фраза, услышанная мною тут, на террасе, из уст Льва Николаевича, была милая шутка, до которых суровый с виду Лев Николаевич, как хорошо известно уже, большой охотник. Из "стороннего элемента" на террасе тотчас же появились два газетных фотографа - с дозволения графини. До того как уважить просьбу фотографов, Софья Андреевна сделала им маленький допросец: не враги ли? Секретарь Льва Николаевича, молодой человек в очках и косоворотке, Н. Н. Гусев, удостоверил, что от безусловно "дружественных держав". Графиня быстро поверила. А то ведь знаете?.. "Новое Время"... Я написала этому Меньшикову (*2*), энергично заговорила графиня, - что на порог не пущу больше их корреспондента. Приедет - со стражником выпровожу. Слово даю!.. Все это было произнесено, правда, весьма энергично, но, надо заметить, без тени злобы. Радостные фотографы ринулись на террасу. Лев Николаевич сел в плетеное кресло в глубине террасы, а И. И. Мечников против него, продолжая с ним беседу. Фотографы, волнуясь, стали "наводить". - Мы с вами, Илья Ильич, ведь не боимся их? Верно? - обратился вдруг Лев Николаевич в сторону фотографов. - Стреляйте, стреляйте!.. Один из взволнованных фотографов взмолился, прерывая беседу Льва Николаевича с Мечниковым: - Лев Николаевич, вас немножко бы со света... Лев Николаевич рассмеялся: - За что же, мой милый, меня со света?.. Я еще жить хочу! Фотограф, расплывшись в сплошную улыбку, заторопился поправиться... - Что вы, Лев Николаевич... Сто лет вам еще жить... Я на счет света, что падает на вас. Снимать неудобно... Не переставая улыбаться всем озаренным солнцем радостным лицом, Лев Николаевич послушно пересел так, чтобы фотографам было вполне удобно. - Теперь вам хорошо?.. Беседа Льва Николаевича с И. И. Мечниковым и его супругой возобновилась.

* * *

Я не могу сейчас не взять на себя чрезвычайно смелую, понятно, попытку описать лицо Льва Николаевича в этот незабвенный час. Таким лицо это не было уже ни вечером того же дня, ни в следующий день, когда я снова видел Льва Николаевича и беседовал с ним. Как будто вся радость этого майского полдня, ласковое, но не жгучее еще солнце, белоснежная ароматная сирень и вся зелень кругом, все радостное, чем жило кругом видимое и невидимое бедному человеческому глазу, - все как в сказочном зеркале отразилось в этом одухотворенном лице человека не от мира сего. И оно, это лицо, любовно влекло к себе, без власти, но властно зовя отразить в нем и свою радость, какая она там ни есть, сколько там ее ни скопилось в душе каждого, - отразить в этом сказочном зеркале мировой радости. Лишь жалкая какая-то паутинка, называемая тоном, приличьем и т. п., сдерживала от слез умиления.

* * *

Мечников и Толстой продолжают беседу, начатую ими во время завтрака. Мечников рассказывает Льву Николаевичу о том, каким успехом пользуются его художественные произведения среди французов. Лев Николаевич говорит ему: - В детстве нас водили смотреть на балаганы. Чтобы собрать публику, пред балаганами показывали куклы. Мои художественные произведения имеют такое же значение. Они собрали публику. Благодаря им теперь читают мои последние произведения (т. е. религиозно-философские). Беседа их, при участии уже и г-жи Мечниковой, переходит к вопросу об искусстве. Точнее, г-жа Мечникова задает ряд вопросов Льву Николаевичу, а Лев Николаевич отвечает. - Ценность искусства в том, что оно объединяет людей, - говорит Лев Николаевич. - Все, что объединяет людей, - нравственно, а что разъединяет, безнравственно. Понятно, объединение должно достигаться не на почве плотских изображений, безнравственных образов и тому подобное. Через несколько минут с уст Льва Николаевича сходит следующий тезис: - Чем ниже степень развития существа, тем оно совершенней. Например, пудель (пудель подбежал к террасе) более совершенен, чем человек. Человек же, - говорит Лев Николаевич, - самое несовершенное существо. Потому-то, Илья Ильич, - заключает Лев Николаевич, и в голосе его слышна нота шутки, потому-то ваши микроорганизмы наиболее совершенные существа в мире! Мечников и все кругом смеются. - Среди микроорганизмов тоже есть добрые и злые, Лев Николаевич, подчеркивает шутку Мечников. Начинают собираться на прогулку.

* * *

Тем часом к Льву Николаевичу подходит интеллигентного вида проситель. - У меня к вам, - доносится, - личное дело, Лев Николаевич. Лев Николаевич уловил уже, по-видимому, многозначительность тона просителя. - По личному? - переспрашивает он. - Это хорошо. Идем, идем... И уводит просителя к себе. Проходит минут 10-15, Лев Николаевич с своим просителем не возвращаются. Сегодняшнее радостное настроение Льва Николаевича сообщилось всем, не исключая графини Софьи Андреевны. Она неузнаваема. Она чрезвычайно оживилась и возбужденно рассказывает явно, кажется, ошибившись, - скромному фотографу, принятому за журналиста, о массе труда, что ей приходится тратить на работу по управлению имением, о заботах своих относительно детей и т. п. Лев Николаевич отпустил наконец своего просителя и вышел сам в войлочной шляпе, готовый к поездке, с небольшой плеткой в руках. Его проситель с возбужденно разгоревшимся и в то же время счастливым лицом отходит в сторону, в аллею. Его нагоняет секретарь г. Гусев. Они обмениваются краткими вопросами и ответами. Оба довольны и жмут друг другу руки. Этот был сейчас у Льва Николаевича с "исповедью". Шарабаны подъехали к крыльцу. На первый садится Лев Николаевич с Мечниковым; на второй - дочь Льва Николаевича, Александра Львовна, с г-жой Мечниковой. Экскортирует их верхом Лев Львович. - Можно трогать? - осведомляется Лев Николаевич, держа вожжи. В этот миг его нельзя узнать. Он лет на 10-15 помолодел. - Трогайте! - произносит Софья Андреевна. Совершенно молодым жестом руки Лев Николаевич шлет остающимся в Поляне поцелуй за поцелуем по воздуху. Уехали Под вечер, часу в 5-м, Лев Николаевич возвратился с поля. И. И. Мечников и г-жа Мечникова с сыном и дочерью Льва Николаевича возвратились несколько раньше в шарабане. Лев Николаевич же, пересевши на обратном пути на лошадь, возвратился с другой стороны усадьбы верхом. Он сам оставил лошадь в конюшне и возвратился в дом по одной из аллей сада. Поездка, видимо, утомила его, но все же он с плеткой в руках, в сапогах с голенищами. и в своей войлочной шляпе выглядел довольно бодро. У "дерева бедных" его ожидала группа крестьян. Он направился прямо к ним и стал их слушать. Речь шла о какой-то помощи в посеве и т. п. Вскоре крестьяне потянулись гуськом от дерева и дальше от усадьбы, с обнаженными головами, по-видимому удовлетворенные в своей просьбе. Л. Н. ушел в дом отдыхать. По заведенному в Ясной Поляне порядку, обед подается в 6, в начале 7 вечера. Чтобы занять гостей, графиня Софья Андреевна доставила им дорогое удовольствие - прочла им несколько отрывков из новых художественных произведений Льва Николаевича. В 7 час. вечера состоялся обед, а затем все высыпали в парк, что у дома. Лев Николаевич был тут же, в центре всех, без фуражки, с обнаженной головой, в блузе и в своей привычной позе: заложив руки за пояс. Переходя от одной группы к другой, он вслушивался, заговаривал, посмотрел, как идет игра Александры Львовны и нескольких барышень из деревни (мне сказали о них, что они - дочери бакалейного торговца)... Лев Николаевич присел наконец на садовую скамью в аллее близ игравших в городки. Рядом с ним сел И. И. Мечников, а по обе стороны и за спиною Льва Николаевича присели и прислонились к деревьям слушатели. Речь шла о земельном вопросе. Говорил почти исключительно И. И. Мечников, оказавшийся, сверх ожидания, глубоко заинтересованным в политическом разрешении земельного вопроса. И. И надо заметить, стоит на довольно умеренной, чтобы не сказать консервативной, платформе в разрешении аграрного вопроса. Герценштейновский т. е. кадетский, проект он считает радикальным... Частному крестьянскому владению он отдает предпочтение пред общинным и т. д. У самого у него имение в Киевской губернии. Лев Николаевич напомнил гостю об одобряемой им, Толстым, земельной теории Генри Джорджа. Утомлен ли был к вечеру Лев Николаевич, или оттого, что уровень политического разговора его не удовлетворял, но он больше молчал. Быть может, также тут сказалось просто желание Льва Николаевича остаться только хозяином, оставляя в стороне бесполезную для одного вечернего часа полемику... Лев Николаевич стал больше следить за ходом игры в городки. Лев Львович вскоре осведомился, не желает Лев Николаевич погулять. Лев Николаевич тотчас же охотно согласился. - Да, да... Сейчас пойдем... Он направился в дом, из которого тотчас же вышел снова в темном летнем пальто и белой фуражке. Опустив руки в широкие карманы пальто и оставаясь в центре, имея по одну сторону И. И. Мечникова, а по другую - сына, Льва Львовича, они, втроем, направились по всем аллеям парка, мелькая меж деревьев то там, то здесь. Говорил больше, жестикулируя, И. И. Мечников; Лев Николаевич же сосредоточенно слушал, слегка - к вечеру - сгорбившись.

* * *

Вечерние сумерки сгустились над Ясной Поляной, Мечниковы решили в этот же вечер возвратиться в Москву. Вечером в доме был чай. Гостящий у Толстых пианист г. Гольденвейзер исполнил несколько любимых Львом Николаевичем музыкальных вещей (*4*). Наступила минута прощания хозяина с гостями. Лев Николаевич расстался с Мечниковым чрезвычайно сердечно. Последней фразой Льва Николаевича при прощании была такая: - Хотя я, Илья Ильич, смерти и не боюсь, но, чтобы доставить вам удовольствие, обещаюсь: проживу ровно сто лет!

* * *

Впечатление, произведенное на Мечникова Л. Н. Толстым, было, как я своевременно передал уж вам по телеграфу, чрезвычайное. Я спросил о нем И. И. Мечникова на станции Засека, при отправке вам своих депеш. Сюда из Ясной Поляны его с супругой доставили на лошадях уже в темноте. Вся фигура И. И. была, так сказать, полна глубокой думы. Характерный штрих: Илья Ильич в глубоком раздумье положил деньги кассиру, а сам ушел на платформу; его затем уже разыскал станционный сторож и вручил ему билет.

* * *

Разбираясь в своих впечатлениях после 2-дневного пребывания близ Льва Николаевича, я хочу отметить одну, кажется, не ошибочно подмеченную мною особенность относительно него. После беседы с его участием уходишь и чувствуешь, что во все время беседы в воздухе на открытой террасе висел какой-то камертон, который назвали бы "камертоном на искренность". Под влиянием его как бы подымается собственное твое понимание движения души собеседников Льва Николаевича. Не глядя на них, начинаешь вдруг почему-то чувствовать, по одному лишь тону их речи: "Нет, этого Лев Николаевич не одобрит". Или: "Нет, с этим не согласится..." Говорю: по одному лишь тону собеседника, не вслушиваясь даже, естественно, многим это покажется удивительным и странным, - в содержание их слов. Но вот собеседник Льва Николаевича, как бы пробуя невидимые струны, фальшивя, сбиваясь, затем вдруг берет настоящую ноту! С этого момента чувствуется - Лев Николаевич весь с ним.

* * *

В настоящее время жизнь Льва Николаевича протекает так. Встает он в 8 или 9 час. утра и тотчас же отправляется на прогулку. Возвратившись, Л. Н. пьет кофе и садится за работу. Работа Льва Николаевича продолжается обыкновенно до 1 1/2 - 2 час. дня, и за нею следует завтрак. После завтрака Лев Николаевич отправляется в продолжительную прогулку верхом. Л. Н. предпочитает во время прогулки ездить по лесу. Вернувшись с прогулки, Лев Николаевич ложится отдыхать. Этот отдых продолжается до 6-6 1/2 час. вечера. После него - обед. Обед Л. Н., как общеизвестно, вегетарианский. Окружающих же он нисколько не неволит быть также вегетарианцами. Вечерним отдыхом для Л. Н. является затем игра в шахматы или слушание музыки. Сейчас его партнером по игре в шахматы - пианист Гольденвейзер, живущий по соседству. Его же игру Л. Н. любит слушать. Вечерний чай Л. Н. проводит в общем кругу.

* * *

Как я уже сообщал, в бытность в Ясной Поляне Мечникова, их обоих, т. е. Льва Николаевича и гостя, очень усердно общелкивали фотографы. Были профессиональный фотограф и любители. После того как были сделаны снимки, пошли сомнения, удачны ли будут фотографии? Больше шансов имел, понятно, профессиональный фотограф. - Кто же тут настоящий фотограф? А, господа? Лев Николаевич, который вел все время беседу и как будто и не наблюдал за фотографической вокруг него шумихой, первый помог и указал всем: - Вот он, настоящий фотограф, - и указал на него. - Вы ведь видели, как он сделал крышкой вот так... И Лев Николаевич повторил действительно типичный для фотографа-профессионала жест. Раскрытому инкогнито осталось только расцвести сплошной улыбкой.

* * *

Когда уходишь из Ясной Поляны, дорога к Засеке идет, спускаясь вниз в ложбину, а Ясная Поляна сплошной стеной ее деревьев и всей зеленью высится вверху, впереди. Был 7-8 час. вечера. Остаток дневного света еще не уступал совершенно место мгле сумерек. И вверху, вдали на этой уходящей в небо темно-зеленой стене, когда я невольно вскинул вверх глаза, стоял Толстой, весь в белом. Одна лишь белая человеческая, всем знакомая его фигура в грандиозной темно-зеленой оправе...

* * *

За два дня я видел на лице Льва Николаевича лишь раз-другой улыбку. За все остальное время он остается в памяти суровым, страдающим, и сильно почему-то думается минутами - страдающим... Радости на лице его мало...

Комментарии

Д. Н. В Ясной Поляне (От нашего корреспондента). - Раннее утро, 1909, 2, 3, 4 и 5 июня, No 124, 125, 126, 127. Автор - Д. С. Нейфельдт. Приезд в Ясную Поляну Нобелевского лауреата Ильи Ильича Мечникова (1845-1916), о котором много писали в газетах, был заметным событием. "Ничьего приезда в продолжение четырех лет в Ясную Поляну так не ждали, как Мечникова", - свидетельствует Маковицкий (Яснополянские записки, кн. 3, с. 422). Мечников с женой Ольгой Николаевной Мечниковой (1858-1944) пробыл у Толстого с утра до вечера 30 мая. Прощаясь с Толстым, Мечников сказал: "Это один из лучших дней нашей жизни..." (Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого, с. 272). В ответ "Лев Николаевич сказал, что ждал, что свидание будет приятно, но не ждал, что настолько" (там же).

1* "Дерево бедных" - вяз. 2* Самодержавно-черносотенное направление статей М. О. Меньшикова в 1908-1909 гг. не раз вызывало негодование Толстого. 3* Михаил Яковлевич Герценштейн (1859-1906), профессор-экономист, высказывался в Думе за экспроприацию помещичьих земель крестьянами. 4* Александр Борисович Гольденвейзер (1875-1961), пианист, постоянный посетитель дома Толстого, в этот вечер играл Шумана, Шопена, Скрябина (см. Маковицкий Д. П. Яснополянские записки, кн. 3, с. 425).

"Русское слово". С. Спиро. Толстой о И. И. Мечникове

Еще в прошлый мой приезд в Ясную Поляну, когда уже стало известно, что приехавший в мае 1909 года в Москву из Парижа И. И. Мечников собирается побывать у Л. Н. Толстого в Ясной Поляне, я заручился согласием Льва Николаевича рассказать мне о впечатлениях знакомства со знаменитым профессором. На следующий день после пребывания И. И. Мечникова в Ясной Поляне в назначенный мне час я был в Ясной Поляне. Секретарь Льва Николаевича Николай Николаевич Гусев встретил меня внизу и попросил подождать в нижних "комнатах для гостей". - Сейчас я скажу Льву Николаевичу, - сказал Н. Н. и ушел. Обыкновенно, по приглашению Льва Николаевича, я подымался наверх и шел к нему в кабинет, но в этот раз совершенно для меня неожиданно открылась дверь, и вошел сам Лев Николаевич с приветливой улыбкой. - Здравствуйте, здравствуйте, - сказал он, - ну, что... "экзаменовать" меня пришли?.. Лев Николаевич был в отличном настроении духа и, шутя, продолжал: - Ну что ж, "экзаменуйте"!.. Я ожидал, что после приема гостей накануне, после проведенного с ними целого дня, увижу Льва Николаевича сильно утомленным, и был страшно удивлен его бодрым и веселым видом. Я высказал это ему, на что он сказал: - Как видите, я нисколько не утомлен и прекрасно себя чувствую... Ну, что же вам сказать о И. И. Мечникове? - продолжал он. - Илья Ильич произвел на меня самое приятное впечатление. Я не встретил в нем обычной черты узости специалистов, ученых людей. Напротив, широкий интерес ко всему, и в особенности к эстетическим сторонам жизни. С другой стороны, самые специальные вопросы и открытия в области науки он так просто излагал, что они невольно захватывали своим интересом. Я был поражен его энергией: несмотря на ночь, проведенную в вагоне, он так был оживлен и бодр, что представлял прекрасное доказательство верности его гигиенического, отчасти даже нравственно-гигиенического, режима, в котором, по-моему, важное значение имеет то, что он не пьет, не курит и ни в какие игры не играет. - Вы говорили о художественных произведениях? - Да. Между прочим, он никак не хотел верить, что я забыл содержание "Анны Карениной"... Я ему говорил, что если бы я теперь что-нибудь написал, то это было бы вроде второй части "Фауста", то есть такая же чепуха. А он мне рассказал свое объяснение этой второй части - очень остроумное... (*1*) В разговоре мы вспомнили, что я знал его брата Ивана Ильича, - даже моя повесть "Смерть Ивана Ильича" имеет некоторое отношение к покойному, очень милому человеку, бывшему прокурору тульского суда... (*2*) Лев Николаевич на минуту задумался и потом вспомнил еще один очень интересный эпизод: - После разговора о вегетарианстве, о котором говорили домашние, Мечников стал рассказывать о племени антропофагов, живущем в Африке, в Конго. Он рассказал интересные подробности о том, как они едят своих пленных. Сначала пленного ведут к военачальнику, который отмечает у него на коже тот кусок, который он оставляет для себя. Затем пленного поочередно подводят для таких отметок к остальным - по старшинству, пока всего не исполосуют. - Меня это в высшей степени заинтересовало, - продолжал Л. Н., - и я спросил у Мечникова: "Есть ли у этих людей религиозное миросозерцание?" И на это он ответил. По его словам, они веруют в "обоготворение" предков. Я попросил сообщить мне более подробные материалы, касающиеся жизни этих людей, и он обещал мне прислать их (*3*), а также прислать свое сочинение "Les essais optimistiques", в котором изложено его объяснение второй части Фауста. - Вообще, - сказал в заключение Лев Николаевич, - я от этого свидания получил гораздо больше всего того хорошего, чего ожидал.

Комментарии

С. Спиро. Толстой о И. И. Мечникове. - Русское слово, 1909, 3 (16) июня, No 125. О С. П. Спиро - см. предыдущ. Спиро был в Ясной Поляне 31 мая 1909 г. На этот раз его посещение оказалось тягостно Толстому: "...неприятно было, фальшиво" (т. 57, с. 77). Статья была просмотрена Толстым в корректуре.

1* Мечников высказывал предположение, что во второй части "Фауста" символически отражена старческая любовь Гете (см.: Мечников И. И. Этюды оптимизма. М., 1964, с. 258-264). 2* Иван Ильич Мечников (1836-1881), тульский прокурор, послужил отчасти прототипом главного героя повести Толстого "Смерть Ивана Ильича" (1886). 3* Мечников прислал Толстому книгу Эд. Фоа "Путешествие по Африке от Замбезии до Французского Конго" (La travereec de l'Afrique du Zambeee au Congo Francals).

"Вегетарианское обозрение". И. Перпер. У Льва Николаевича Толстого и его друзей

Подхожу к красивой, большой веранде; по одной стороне ее качается цветущая сирень. Я чувствую, что Лев Николаевич находится там, и, не желая нарушать его покой, останавливаюсь. Какая-то женская фигура, завидев меня, тщательно завешивает веранду. Я усаживаюсь недалеко под большим тенистым деревом, на широкой удобной скамье, возле веранды и перевожу дух. Отдохнув и кого-то завидя, я прошу выслать г. Гусева. С последним я знаком по переписке как с секретарем Льва Николаевича. Через несколько минут вижу, идет высокий молодой человек лет 30, с умным, интеллигентным лицом, в простой ситцевой косоворотке, с волосами, заброшенными назад. Иду навстречу, называю свою фамилию, он свою. Николай Николаевич Гусев, большой друг и приятель Льва Николаевича, редко, редко отлучается от него, ведет всю его обширную корреспонденцию и помогает в его литературных работах. Мы усаживаемся и беседуем довольно оживленно. Жажда, вследствие быстрой ходьбы, начинает меня мучить, и я прошу дать мне стакан воды. Н. Н. уходит и приносит мне стакан хлебного квасу. Во время нашей беседы приходят одни за другими нищие; Ник. Ник. оставляет меня каждый раз, идет им навстречу, кое-что спрашивает и дает им денег. Многие из них просят книжки Льва Николаевича, и Н. Н. дает им по несколько штук народных рассказов Льва Николаевича, изд. "Посредник". Н. Н. успел уже предупредить Льва Николаевича о моем приезде. Среди беседы Н. Н. говорит мне, что Лев Николаевич идет. Я иду навстречу солнцу интернационального вегетарианского мира, иду так легко, просто, не смущаясь, как будто каждый день видал его, как будто лишь недавно расстался с ним. Лев Николаевич жмет мне крепко руку и садится в уголок скамьи, рядом со мной. Он ростом выше среднего; глаза голубые, глубокие; брови седые, густые, торчащие вперед; борода окладистая, широкая и красивая. Одет в косоворотке, раскрытой около шеи; на голове носит белую, простую, старую и легкую фуражку, надвинутую на лоб; опирается на палку. Говорит внятно и ясно. Я с него не спускаю глаз, и по-прежнему чувство какой-то близости к нему заставляет меня говорить с ним совершенно спокойно, как с добрым, старым другом. Все то, что Лев Николаевич говорил, я передаю и его, и своими словами, так как буквально, каждое слово его, конечно, не мог запомнить. Лев Николаевич расспрашивает меня подробно о "Вегетарианском Обозрении", в котором он сотрудничает (*1*), о числе подписчиков, средствах для издания и пр., и я отвечаю на все его вопросы. "Лев Николаевич, - говорю я, - я спешил к Вам, надеясь застать Мечникова, с которым хотел бы поговорить о вивисекции. Я пишу теперь по этому вопросу и хотел бы знать, как он и Вы смотрите на это?" Лев Николаевич отвечает: "Вопрос о вивисекции, как и всякий нравственный вопрос, можно решать только субъективно: что я доложен и чего не должен делать. Если рассуждать объективно, то есть о том, нужна ли, полезна ли вивисекция, то спорам конца не будет. Обе стороны приведут массу аргументов в свою пользу. Но если человек действительно относится сознательно к своим поступкам, взвешивает их, то для него вопрос этот решенный. Это все равно что религиозный вопрос: каждый находит себе своего Бога, каждый должен его сознать в самом себе". Я упоминаю о "Записках врача" Вересаева и затрагиваю попутно другие вопросы, Лев Николаевич рассказывает мне подробно о своей беседе с Мечниковым, бывшим у него днем раньше (*2*). Особенно его заинтересовало сообщение Мечникова об антропофагах, живущих в Африке в Конго и не лишенных религиозных зачатков. Он предполагает познакомиться поближе с этим вопросом. Говорим еще о М. П. Арцыбашеве, рассказ которого "Кровь" Лев Николаевич рекомендовал в наш журнал, вегетарианстве и другом. Затем Лев Николаевич подымается, вновь крепко жмет мне руку, обещает кое-что написать для "Вег Обозр" и отправляется бодро на веранду. Я знаю, что скоро вновь его увижу. 3-го июня, вечером, часов в 7, я и С. Д. Николаев (*4*) отправляемся к Льву Николаевичу. Грязь липкая, скверная, кругом лужи и ручейки, небо пасмурное так и готово вновь заплакать. Я решаю пойти лучше босиком, снимаю обувь, засучиваю выше колен брюки и иду. Из Ясной Поляны мы должны отправиться на станцию жел дор, поэтому у каждого из нас в руках ручной багаж. Подходим сбоку к дому, где в нижнем этаже имеется уютная приемная. Нас встречают Николай Николаевич и Душан Петрович. Обмываю руки и лицо, вычищаю от прилипшей грязи платье и подымаюсь с Сергеем Дмитриевичем наверх в кабинет Льва Николаевича. Последний накануне сделал какой-то резкий поворот своей больной ногой, растянул себе этим какую-то жилу и принужден был сидеть в своем передвижном кресле, вытянув больную ногу, чтобы не тревожить ее. Перед ним небольшой подвижной столик, на котором он раскладывает пасьянс, Лев Николаевич приветливо здоровается с нами и просит нас подождать, пока он окончит раскладку. Я осматриваю кабинет. На противоположной от меня стене висит Сикстинская Мадонна Рафаэля, другие Мадонны и несколько гравюр; под гравюрами находится длинная деревянная полка с словарем Брокгауза и Ефрона и другими книгами. Около меня большое окно, выходящее в парк. Возле одной из стен широкий диван. В кабинете еще два-три столика с книгами и один большой кабинетный стол с двумя свечками по сторонам, за которым, должно быть, Л. Н. работает. На столе чернильный прибор, книги, брошюры и пр. По стенам гравюры и портреты. Я сижу напротив Льва Николаевича, довольно близко, и любуюсь его простым, мудрым и хорошим лицом. Одет он, как и позавчера, в косоворотке. Я впервые вижу его высокий лоб и красивые, старческие седые волосы. Старое чувство близости к нему не оставляет меня, и мне кажется, что я тут уже неоднократно бывал. Лев Николаевич откладывает карты в сторону и обращается с некоторыми вопросами к своему другу С. Д. Николаеву. В свою очередь я также задаю вопросы Льву Николаевичу, касающиеся "Вегетарианского Обозрения", и получаю лестные для себя ответы. Вопрос заходит об университете. Я отношусь отрицательно к нему и привожу несколько примеров из своей студенческой жизни для иллюстрации сказанного. Лев Николаевич говорит: "Я читал, что многие профессора растягивают нарочно свои лекции так, чтобы их окончить как раз к сроку, то есть читают по сезонам". Разговор на эту тему продолжается. Я говорю: "Мне приходилось бывать на лекциях известного философа Вундта в Лейпцигском университете. Так как Вундт очень стар, то он последние слова фраз не произносит ясно; несмотря на то что у меня слух хороший, я, стоя около Вундта, у дверей, не слыхал порой окончаний его мыслей и выражений, а между тем в аудитории сидело на многих скамьях несколько сот человек, которые, наверно, его не слыхали, значит, это какой-то самообман". Лев Николаевич, обращаясь ко мне: "А сколько Вундту лет?" "Думаю, семьдесят, во всяком случае за шестьдесят, он стар и говорит слабо". "Сергей Дмитриевич, - говорит Лев Н., - возьмите словарь и прочтите о нем". С. Д. берет с полки словарь Брокгауза, подходит к окну и читает, что Вундт родился в 1832 году, был профессором в Цюрихе, а потом перешел в Лейпциг, что система его философии включает в себя спинозические и кантовские начала, но он все-таки расходится с ними и идет по своей самостоятельной тропе. К сожалению, зрение мое напряжено больше слуха, и суть философии Вундта я не улавливаю, Лев Николаевич слушает очень внимательно, полузакрыв глаза, держит левую руку на колоде карт, качает порой головой в знак согласия с теорией Вундта и приговаривает: "Верно". Статья эта принадлежит Владимиру Соловьеву, хорошо и сжато написана и читается Сергеем Дмитриевичем очень хорошо. Заходит разговор о предстоящем празднике, приезде в Ясную Поляну сына великого человека Генри Джорджа (*5*): Лев Н. расспрашивает о нем Сергея Дмитриевича и получает ответ, что сын продолжает дело отца, много пишет, и недурно. Л. Н. говорит: "Мне снилось ночью, что сын Генри Джорджа уже приехал и говорит по-русски". Л. Н. заводит длинную, долгую беседу с С. Д. о Генри Джордже, о монополиях и трестах. С. Д. отвечает на вопросы, дает нужные объяснения, приводя сейчас же умные, житейские примеры. Л. Н. во многом с ним соглашается и говорит как бы про себя: "Великий, великий человек был Генри Джордж, а Европа его еще не оценила". В это время входит сын Льва Николаевича, Лев Львович, и тоже принимает участие в разговоре. Заканчивая разговор о Генри Джордже, Л. Н. говорит, что окончательного, исчерпывающего ответа на некоторые вопросы Генри Джордж не даст, да в этом и нужды нет. Идеал всегда должен быть впереди, к нему нужно всеми силами стремиться, но стараться зажать идеал в руках - излишне, ибо тогда бы не было жизни, движения, так как в поисках истины - сама жизнь, и в процессе стремления к ней, в улучшении своего "я" и приближении к расширяющемуся и становящемуся все выше и выше идеалу - все благо человеческой жизни. "Лев Николаевич, - говорю я, - противники вегетарианства не хотят признавать этого, они бросают нам упреки в том, что мы не достигаем своего идеала, что отказываемся от мясоедения, а между тем употребляем животные продукты в виде обуви и пр.; но их упреки в самой своей основе неверны, кроме того, техника в настоящее время идет нам навстречу, например, мой кошелек (показываю его Льву Николаевичу) из металла, а ботинки совсем без кожи". Говоря это, я снимаю свою обувь и подаю ее Льву Николаевичу. Обувь моя представляет из себя "гимнастические туфли", приготовляемые товариществом "Проводник".

Л. Н. внимательно осматривает ее, остается довольным и говорит, что употребляет вегетарианское мыло, не имеющее в себе животных жиров . От этой темы переходим на разговор о вегетарианстве, и Л. Н. говорит: "Вегетарианство - первая ступень, на которую должен стать всякий человек, желающий начать новую, более чистую и осмысленную жизнь". Как раз теперь я работаю над "Детской Мудростью" (*6*) и пишу о вегетарианстве, мне нужно будет дать кое-что для вашего журнала весьма хорошего и которому я желаю широкого распространения". "А что представляет из себя ваша "Детская Мудрость"? - спрашиваю я. "Она вроде "Круга чтения", - говорит Л. Н., - разделена на номера и заключает в себе рассказы и сцены, рисующие мудрость детей, столь часто пренебрегаемую и не замечаемую взрослыми. Подайте мне ту папку!" Я беру со стола объемистую черную папку и подаю ему. Л. Н. раскрывает ее, вынимает оттуда лист бумаги и прочитывает нам мастерски недавно сделанный им перевод с немецкого, из журнала "Wohlstand fur Alle" (*). Маленькая вещица эта очень глубока и представляет из себя диалог между отцом и сыном. На работе сын задает отцу детские вопросы, из которых само собой, шаг за шагом, выясняется вся фальшь современной жизни с ее капитализмом, милитаризмом и т. п. Отцу все труднее и труднее отвечать на прямые, искренние вопросы мальчика, и он заканчивает такими словами: "Однако, малый правду рассудил" (*7*).

(* "Всеобщее благосостояние" (нем.) - анархистский журнал, издававшийся в Вене. *)

Л. Н. очень выразительно и с какой-то радостью прочел эти последние слова диалога. Этот прочитанный им в венском журнале набросок навел его на мысль написать самому ряд подобных же сценок. Перевод нам всем очень понравился, и мне сейчас же сделалось ясным, что за прекрасный и глубокий труд будет представлять из себя "Детская Мудрость". Л. Н. рассказывает нам тему одной из задуманных им сценок из жизни детей, об их отношении к убийству животных и безубойному питанию. Я упоминаю вскользь о его рассказе для детей "Волк", написанном на ту же тему. В это время Н. Н. Гусев, сидевший все время в уголке у дверей, выходит и потом возвращается с почтой. Кроме бандеролей имеется 12 писем. Д-р Д. П. Маковицкий ставит зажженную свечу поудобней для Л. Н., и посыльный первым делом берется за корректуру книжки "Мысли на каждый день", переработанной вновь Львом Николаевичем из "Круга чтения" и содержащей мысли, тесно связанные по содержанию друг с другом и составляющие нечто целое, единое и самостоятельное на каждый месяц. Труд этот очень дорог Льву Ник и, перелистывая страницы, он радуется чистоте работы и ясному шрифту. "Прочитать ли вам с первого июня или на сегодняшнее, третье?" - спрашивает нас Л. Н. "И то, и другое", - отвечает Сергей Дмитриевич. Лев Николаевич, при одной свече, без всяких искусственных стекол, прочитывает нам внятно, толково и ясно мысли великих мудрецов, приговаривая почти после каждой довольным голосом: "Как хорошо!" И действительно, мысли глубоки, содержательны и наводят на серьезные размышления. Недаром Л. Н. так высоко ставит и любит этот труд. Придет время, и книга эта станет настольной книгой многих миллионов людей и озарит своим духовным, глубоким и мудрым содержанием их темное существование. По окончании чтения Л. Н. открывает объемистое письмо; оказалось, что в нем был медальон Гоголя, посланный Льву Николаевичу комитетом по устройству памятника Гоголя в Москве. Медальон ему понравился, и он сейчас же был осмотрен всеми присутствующими. Медальон этот сделан из бронзы, и изображен на нем Гоголь с чересчур вытянутой шеей и глубоко печальным лицом. Л. Н. прочитывает нам сопроводительное письмо комитета, подписанное: "Городской голова Гучков" (*8*). Так как мы сидим у Льва Николаевича уже более двух часов, да и на поезд уже пора, то мы с Сергеем Дмитриевичем решаем уходить. Подхожу к Льву Николаевичу, жму ему руку, благодарю и прощаюсь с ним...

Комментарии

И. Перпер. У Льва Николаевича Толстого и его друзей. - Вегетарианское обозрение, 1909, 15 августа и 15 сентября, No 6 и 7. Иосиф Иосифович Перпер (1886-1965), литератор, издатель "Вегетарианского обозрения". Был в Ясной Поляне 1 и 3 июня 1909 г. Д. П. Маковицкий записал в дневнике 1 июня 1909 г.: "Сегодня был Перпер из Кишинева, издатель "Вегетарианского обозрения", 24-летний симпатичный, серьезный молодой еврей" (Яснополянские записки, кн. 3, с. 426).

1* В письме к Перперу от 26 января 1909 г. Толстой хвалил "прекрасно" составленный 1-й номер журнала "Вегетарианское обозрение" и обещал: "Очень рад буду сотрудничать в нем, если будет случай" (т. 79, с. 46). 2* См. предыдущие интервью. 3* Михаил Петрович Арцыбашев (1878-1927), русский писатель. Толстой резко отзывался о его романе "Санин", но хвалил рассказы "Бунт" и "Кровь". Последний - о том, как для гостей забивают домашнюю птицу и как охотники убивают дичь, - целиком вписывался в вегетарианскую проблематику. 4* Сергей Дмитриевич Николаев (1861-1920), экономист, последователь Толстого, переводил на русский язык произведения Генри Джорджа. 5* Генри Джордж-младший (1862-1916), американский журналист, приехал в Ясную Поляну 5 июня 1909 г. 6* Над сборником "Детская мудрость" Толстой работал в 1909-1910 гг. (т. 87). 7* Т. 37, с. 451. 8* Николай Иванович Гучков, промышленник, московский городской голова.

"Русское слово". В. К. В Ясной Поляне

От нашего тульского корреспондента

2-го августа Ясную Поляну посетили члены XI всероссийского лесного съезда, который происходит сейчас в Туле. В этот день члены съезда ездили осматривать подгородное лесничество Козлову Засеку. Кто-то подал мысль посетить Льва Николаевича. Она была мигом подхвачена и одобрена. Тут же составили письмо к графине Софье Андреевне с просьбой сообщить, могут ли они посетить Л. Н., и отправили письмо с нарочным. Желание видеть великого старца настолько было сильно, что экскурсанты, в числе около 150 человек, не выдержали и двинулись пешком в Ясную Поляну, не дожидаюсь возвращения посланного. Экскурсантов пригласили в сад. Через несколько минут Лев Николаевич появился среди профессоров в черных сюртуках и лесничих в мундирах и тужурках с зелеными кантами и блестящими погонами. От имени гостей выступил профессор Н. С. Нестеров (*1*) из Москвы. - Дорогой Лев Николаевич! - сказал он. - Члены XI всероссийского лесного съезда, собравшись в Туле, из глуши лесов, с разных концов Европейской России и Сибири, не могли удержаться от страстного желания видеть вас и принести глубочайшее приветствие и поклон великому мыслителю. Мы счастливы видеть вас и выражаем горячее, задушевное пожелание, чтобы еще долго-долго раздавалось ваше живое слово на благо человечества. Лев Николаевич, растроганный этой задушевной речью, в свою очередь благодарил экскурсантов в самых простых и теплых выражениях. В беседе с гостями Л. Н. интересовался, будет ли на съезде, кроме специального лесного, что-нибудь общечеловеческое. Любезно распростившись с экскурсантами, Лев Николаевич подарил всем по экземпляру своей брошюры: "Обращение к русским людям" (*2*).

Комментарии

В. К. В Ясной Поляне (От нашего тульского корреспондента). - Русское слово, 1909, 6 (19) августа, No 180. Автор заметки - Куприянов Виктор Г. Д. П. Маковицкий записал 2 августа 1909 г.: "В Туле выставка лесоводства и всероссийский съезд лесничих. Члены съезда сегодня осматривали питомник Казенный лесничества, на шоссе в лесу против Ясной Поляны. Оттуда пришли числом двести, с местным лесничим М. М. Морозовым, хорошим знакомым Л. Н-ча. Л. Н. вышел к ним перед террасой. Хотел спросить Морозова, есть ли среди них желающие поговорить с ним, очень будет рад" (Яснополянские записки, кн. 4, с. 27).

1* Николай Степанович Нестеров (1860-1926), лесовод. 2* "Обращение к русским людям. К правительству, революционерам и народу" (1905).

"Русское слово". Д. Д. Оболенский. У Л. Н. Толстого

Я провел вчера несколько часов у Льва Николаевича Толстого. Я приехал в момент возвращения Л. Н. с прогулки верхом. Он ездил с дочерью Александрой Львовной по окрестностям Ясной Поляны. Невольно вспомнилось, как 50 лет тому назад я впервые был у Л. Н. и поехал с ним верхом на охоту (*1*). Мне было тогда 14 лет, так что я мог бы праздновать полувековой юбилей моих посещений Ясной Поляны. Я не скрою, что немало горжусь этим... И не могу не сказать, что я всегда с радостью вспоминаю беседы мои с Л. Н... Я застал Толстого грустным и взволнованным. Накануне, вечером, в Ясную Поляну явились крапивенский исправник и становой и взяли под стражу личного секретаря Льва Николаевича - Н. Н. Гусева (*2*). Арест был мотивирован приказом администрации: выслать Гусева в Пермскую губернию на два года за революционную пропаганду. - Это недоразумение, - сказал Лев Николаевич. - Гусев никакой пропагандой не занимался, а отвечал на мои письма, под мою диктовку. И людям, спрашивающим по религиозным вопросам, он высылал книжки мои, как, например, "В чем моя вера", - общеизвестные. - Это прямо мучение, - продолжал Лев Николаевич. - Ваяли Черткова, теперь взяли Гусева. Почему же меня не берут? Это было бы справедливее. Не дали человеку даже времени сдать мне мои письма, бумаги, дела... Ведь громадная у меня переписка, и все было в руках Гусева. И вот из-за меня сейчас человек в тюрьме... И много на эту тему говорил Л. Н., и не раз слезы навертывались на его глазах. - Пишу, - продолжал Л. Н., - и посылаю к губернатору дочь, чтобы просить отослать Гусева хоть не этапным порядком, дать ему возможность за наш счет доехать хоть с некоторым комфортом. Все домашние Л. Н., конечно, тоже взволнованы, и невольно разговор вращался около ссылки Гусева. - И какое озлобление теперь, - сказал еще Лев Николаевич. - Я получаю ежедневно угрожающие и ругательные письма; возьмите для примера полученное сегодня. Автор его, неизвестный мне Захар Суслов, советует мне у себя на дворе или в огороде сделать могилу-склеп и гроб заказать. И какое правописание: гроб через п (гроп мне сулит). Это тяжело, и я ответил бы автору, но адреса нет. Я было собрался в Швецию на конгресс мира; я и речь хотел сказать на пользу мира, о котором всю жизнь мечтаю, хлопочу и стараюсь, да вот не пришлось ехать, - забастовка помешала, и конгресс отложен на год (*3*). Я бы, хоть перед смертью, мог на конгрессе без стеснения высказаться о заветной своей мысли - об ужасах войны и о причинах, вызывающих войну, - да видно, не суждено. Лев Николаевич говорил взволнованно. И давно не было так тяжело на душе у меня, как этот раз, когда я слушал Л. Н. и глядел на его взволнованное лицо. - Не могу забыть, что Гусев из-за меня сейчас в тюрьме, с тифозными, прощаясь, еще повторил Л. Н.

Комментарии

Д. Д. Оболенский. У Л. Н. Толстого. - Русское слово, 1909, 9 (22) августа, No 182. О Д. Д. Оболенском - см. ком. к интервью 1898 г. Оболенский был в Ясной Поляне 6 августа 1909 г.

1* Этот эпизод 1858 г. описан в "Отрывках" из воспоминаний Оболенского (Международный Толстовский альманах, 1909, с. 239-240). 2* Гусев был арестован 4 августа 1909 г. и выслан по постановлению министра внутренних дел "за революционную пропаганду и распространение недозволенных книг" (см.: Гусев Н. Н. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого. 1891-1910, с. 705). 3* 6 июля 1909 г. Толстой получил приглашение принять участие в XVIII Международном конгрессе мира в Стокгольме. В начале августа он составил доклад для конгресса, но узнал из газет, что конгресс отсрочен вследствие забастовок рабочих в Швеции. Толстой полагал, однако, что действительной причиной отсрочки было то, что устроители конгресса "побоялись" его приезда (см.: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки, кн. 4, с. 30).

"Русское слово". П. Сергеенко. У полюса

(Из поездки в Ясную Поляну)

Беседа началась с истории высылки Н. Н. Гусева, который в последнее время был одним из незаменимых звеньев в Ясной Поляне. Я ждал минорных нот. Но с первых же слов, произнесенных Львом Николаевичем, стало ясно, что гусевская история если и пронеслась здесь бурей, то очистительной бурей. И как только пыль осела - чистое и глубокое небо снова сияло над Ясной Поляной.

* * *

Говорил Лев Николаевич кротко и ласково, с приветливым лицом и светлой улыбкой. Зачем сердиться? Куда спешить? У бога времени много, и все своевременно образуется - как бы говорили его смягченные ноты. А всякий раз, когда кто-нибудь из присутствующих вносил в беседу острый, осудительный оттенок, осуждая какое-нибудь лицо или сословие, Л. Н. с мягкой настойчивостью переводил разговор на другие темы или направлял его в прежнее, в ровное, русло. - Нет, нет, - говорил он с паузами и как бы иллюстрируя свои слова движениями рук, - боюсь я этого. Боюсь осуждать. И прямо скажу: мне не надо никаких усилий для этого, как только я вникаю в условия жизни тех лиц, о которых идет речь... Тогда все ясно становится, как дно источника через чистую воду... - Но разве вам не тяжело сознавать, что Гусева нет с вами? - спросили у Льва Николаевича. - Конечно, было бы приятнее, чтобы Николай Николаевич был с нами... Общение с ним было всегда так легко. Но в конце концов, ничего ведь, кроме хорошего, из того, что его выслали, не может выйти и для него, и для меня... Так что... - Но Гусеву придется жить теперь в глухой деревне и при очень тяжелых условиях, - участливо говорит Софья Андреевна. Л. Н. задумчиво выдерживает паузу и, не изменяя кроткого тона, говорит: - Почему? Он и там найдет для себя удовлетворяющую его работу... Непременно найдет. Он живет внутреннею жизнью. А для этого никакие внешние обстоятельства не могут быть помехой. - Но Гусев был таким надежным помощником вам... - Да, да, это был удивительный помощник, понимавший многое с полуслова, сказал с нежностью Лев Николаевич и кротко добавил: - Но пока управляемся и без него... Я уже получил несколько предложений от своих знакомых, готовых приехать в Ясную на место Гусева. В этом, однако, нет пока надобности... Корреспонденция в последнее время несколько уменьшилась... Хотя ругательных писем по-прежнему достаточно. Особенно от дам. Удивительные есть особы! говорит с улыбкой Л. Н. И, с грустной тенью на лице, он рассказывает, как одна дама обращалась к нему относительно своего сына, воспитанного в ненависти ко Льву Николаевичу. - Странное отношение к своему долгу: прививать детям ненависть к людям, говорит недоумевающе Л. Н. и, как бы спохватившись, что впал в осудительный тон, переводит разговор на другую тему...

* * *

- А как же, Лев Николаевич, вы будете теперь с некоторыми вашими работами, в которых вам помогал Гусев? - спросил один из присутствующих.

Ах, это все делают вот они... И замечательно хорошо делают, - сказал с разлившейся в голосе мягкостью Лев Николаевич, указывая глазами на дочь и живущую в Ясной Поляне переписчицу-стенографистку, сидевших в углу за круглым столом (*1*). Кто-то ссылается на газеты, где было напечатано об удрученном состоянии Льва Николаевича по поводу высылки Гусева, и как он плакал при расставании с Гусевым и проч. - Да, да, я плакал, - мягко соглашается Л. Н. - Но не потому, что Гусева арестовали, так как, повторяю, ничего, кроме хорошего, для него и для меня из этого не может выйти... Плакал же я потому, что пришлось быть свидетелем... - Л. Н. делает паузу, видимо подыскивая наиболее мягкое выражение, и говорит: - Тяжелых явлений... Вообще, под старость я становлюсь слезливым, - подшучивает он над собою и с дружеской улыбкой обращается к одному из своих гостей: - Смотрю я на вас и думаю: вы плохо играете в шахматы или нет? - Ну, как вам сказать, Лев Николаевич?.. Ведь я почти всегда проигрываю. Но у Сергея Львовича (сын Л. Н.) я выигрываю иногда. - Вот как! Тогда отлично. Сережа играет лучше меня. И мы с вами сыграем непременно... Возникает общий незначительный разговор. Л. Н. складывает пальцы, как бы держа шар в руках, опускает голову и, видимо, отходит мысленно от всего окружающего. Но от времени до времени он наклоняется слегка вперед и вставляет в общий разговор какую-нибудь умиротворяющую реплику, напоминая иногда человека, проносящегося на гигантских шагах. Вот-вот он, кажется, совсем на земле, даже выбивает пыль ногою... Но мгновение - и его уже нет... Он весь в воздухе, весь на фоне небес...

* * *

М. Н. Толстая, сестра Льва Николаевича (*2*), вспоминает в беседе с одним из присутствующих о комическом эпизоде, случившемся в женской обители, что около Оптиной пустыни. Там гостил один из почитателей Льва Николаевича, с фотографическим аппаратом. Расхаживая с монахинями по обители, любитель-фотограф говорил: - Вот это мы тоже снимем. Может быть, теперь. А может быть, в другой раз... Пощелкал затвором, погостил и уехал. А в женской обители переполох и брожение. Одна из монахинь поняла фотографический термин "снять" в буквальном смысле, что вот приедут-де посланцы от Толстого и снимут с лица земли все церковные постройки и всю обитель в Шамордино. С трудом улеглось волнение. Лев Николаевич качает головою и, чтобы не причинить огорчения любимой сестре, тихо подсмеивается, затем, видимо, роется в памяти и выискивает глазами, кому бы сказать или сделать что-нибудь приятное. Вспомнивши, что один из присутствовавших (*3*) подарил ему когда-то палку с сиденьем, Л. Н. ласково обращается к нему: - А я всякий раз во время прогулки вспоминаю вас... и всегда добром. Кстати, как подвигается ваша работа? Центр беседы передвигается на готовящийся сборник толстовских писем (*4*). Л. Н. благожелательно говорит, с неостывающей теплотою в голосе, о работе своего собеседника и одобряет принятую им систему классификации писем. Собеседник мнется. У него щекотливая просьба ко Льву Николаевичу. В некоторых письмах затронуты за живое живые лица. Нельзя ли сделать купюры? Лев Николаевич сразу слетает на землю и загорается весь. - Не только ничего не имею против этого, а прошу вас об этом, - говорит он с оживлением. - Теперь я никогда не написал бы этого... И разговор переходит на письма как на литературный материал, Лев Николаевич вспоминает о вышедшем сборнике чеховских писем и говорит: - Я не читал их. И едва ли прочту когда-нибудь. Но чеховские письма, вероятно, очень интересны? Кто-то говорит, что чеховские письма можно читать, как слушать музыку. Они необыкновенно увлекательны и полны светящегося юмора. По интересу их можно сравнить с письмами Пушкина. - Ну, еще бы у Пушкина было плохо? - говорит Л. Н. значительным тоном, думая, что речь идет о произведениях Пушкина. Софья Андреевна поясняет, о чем идет речь. Но Л. Н. не помнит пушкинских писем и шутливо разводит руками: - Все стал забывать... Но после небольшой паузы добавляет серьезно: - Нет, не все... Недавно читал Канта... (*5*) И все помню... Отлично помню. И как у него все прекрасно!.. - Но он излагает свои мысли ужасно тяжелым языком, - говорит один из собеседников. Л. Н. сидит, сложив пальцы рук так, как будто охватив ими небольшой шар. Наступает пауза. Л. Н. заметно колеблется. Ему не хочется возражать собеседнику, чтобы не нарушить мягкого темпа беседы, но, очевидно, не хочется и давать в обиду Канта, оставляя его без защиты. И, сохраняя мягкий, дружелюбный тон, Л. Н. говорит: - Да, да... Язык у него действительно бывает иногда сложный... Но зато миросозерцание!.. Но ясность и глубина мыслей!.. Удивительные!.. И, перейдя, вероятно по ассоциации идей, от Канта к другим представителям великого понимания, Л. Н. начинает любовно развивать положение Лао-Дзе (*6*) о неделании. Дух, заключенный в телесную оболочку, стремится освободиться. Но у тела часто свои задачи, не сливающиеся с духовными. Вот почему человеку как земному существу иногда лучше всего спокойствие, неделание... - Недавно я писал об этом моим друзьям, стараясь выяснить перед ними тщету всяких предприятий в известное время... Беседа подошла как раз к тому пункту, который наиболее интересовал меня, как один из внутренних процессов, переживаемых в настоящее время Л. Н. Толстым. - Итак, наилучшее для человека в известный период - неделание? Вроде того, как не следует делать никаких усилий для того, чтобы высвободить птенца из скорлупы... Это может только повредить ему. В свое же время он сам вылупится, силой своей сущности. Так что неделание не значит ничего неделание, а может быть, один из самых активных по сосредоточенности процессов в нашей жизни. Л. Н. признает это положение, но переходит на конгресс мира в Стокгольме и делает оговорку: - Бывают, однако, положения, - говорит он, как бы взвешивая свои слова, которые обязывают. Нечто вроде noblesse oblige. И относительно конгресса мира я был - oblige. Мое положение обязывало меня, не думая о результатах, подчеркивает Л. Н., - сказать то, что, может быть, в настоящее время никто, кроме меня, громко этого не скажет. Вот почему я и хотел поехать в Стокгольм, а затем отослать свой доклад в Берлин, Шмидту... Евгению Шмидту, о котором вы знаете, чтобы он прочитал мой доклад. - А при чем здесь какой-то Закс, который входил с вами в Переписку по этому поводу? - Закс?.. Ах да, Закс - это организатор публичных чтений (*7*). - И он действительно предлагал вам выступить лектором в Берлине? Лев Николаевич улыбается: - Да, да. Он даже предлагал мне прислать пятьдесят тысяч вперед за десять лекций... Но я ответил ему... Что я ему ответил? Да, да - что я не могу приехать... Кажется, что так именно я ответил ему...

* * *

Один из присутствующих говорит о циркулирующих слухах относительно истинных причин несостоявшегося в Стокгольме конгресса мира и о проекте присуждения нобелевской премии Льву Николаевичу. Вопрос о премии Л. Н. пропускает мимо ушей. Но вопрос об истинной причине несостоявшегося конгресса в Стокгольме временно захватывает его. Видимо, он ничего не читал по этому поводу и ничего не знает, кроме того, что конгресс не состоялся. Вопрос о конгрессе мира заинтересовывает и Софью Андреевну. Начинают искать газеты, где было напечатано об этом. Но, как часто бывает, именно тех номеров газет, где было напечатано о конгрессе, и нет в наличности. Они исчезли куда-то. Софья Андреевна сама ищет газеты и наводит справки. Но Лев Николаевич уже оттолкнулся от земли и кротко просит Софью Андреевну не беспокоиться: - Бог с ними!.. Не надо.