Невская битва

На Руси викингов называли варягами, а жители южных европейских государств именовали этих свирепых «находников» норманнами, то есть «северными людьми». О ярости их ходили легенды, имевшие под собой достоверную историческую основу.

«От жестокости норманнов избави нас, Господи!» — взывал к небесам вселенский собор католической церкви. Не было храма в Европе, где бы ужасавшиеся боевому бешенству викингов католики не повторяли этой молитвы.

Военный напор викингов, казалось, не знал предела. Еще в конце VIII века их набеги потрясли Англию и Ирландию. В середине следующего столетия их сокрушительному натиску подверглись Франция, Португалия, Испания и германские земли. Нант, Севилья, Лиссабон, Париж, Гамбург и множество других городов были взяты молниеносными штурмами и разграблены. Следом пришел черед Южной Италии, Сицилии, Византии и Северной Африки. Викинги высадились и освоились в Исландии, потеснив там племена кельтов, проникли в Гренландию, где под мощными ледниками скрываются ныне остатки их поселений. И за полтысячелетия до Колумба достигли Америки!

Главной добродетелью почиталась у викингов воинская доблесть, постоянная — днем и ночью — готовность к сражению.

Ее славили саги и песни:

Муж не должен Хотя бы на миг Отходить от оружья. Ибо, как знать, Когда на пути Оно пригодится?

Главным делом, жизни многих поколений скандинавов стали дальние боевые походы во все концы света:

Шумели весла, Железо звенело, Гремели щиты. Викинги плыли. Мчалась стремительно Стая ладей, Несла дружину в открытое море…

Цель этих походов всегда была одна — военная добыча. Золото, серебро, оружие, рабы и рабыни. Возвращаясь, опьяненные удачей викинги распевали любимые песни:

Не знаю я золота, Что нашей добычей Давно бы не стало!

Но жизнь, посвященная войне, грабежу, алчной погоне за добычей, была полна опасностей. Смерть стерегла викингов и на море, и на суше. В разгуле стихии и в разгуле битвы. По боевой традиции викинг всегда должен быть готовым к тому, чтобы умереть с честью, — это считалось едва ли не высшей доблестью. И об этом сложено немало чеканных стихов:

Мы стойко бились На трупах врагов! Мы, как орлы На сучьях древесных! Со славой умрем Сегодня иль завтра — Никто не избегнет Судьбы приговора!

Видимо, не раз появлялся флот ледунга и в землях восточных славян. Одно из знаменитых известий «Повести временных лет», древнейшей русской летописи, говорит, похоже, именно о нем. «Взимали дань варяги из заморья на чуди, на словенах, на мери, и на веси, кривичах…» Но в 862 году произошло непредвиденное: «…изгнали варягов за море и не дали им дани». Наверно, в тот давний год пришедший на Русь флот ледунга получил отпор.

К русским пределам

Воинственность викингов по наследству перешла к конунам феодальной Швеции. А традиции великолепного военного искусства жили в свеях, подталкивая их к новым и новым походам в земли ближних и дальних соседей. Только теперь вершились эти походы под «святой сенью» католического креста.

Так было, например, в 1164 году, когда новгородцы дали отпор одной из мощных шведских армад.

В марте того памятного новгородцам года из Балтики в Неву вошла флотилия пятидесяти пяти боевых шнек, на каждой из которых находилось до сотни воинов. Быстро поднявшись по реке, армада вошла в Ладожское озеро, затем достигла устья седого Волхова и стала подниматься вверх против его мощного течения.

Целью многотысячной военной экспедиции была опоясанная каменным крепостным поясом Ладога — сильнейший новгородский форпост. 23 мая шведский флот подошел к городу. К этому времени деревянный ладожский посад горел во многих местах, подожженный укрывшимися в крепости ладожанами. Высадившись на берег, шведы почти без передышки пошли на штурм ладожской твердыни. Русские отбивались организованно и хладнокровно. Скоро штурмовые отряды вынуждены были отойти. Шведы поняли, что нужна более основательная подготовка к взятию Ладоги. Но защитники крепости не дали такой возможности — смелая и внезапная вылазка большого отряда ладожан стоила осаждавшим больших потерь. Потерявшее уверенность крестоносное войско отошло поспешно от города, чтобы не подвергнуться новому решительному нападению.

Неудачное начало обескуражило шведов. Пять дней их военачальники решали, что предпринять, как подступиться к твердокаменному ладожскому ореху.

В конце концов это промедление обошлось захватчикам очень дорого. 28 мая на шведский стан, словно каменный обвал, обрушилось новгородское войско, пришедшее на помощь родному «пригороду». Беспорядочный бой длился недолго — большинство захватчиков погибло или попало в плен. Внезапный удар позволил новгородцам захватить почти весь шведский флот — сорок три шнеки. Двенадцать шведских кораблей сумели отойти от берега и бежать с места битвы. Крестоносный выпад бесславно провалился, надолго отбив у шведских феодалов охоту вторгаться в пределы Новгорода. Но богатства русских земель влекли шведских феодалов неодолимо, эта тяга, то затухая, то разгораясь, существовала долгие столетия.

XIII век в этом отношении мало чем отличался от предыдущих столетий.

В 1240 году во времена короля Эрика, королевича Биргера и ярла Ульфа Фаси ледунг был собран вновь. В начале лета под тысячами огромных весел вскипела балтийская вода у шведских берегов. Крепкие паруса, надуваясь, хлопали под сильным ветром. Стуриманы-кормчие крепко держали рули шнек, всматривались в восточную сторону, где скрывался богатый Гардарик — Русь.

«Живущие на штевне», коротая время, точили секиры и мечи, рассказывали друг другу о прежних удачах. Католические епископы, шедшие с ледунгом, чтобы обратить язычников в истинную веру, возносили молитвы об успехе великого дела, которое возглавили королевский ярл и королевич.

Летнее солнце сияло над Балтикой, грело крепкие спины гребцов, покрывало загаром лица отдыхавших рыцарей. Ласковый ветер шевелил их светлые волосы.

Начинался большой и славный поход. Все жаждали удачи, и она, казалось, была близка и возможна.

Месяца июля в пятнадцатый день…

Ордынский смерч

С середины третьего десятилетия XIII века грозовые годы шли над Русью один за другим и череда их, похоже, становилась нескончаемой. Глубокой осенью 1237 года появились в окрестностях Рязани конные разъезды ордынцев. А после того как мороз сковал реки и озера, в рязанские пределы двинулось огромное войско. Вел его верховный правитель татаро-монголов Батый.

Хан предложил Рязани сдаться, но получил твердый отказ. «Лучше добыть нам славу вечную, чем во власти поганых быть!» — решили рязанцы. Рязанское ополчение вышло в заснеженные поля — биться с врагом. Место этого первого героического сражения с Ордой неизвестно. «Была сеча зла и ужасна! Многие полки пали Батыевы. А ханская сила была велика — один рязанец бился с тысячей, а два — с тьмою… Все полки татарские дивились крепости, мужеству рязанскому. И едва одолели их сильные полки татарские»…

Когда ясен стал трагический исход сражения, Юрий Рязанский отступил за стены крепости. Орда прихлынула следом. 16 декабря начался штурм города. Он продолжался пять дней и ночей.

Утром шестого дня обессиленная Рязань пала. «Спозаранку пошли поганые на город — одни с огнем, другие со стенобитными орудиями, третьи с бесчисленными лестницами — и взяли град Рязань… И не осталось во граде ни одного живого!» Страшное зрелище являла собой погубленная столица сильного русского княжества: «Множество мертвых лежали, и град разорен, земля пуста…»

Следом за этим пришел трагический черед стольного Владимира. Орда пришла к нему через полтора месяца после «рязанского взятия». 5 февраля 1238 года начались первые яростные приступы. Они не принесли успеха, и к ночи ордынские тумены отошли. Но едва забрезжил рассвет — натиск возобновился. Грохотали осадные машины-пороки, громко стучали боевые барабаны, иноземный боевой клич холодил кровь. Скоро рухнули участки разбитой стены у Золотых ворот, и через образовавшиеся проломы захватчики ринулись в город. Полем битвы стали улицы пылающего Владимира. К вечеру все было кончено. Лишь обгоревший остов каменного Успенского собора возвышался в сожженном граде.

Этой же зимой пали под таранными ударами многие малые города. Была стерта с лица земли пограничная крепость Владимирского княжества Москва. После двухнедельного штурма был сломлен прикрывавший южные границы новгородских владений Торжок.

В конце марта войско Батыя, уже повернув из северных русских краев в южные степи, накатилось на маленький Козельск. Попытка взять его с ходу провалилась. «Батый пришел к городу Козельску, — сообщает восточная хроника, — и, осаждая его два месяца, не мог овладеть им». Пришлось посылать за помощью — звать две другие ордынские армии. «Потом пришли Кадан и бури и наконец взяли его».

Почти два месяца небольшой русский город противостоял едва ли не всем силам Орды. «Злой город», — назвал его Батый, приказав вырезать всех жителей вплоть до грудных младенцев.

В середине весны степняки ушли на юг. Но В следующем году их лавина вновь обрушилась на Русь. «Татарове взяли Переяславль Русский, и люди избили, а град пожгли огнем. Тогда же пал Чернигов».

Последним оплотом оставался седой Киев. Летом 1239 года к нему вышли тумены двоюродного брата Батыя — хана Менгу. Не рассчитывая сокрушить киевскую твердыню в одиночку, он отправил вестников к Батыю. Тот, узнав о богатствах Киева, сразу откликнулся на призыв брата.

«Приде Батый к Киеву в силе тяжкой. Многим множеством силы своей окружил град». Лучшие полководцы Орды собрались на берегу Днепра — сам верховный правитель Батый, удачливый Менгу-хан, разгромивший Владимирское княжество Бурундай, знаменитый Субэдей, прозванный за жестокость цепным псом Чингисхана.

Восемь дней длился затяжной штурм. Уставшие тумены отходили на отдых, а их место тут же занимали новые — чтоб не дать защитникам и часа передышки.

В течение нескольких суток ордынцы, подтянув стенобитные орудия, раскачивали на цепях огромные обитые железом бревна — крушили стены крепости. В проломы устремились штурмовые отряды. Целый день шло сражение на улицах, захватчики грабили и жгли город. «И святую Софию разграбили, и монастыри все! И иконы, и кресты, и все украшения церковные взяли. И людей от мала до велика всех убили мечами!»

Через пять лет добравшийся до Киева итальянский монах Плано Карпини отметил в своих записках: «…татары произвели великое избиение в стране Руссии. Разрушили города и крепости и убили людей. Осадили Киев, который был столицей Руссии, и после долгой осады взяли его и убили жителей… Этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь он сведен почти ни на что: едва существует там двести домов, а людей тех держат они в самом тяжелом рабстве».

Тяжкую картину являла собой Русь после нашествия.

«Только дым, и земля, и пепел!» — горестно воскликнул летописец, записавший страшные рассказы скитавшихся по дорогам и пепелищам беглецов.

Нашествие не докатилось лишь в дальний северо-западный угол Руси, где раскинулся но берегам седого Волхова сказочно богатый и славный Господин Великий Новгород. Ордынские тумены рвались к нему весной 1238 года, но историческая судьба оказалась благосклонна к северному исполину. Захватчиков задержали малые города, ни один из которых не пожелал сдаться без боя. Крохотный Торжок, в котором и жителей-то было всего тысяча-другая, продержался против армии захватчиков две недели! Так было повсюду, и это всеобщее сопротивление медленно, но верно останавливало и обессиливало бег сокрушительной ордынской волны. Не дойдя всего ста верст до Новгорода, Орда отхлынула, откатилась на юг, и город избежал осады, штурма, разорения…

Крестоносный напор

Однако ордынская гроза, пролетевшая рядом с куполами новгородской Софии, оказалось, не была единственной, ибо в эти же годы Новгород начал испытывать постоянное давление на южные и северные рубежи своих владений. Шведских конунгов на севере и магистров католических орденов на юге постоянно подталкивала к крестовому походу на Русь далекая папская курия.

В XI–XIII веках католическая церковь во главе с папой была единственной централизованной силой в раздробленной, похожей на лоскутное одеяло феодальной Европе. Пользуясь этим, папство стало претендовать на полное верховенство, бороться за подчинение всех правителей, включая императоров и королей, церковной власти.

Этому святому делу посвятил себя и ставший папой в 1227 году Григорий IХ. По сути своего энергичного характера новый папа был религиозным фанатиком, которым двигала одна идея — рост католического влияния до неограниченных пределов. С этой мыслью Григорий IX начинал каждый день, с нею же и отходил ко сну, вознеся небу последнюю молитву. Ей были подчинены все действия нового церковного главы, ради нее он не останавливался ни перед чем. Когда, например, самый сильный в Европе император Фридрих II прервал из-за поразившей войско эпидемии начатый по настоянию папы крестовый поход в «святую землю», папа дважды за один год проклял императора, не пожелавшего служить богу, не щадя живота своего. Правда, через пару лет Григорий IX помирился с императором, но лет через десять, в 1239 году, вновь проклял его. На этот раз он действовал особенно яростно, подбивая к выступлению против Фридриха даже ордынцев, к которым он послал своих легатов.

Все, что было неугодно святому престолу, тут же объявлялось в буллах Григория IX «неслыханными и невиданными по своей гнусности делами», а участники этих дел, объявленные еретиками, подлежали поголовному истреблению. «Воистину, — лицемерно ужасался папа в одном из посланий, — если бы земля, звезды и все существующее поднялись против подобных людей и, невзирая на возраст и пол их, целиком истребили, то это не было бы для них достойной карой! Если они не образумятся и не вернутся покорными, — грозил папа, — то необходимы самые суровые меры, ибо там, где лечение не помогает, необходимо действовать мечом и огнем. Гнилое мясо должно быть вырвано!»

Григорий IX энергично действовал не только на благодатных землях европейского юга. Не меньший интерес он проявлял к делам Северной Европы, где католичество шаг за шагом продвигалось в глубь суровых окраин материка. Папа не только мечтал, но и твердо намеревался завершить на севере дела, успешно начатые предшественниками, — замкнуть католическое кольцо вокруг седой Балтики!

Католизация Балтики была начата задолго до Григория IX; в Дании, Швеции, Германии католичество господствовало уже в течение столетий, и папа исправно получал с этих земель церковную десятину. Конец XII — начало XIII века ознаменовались крупными успехами «святой веры» в Восточной Прибалтике. Немецкие крестоносцы сумели продвинуться в Подвинье, где в 1202 году возник рыцарский Орден меченосцев.

Успехи немецких крестоносцев разожгли рыцарские аппетиты по всей Европе. В 1219 году и датские рыцари устремились в эти края послужить «святому делу». Их войска захватили Северную Эстонию.

Чуть позже, в конце 20-х годов XIII века, в этой области возник еще один рыцарский орден — Тевтонский, который лет через десять при активном содействии папы объединился с Орденом меченосцев в мощную рыцарскую державу, владения которой уперлись у Чудского озера в границы Руси. Новый объединенный орден скоро стали именовать Ливонским.

Так шли крестоносные дела на южном фланге Восточной Прибалтики. Одновременно силами шведских феодалов велось наступление на земли «неверных» финнов и русских с северного прибалтийского направления. Первый крестовый поход в их земли был совершен еще в середине XII века. И хотя он не увенчался успехом, подобные походы стали предприниматься постоянно. Вода камень точит — постепенно значительная часть территории, где обитали финские племена, прежде всего земля племени емь (шведы называли ее Тавастланд), «с помощью Бога и стараниями славных мужей была обращена в христианство». Крестоносцы вплотную подошли к границам обширного Новгородского государства.

Поразмыслив о том, как подчинить себе Новгород, папа для начала решил удушить его торговлю — одну из главных основ новгородского могущества. Зимой 1229 года он разослал буллы во все торговые центры Балтики — на Готланд, в Ригу, в Любек и другие. В буллах был категорический указ — ни один католик не должен торговать с русскими язычниками!

Оробели купцы европейские: наместник бога на земле требовал прекратить торговлю. Но как отказаться от звонкого серебра, которое обильно водилось в Новгороде? А русский светлый воск? А драгоценный «рыбий зуб», как звали тогда изжелта-белые, по два фута и более длиной моржовые клыки? А соболи «с пупкы, с когти и глазы», коими так любили украшать себя немецкие жены? А шкуры огромных белых медведей, на которых только бесстрашные русские поморы и отваживались ходить? А жир морского зверя, из которого выделывалось прекрасное мыло? Да мало ли было товаров, которые на Руси хитрый и оборотистый купец покупал на серебро, а в Европе отдавал только за золото!

Жизнь взяла свое. Хоть и испугались многие купцы строгих папских слов, а торговли с Новгородом не бросили. Первая затея против Новгорода не удалась. Это вызвало сильное раздражение церковного владыки. Он еще раз разослал строгие указы, но и новый окрик не помог.

Тогда решено было действовать иначе. В 1232 году Григорий IX запретил всем католикам в прибалтийских землях заключать с русскими договоры о мире или даже простом перемирии. Расчет был не без хитрости: глядишь, и удастся из углей какой-нибудь малой или старой ссоры раздуть огонь большой войны, а потом объявить ее священным крестовым походом для «нового насаждения веры». Но и здесь ничего не вышло. Никаких обращений за разрешением на мир с русскими из Прибалтики не последовало.

Поэтому в 1238 году папские кардиналы придумали новый план.

Папские призывы к походу на русских «язычников» (православное христианство католицизм в XIII веке считал язычеством) были облечены в форму договора между магистром Ордена и датским королем о походе на русские владения.

Сложившаяся на Руси ситуация благоприятствовала планам вторжения. Огромный урон, понесенный Русью в ходе монголо-татарского нашествия, обескровил ее, страна казалась неспособной к серьезному сопротивлению.

Правда, Новгород и Псков избежали прямого вторжения. Но как раз это и делало их лакомым куском для крестоносной агрессии! Причем теперь Новгород был лишен общерусской поддержки, которой он всегда пользовался в борьбе против врагов на западных рубежах. Без помощи владимирских, суздальских, киевских дружин исполин-город выглядел в глазах рыцарства, разжиревшего на эксплуатации эстов, ливов, куршей, пруссов и других племен, почти беззащитным. Требовалось только пойти и взять то, что угодно крестоносному воинству.

Так рассуждали не только в близкой Ливонии и далекой Дании, захватившей у эстов лучшие земли. Почти тот же ход мыслей одолевал и шведских правителей. Лежавшие на восток от Швеции земли еми, карел, ижоры, води, а также русские северные края неодолимо тянули к себе шведских феодалов, мечтавших о великой — «от моря до моря» — Швеции.

Эти феодальные устремления всячески поддерживались папой. Недаром, когда в 30-х годах восстала только-только покоренная шведами емь, сохранявшая живые связи с Новгородом, папа Григорий IX по просьбе шведских властей специальной буллой, подписанной им 9 декабря 1237 года, призвал всех католиков Швеции к крестовому походу на неверных. Сразу началась энергичная подготовка к большому походу. Она заняла немало времени — почти два года. В итоге к лету 1240 года Новгород оказался перед угрозой нападения с двух направлений. С юго-запада собиралось двинуться (и двинулось в августе 1240 года) рыцарство, а с Балтики в середине лета пошла на Русь шведская армада.

И совсем скоро угроза вторжения стала быстро превращаться в тяжелую военную реальность.

Русский лад

Двадцатилетний новгородский князь Александр Ярославич понимал, что гроза, собиравшаяся несколько лет на новгородских границах, грянет неминуемо.

Первые годы своего правления молодой князь не потерял даром — вместе со всеми новгородцами настойчиво трудился над упрочением рубежей. За три года была создана линия укреплений на реке Шелони — защита от возможного удара со стороны Ордена. На севере дальние подходы к Новгороду прикрывала древняя крепость Ладога. Но северный фланг велик — одной крепости здесь, конечно, недостаточно, враг мог обойти ее или умело блокировать. Строить новые твердыни не хватало сил, а главное — на это не было времени.

Александр решил восполнить этот изъян резким усилением сторожевой службы в приграничье. Ижорским старейшинам князь вменил в службу постоянный дозор за морем и рекой, установил строгий порядок передачи важных сведений в Новгород.

Молодой Александр спешил строить оборону, быстро становился не по годам предусмотрительным. Он уже хорошо понимал, что в будущих неизбежных битвах стоять против врага Новгороду придется в одиночку: вслед за первой ордынской волной уже накатилась на Русь вторая, и помощи ждать было неоткуда.

Постоянно заботился Александр о княжеской дружине, а также о том, чтобы Новгород, коль потребуется, мог выставить для защиты хорошо вооруженное ополчение.

Боевое искусство новгородцев, как и во всей Руси, поставлено было крепко и основательно. Оно несло печать своеобразия, сразу замечавшегося иностранцами. Поэтому вооружение и свод боевых приемов, активно и постоянно применявшихся русскими, в Европе называли коротко и ясно — «русский бой», «русский лад». Своеобычность его состояла в том, что было рождено непосредственно на Руси, но и то, что приходило из земель восточных и западных, северных и южных, — будь то эффективное оружие или удачный тактический прием.

Оружие русских по этой причине было многообразным и разнородным. Большинство воинов в любой поход брали с собой копья. Кто имел возможность, то и не одно прихватывал, а несколько. Попадались среди них граненые пики, предназначенные для мощных бронебойных ударов по доспехам. Кроме того, в большом ходу были метательные дротики-сулицы. Сулица предназначалась, в основном, для поражения легкой пехоты в первом боевом соступе. Смертельный дождь сулиц не только наносил урон врагу, но и оказывал мощное дезорганизующее воздействие на его полки. Сулица хороша была и в ближнем рукопашном бою, где не развернуться с длинной рогатиной.

Рогатина являлась самым крупным и мощным древнерусским копьем. Длинное — до полуметра и более — листовидное лезвие рогатины было обоюдоострым. В руках умелого воина она служила и колющим и режущим оружием одновременно. Насаженная на крепкое древко рогатина позволяла действовать на значительном — в несколько метров — расстоянии. Была она орудием сильным и надежным — именно с нею обычно ходили смелые охотники на медведя.

Незаменимой она оказывалась и в тяжелом копейном бою. Копейный бой потрясал людей, хоть раз его увидевших или тем более участвовавших, — «от копейного сокрушения гремение бывает великое. И щиты разбиваются, и шеломы низпадают… падают воины, кто ранен, кто убит…».

Однако основным оружием ближнего боя служил меч. Клинок в метр-полтора длиной был сильным оружием, предназначенным для удара или стремительного укола защищенного латника. Рукояти у мечей встречались разные — обычно «в руку», а реже, у тяжелых клинков, в полторы и две руки. Меч был дорогим рыцарским оружием. Их имели княжеские дружинники и лишь немногие простые ополченцы, добывавшие мечи в боях. Сабель или похожих на них клинков в новгородском войске еще не было — они пришли из южных степей столетием позже.

У рядовых ополченцев вместо меча часто служил боевой топор. Он пробивал доспех даже лучше меча, но вот отражать встречные удары столь эффективно, как стальной клинок, не мог. Тем не менее боевой топор был распространенным оружием.

Иногда в тесном пешем и конном бою возникали ситуации, когда ни с мечом, ни с топором, ни тем более с копьем было не развернуться. Тогда доходил черед до булавы или кистеня. Кистень — тяжелая, с угловатыми выступами, железная гирька на крепком кожаном ремешке. Булава — мощный граненый или круглый набалдашник на полуметровой рукояти. И то и другое — исключительно для ближнего боя, для оглушающих ударов, ибо бить кистенем по доспеху — это только звон устраивать.

Ясно, что любой бой требовал не только нападения, но и защиты.

Защитное вооружение новгородцев тоже было разнообразно. Едва ли не самым важным из доспехов считался шлем. Чаще всего он имел изящную сфероконическую форму и заканчивался длинным навершием. Острый его шпиль не был украшением — при случае он мог сыграть роль таранного оружия, а кроме того, на шпиле крепился флажок-яловец, опознавательный знак принадлежности к определенному подразделению-стягу, что было очень важно в бою. Нередко шлем снабжался наносником — железной пластиной, прикрывавшей переносицу. Кроме того, защитные пластины, в которых оставлялись овальные глазницы, нередко опускались вдоль скул и щек. Пластинчатые науши защищали голову с боков, а сзади ниспадала вдоль шеи прикрепленная к шлему кольчужная сетка-бармица.

Тело воина защищала кольчуга — универсальное изобретение древних ремесленников. Хорошо облегавшая грудь, плечи, спину, руки, она не мешала в бою резким и сильным движениям. В обиходе ее называли «броня» — от слова «оборонять», — и действительно, кольчуга славно обороняла воина, потому и просуществовала многие века. Правда, постепенное усиление наступательного вооружения, появление мощных пик, специальных граненых кинжалов привели к тому, что наряду с кольчугой возник и стал распространяться пластинчатый доспех. Воин, имевший такой доспех, никогда не скрывал его в бою, так как «блистание» доспеха оказывало сильное психологическое воздействие на противника. «Доспехи же на них, яко серебро блистающе!» — воскликнул впечатлившийся летописец.

Одна разновидность доспеха составлялась обычно из пластин, которые соединялись ремешками. Часто он доходил до колен, надежно прикрывая воина. Другой распространенный вид доспеха строением напоминал чешую или черепицу: пластины, наползая одна на другую, крепились к общей подкладке. Полный доспех составлялся из сотни и более пластин и весил много, иногда до десяти, килограммов. Это было сложное и дорогое ремесленное изделие. Пластинчатые брони иногда называли «дощатыми» — они были словно сложены из железных «дощечек». Для большей надежности доспеха пластины соединяли не только ремешками, но и кусками кольчужной ткани, чтобы меч или кинжал не проникли в стык двух пластин. Такой доспех сохранял воину свободу движений.

Но любое оружие касалось доспеха лишь в том случае, если его не успевал отразить щит, очень важная часть вооружения. Щит выставлялся против копий, отводил удары мечей, прикрывал лицо, плечи и грудь. В таранной сшибке он превращался в оружие, которым теснили, а иногда и оглушали врага. Формы русских щитов были самые разные — встречались и круглые, и треугольные, и овальные. В XII веке господствовали миндалевидные щиты, закрывавшие всадника от подбородка до колен. С распространением таранных конных сшибок стали появляться треугольные двускатные щиты, по плоскостям которых соскальзывали в сторону от оборонявшегося выставленные вперед копья.

Чуть не у каждого воина имелся лук с разнообразным набором стрел. Хороший лучник мог их выпустить за минуту до десятка. Такой смертельный дождь нередко решительно обессиливал вражеское войско еще до начала рукопашной схватки. Правда, легкие стрелы были бессильны против хорошего рыцарского доспеха. Поэтому, чтобы преодолеть такую защиту, стали новгородцы закупать за морем и сами мастерили самострелы-арбалеты, стрелявшие короткими и мощными бронебойными стрелами.

Действия войск в боевых походах и сражениях отличались разнообразием тактических приемов. Суровая жизнь заставляла полководца быть изобретательным. Уже в XII веке полк стал делиться на мелкие тактические подразделения-стяги, которые в бою нередко решали самостоятельные задачи. Заходили с флангов, увлекали врага в нужном направлении на заранее поставленную засаду, вступали в бой в точно назначенный час и в определенном месте.

Основным ядром войска являлась дружинная конница. Она была основательно вооружена и выступала как главная ударная сила в любом сражении. Вступая в дело сразу после массированных лучных обстрелов, конница первой завязывала тесный бой. Ее удары дополнялись пехотными «соступами». Отряды «пешцев», набиравшиеся обычно из «черных людей», дополняли усилия конной дружины и, довершая начатый натиск, закрепляли успех.

Приемы ведения боя множились от десятилетия к десятилетию. Но рукопашные схватки оставались главным видом борьбы в полевых сражениях. Битва нередко распадалась на несколько «соступов» — боевых сшибок, самой упорной и кровопролитной из которых обычно бывала первая. В ней по древней боевой традиции участвовали и предводители войска. Иногда «соступы» носили скорый, почти молниеносный характер. «Набегая большими вереницами, — свидетельствовал средневековый историк, — они бросают копья и ударяют мечами, и вскоре отступают назад».

Если первый «соступ» не решал исхода боя, то случался второй, третий. Подчас сражение длилось целый день и подобных схваток было много. Такая тактика требовала высокой стойкости и выносливости. И не случайно, эти качества русских воинов почти единодушно отмечали иностранцы-путешественники на протяжении многих веков.

Древняя летопись рассказывает, что князь-воин Святослав в походах спал прямо на земле, подложив под голову седло. И так бывало не только в теплые летние месяцы. «Наибольшая их защита от непогоды, — писал о русских воинах изумленный иностранец, — это войлок, который они выставляют против ветра, а если пойдет снег, то воин отгребает его, разводит огонь и ложится около… Однако такая их жизнь в поле не столько удивительна, как их выносливость, ибо каждый из них должен добыть и нести провизию для себя и своего коня на месяц или на два, что достойно удивления. Сам он живет овсяной мукой, смешанной с холодной водой, и пьет воду. Его конь ест ветки, стоит в открытом холодном поле без крова и все-таки работает и служит ему хорошо».

Новгородцы не были исключением из общерусского правила. В жизнь феодальной республики то и дело вторгалась военная струя. То срочно требовалось выступить на защиту своих владений, то затевался поход против давних противников, то ввязывались новгородцы в междоусобную борьбу русских князей.

Александра Ярославича с детства готовили идти по трудной стезе ратного служения. И теперь, на излете тяжелых для Руси 30-х годов XIII века, будучи уже самостоятельным правителем, он, чувствуя, что приходят грозные времена, готовил к ним Новгородскую землю — укреплял рубежи и дозорную службу, готовил дружину: закупал оружие, снаряжение, лошадей. Готовился и сам, постоянно обдумывал варианты и способы военных действий, советовался с ближней дружиной.

Скоро жизнь подтвердила, что приготовления Александра были как нельзя более своевременными.

В первой половине июля 1240 года дозоры, выставленные ижорским старейшиной Пелгусием, которому была поручена Александром балтийская «стража морская», заметили идущий по заливу флот.

Приблизившись к устью Невы, он выстроился нескончаемой чередой и стал втягиваться в невский фарватер.

Навстречу ворогу