Невская битва

Юные княжичи, конечно, не могли разобраться в критической обстановке и совладать с ней. Из Переяславля спешно прибыл отец. Быстро утихомирив Новгород, он послал гонцов во Псков с требованием освободить наместника. Но псковские бояре и черниговские правители ответили отказом. Ярослав собрался было пустить в ход военную силу, но один опытный княжеский муж подсказал ему другой путь — запретить новгородским купцам возить в Псков соль и торговать там ею! А своих соляных промыслов на Псковщине не было. Цена на соль подскочила, город заволновался, и через несколько месяцев упрямое псковское боярство запросило княжеской милости. Пришли псковские послы, склонили головы перед Ярославом: «Ты наш князь, присылай наместника». Так кончилась еще одна феодальная усобица — постоянные их судороги не давали Руси покоя.

Смерть брата

Время текло, убыстряясь. Княжичи подрастали. На лето 1233 года была намечена свадьба старшего — Федора. Ему было 14 лет; по меркам того времени, он достиг совершеннолетия, уже участвовал в походах — вступал в круг обычной княжеской жизни. В жены ему была избрана черниговская княжна Ефросинья — этот выбор позволял Ярославу замириться с могущественным Черниговским княжеством.

Но сыграть свадьбу не суждено было. Юный Федор умер буквально накануне торжества. «Кто не пожалеет о сем! — воскликнул летописец. — Свадьба пристроена, меды изварены, невеста приведена, князи позваны… И вместо веселия — плач и сетования!»

Кончина любимого брата не только потрясла душу Александра, но и бесповоротно и решительно изменила весь строй его жизни. Теперь он был старшим наследником в княжеской семье. Отец стал относиться к нему иначе — начал больше требовать от учения, а учить княжича стали серьезнее. Военное ремесло стало ежедневным делом. И уже не былинные рассказы преобладали в строгом учении — то грамоты договорные читали юному князю, то объясняли сложные отношения Владимирской земли с другими русскими княжествами и порубежными странами.

На границах русских в ту пору то тут, то там вскипали обжигавшие Русь волны вторжений. На юге дальняя степь клубилась облаками пыли, взбитой копытами тысяч и тысяч низкорослых косматых коней, на которых крепко сидели ловкие нукеры Батыя. Волна ордынского нашествия уже поднялась в глубине азиатских просторов и неотвратимо катилась в сторону Руси.

А на западе все чаще звенел на русских границах немецкий рыцарский меч. Закрепившиеся в покоренной Прибалтике рыцари намеревались двигаться дальше, вдохновляемые римским папой на новые и новые подвиги во имя истинной католической веры.

Именно их военное давление поколебало в эти годы древний Псков. Появились в нем боярские силы и партии, выступавшие за союз с крестоносным рыцарством, — одни из корысти, другие из страха перед рыцарской мощью, уже согнувшей в рабское состояние многие прибалтийские племена — эстов, ливов, куршей, пруссов…

Боевое крещение

Западный рубеж более всего беспокоил ныне князя Ярослава. Отец Александра, пожалуй, первым из русских князей во всей полноте осознал возросшую опасность упорных орденских поползновений. Именно этим в первую голову объяснялась его твердость и настойчивость в отношениях с Псковом, постоянное внимание к западной границе, куда не раз он ходил то с малой, то с большой дружиной.

Однако полумеры не приводили к желаемому замирению противника. И Ярослав стал готовиться к большому походу, который, по его мысли, должен был надолго, если не насовсем, остановить орденское продвижение в русские пределы. Ярослав убедил в серьезности положения своего брата, великого князя Юрия Владимирского.

В 1235 году тот поставил под стяг Ярослава чуть не все владимирские полки. Ярослав, не мешкая, выступил с ними в Новгород, где к нему присоединились рати из ближних и дальних новгородских волостей.

Это был первый серьезный поход, в который пошел и пятнадцатилетний Александр. Зимний переход в сторону сильно укрепленного Дерпта был труден. «Повоевав» окрестности, русские вынудили рыцарство выйти из крепости для открытого боя. Сшибка с рыцарями произошла на берегу небольшой реки. Рыцарский клин рассыпался, ударившись о кремень выстроенных в боевой порядок полков. Часть рыцарей была перебита, а основную массу новгородцы и владимирцы потеснили с берега на некрепкий лед. И «тут обломился лед, и погибло их много», — сообщает летопись.

Победа была полной. Этот крупный русский поход сильно впечатлил и рыцарство, и католических епископов. Почти вслед за русским войском прибыло в Новгород немецкое посольство. Новгородцы продиктовали послам условия мира «по правде своей». На какое-то время обстановка на западных рубежах была стабилизирована.

Этот поход много дал молодому Александру. Он увидел и русских дружинников и тяжеловооруженное рыцарство в настоящем боевом деле. Познал тонкие приемы полевого боя, которые позволили отцу одержать внушительную победу, почти без потерь в своем войске. Те воинские секреты, которым уже не один год учил его отец и многие дружинники, открылись ему с практической стороны, и он постиг их жизненно высокую цену. А главное — в своем первом сражении Александр глубоко прочувствовал те опасности, которые несет Руси наседающее на ее западные рубежи рыцарство. Поход стал для него важным уроком, наукой на всю жизнь. Он крепко понял, что должен делать князь для родной земли.

За первым походом последовали другие. Жизнь стала беспокойной, сила быстротекущих обстоятельств все глубже и глубже вовлекала княжича в военный дружинный быт. Отражая постоянные набеги — то орденских немцев, то «хороброй Литвы», то неукротимых свеев, — княжич быстро мужал. Он завоевывал уважение дружинников — и молодых, и бывалых. Его хорошо знали новгородские жители и тоже уважали — за прямоту, за смелость, которая сочеталась с рассудительным — не по годам — умом.

Так прошел год. А в следующем году княжеская судьба позвала Ярослава на киевский престол, который считался на Руси одним из самых почетных. Перед уходом он приказал созвать народ на вече, где объявил об отъезде. Свой княжеский меч — символ власти — Ярослав Всеволодич принародно передал Александру. Шестнадцатилетний княжич принял оружие из рук отца и принес присягу, став князем-наместником новгородским.

Для него начиналось новое время. Теперь не будет рядом крепкого отцовского плеча, не будет его рассудительных советов. Во всем нужно опираться только на себя. Наступала пора сурового самостоятельного мужества.

Господин Великий

Тайна городского имени

Гордое имя свое — Господин Великий Новгород — этот город получил не сразу. В конце I тысячелетия Новгород был еще сравнительно небольшим и подчинившим себе лишь самую ближнюю округу центром.

Когда он возник и почему получил название «Нового города»? И где же был (если был) «Старый город», по отношению к которому Новгород был молодым и новым? Имя города несет в себе эту загадку, и она уже не один век волнует умы ученых и любителей старины. Высказано немало предположений, но догадки эти то с одной, то с другой стороны оказывались слабо доказанными, рождали новые сомнения и новые споры.

Думали, например, что Новгород был «новым» по отношению к Старой Руссе. Но быстро выяснилось, что она, во-первых, и Старой-то стала после того, как появилась Новая Русса. А во-вторых, — и это главное! — самый древний культурный слой отложился здесь лишь в XI веке, когда Новгород уже был известен во многих странах.

Говорили, что предшественник Новгорода — это Старая Ладога. Археологически она действительно древнее Новгорода, в остатках ее первых построек найдены бревна середины VIII века! Но «Старой» Ладога стала называться тоже недавно — после появления Новой Ладоги.

И само существование таких пар: Старая Ладога — Новая Ладога, Старая Русса — Новая Русса — говорит о том, что «новые» города возникали совсем рядом со «старыми», как бы в противовес им получая свои названия.

Поиски разгадки продолжались. Ученые доказали, что первоначально на месте Новгорода располагались три отдельных неукрепленных поселка, и лишь потом на территории нынешнего кремля появилось небольшое укрепление — детинец. Кто построил его? Может быть, жители этих трех поселков? Построили и стали называть крепость «Новым городом» в отличие от старых поселков. Как будто логично. Правда, почти сразу родились новые сомнения. Ведь «город» в Древней Руси — это всегда укрепленное поселение, окруженное стеной или валом. «Город» огораживали бревенчатым частоколом, насыпями, стенами… Если старые поселки не были укреплены — а следов укреплений не найдено, — то они и «городами» прозываться не могли. А коль не было «старых» городов, то откуда «новый»?

Поиски «старого» города привели археологов к истоку Волхова, берущего начало в Ильмень-озере. Здесь расположен большой холм, издревле прозванный Городищем. «Городище — место, где когда-то стоял город, который оказался по каким-то причинам заброшенным». Потом он мог заселиться вновь, но возникшее название — Городище — почти всегда сохранял. И действительно, летописи XII–XV веков упоминают Городище как резиденцию новгородских князей.

А недавние раскопки обнаружили на Городище под Новгородом слои IX века! Есть надежда, что будут и новые, более древние, находки. Так может, это и есть растворившийся во тьме веков «старый» город, предшественник возникшего чуть ниже по течению Волхова Новгорода? Может быть. Во всяком случае против этой версии возражений гораздо меньше, чем против других. Более того, нашлось одно интересное подтверждение в скандинавских странах. Они часто и упорно Новгород именуют «Хольмгард», что означает «город на острове». Но ведь Новгород-то расположен на берегу реки! А вот Городище находилось как раз на острове! Не перешло ли в сагах древнее название «город на острове» на вновь отстроенный Новгород, по мере того как Городище превращалось в княжескую резиденцию? Тоже может быть.

Но зачем нужно было рядом со старой крепостью строить новую? Зачем тратить на это огромные силы и средства? Пытаясь ответить на этот вопрос, мы сталкиваемся с интереснейшим и еще не до конца понятным феноменом русской средневековой жизни. Оказывается, подобные случаи переноса городов в ту эпоху были далеко не единичными исключениями. Такие же пары городов («старый город» — «новый город») найдены археологами в районе Смоленска, Переяславля и других городов.

Как правило, новый укрепленный центр возникал совсем недалеко от старого. В этом просматривается большая жизненная целесообразность: между центрами сразу возникали оживленные хозяйственные связи, что помогало новому центру. Горожанин мог утром направиться из одного старого города в новый (и наоборот) продать или купить товар, сделать иные дела и еще засветло вернуться домой.

Но коренная причина появления таких городов-братьев, видимо, кроется в борьбе отмиравшего племенного начала и народившейся феодальной, чаще всего княжеской, власти. Их противоборство и вело к тому, что рядом со «старыми» племенными центрами — их иногда называют «протогородами», предшественниками феодальных городов, — возникали, росли, крепли и в конце концов даже заглушали прежние центры новые, уже феодальные города. Будущее было за ними.

Как бы то ни было, Новгород родился и пошел в рост. Первые полтора-два столетия он оставался еще небольшим, целиком поставленным из дерева городком. В середине X века его замостили. Деревья для древнейшей из найденных деревянных мостовых срублены в 953 году.

Становление града

Новгород обосновался сразу на обоих берегах Волхова. Это редкий для средневековья случай — обычно град строился на одном, высоком, берегу. Три поселка стали потом, после слияния в одно целое, именоваться концами. На Торговой стороне рос и строился Славенский конец. На Софийской стороне множились избы в Неревском и Людине концах. Здесь же высились и деревянные стены первого новгородского детинца. Еще одно небольшое укрепление — княжеский двор — появилось на Торговой стороне, недалеко от сохранившегося доныне Никольского собора.

В XI веке появились в городе первые каменные сооружения. Сначала это были храмы, и лишь позднее начали постепенно одеваться в камень городские укрепления. Артели мастеров каменного дела непрерывно вели свою многотрудную работу — заканчивали одно сооружение и сразу начинали следующее. Одна за другой возносились над городом главы церквей, издалека видимые, все время напоминавшие средневековому человеку о боге.

Каменные утесы храмов прочно стояли среди сотен и тысяч низких деревянных строений. В отличие от южностепных русских сел и городов, где главным видом жилища в древнюю пору были вросшие в землю полуземлянки, Новгород был уставлен добротными и разнообразными срубными строениями. Причиной такого различия служило, во-первых, обилие строительного леса. А во-вторых, зарываться в землю в этих северных краях не позволяли близко подходившие к поверхности грунтовые воды, чего не встречалось на сухом степном юге.

Избы были намного просторнее полуземлянок — четыре метра на пять, часто и пять на шесть. Попадались и вовсе огромные хоромины — восемь метров в длину и семь в ширину! А один из срубов, найденных археологами, сложен из цельных бревен четырнадцатиметровой длины! Деревья для таких домов выискивались в ближних и дальних лесах и большими крестьянскими трудами свозились в город, на место постройки.

Возводили сруб, предварительно укрепив место постройки вымосткой, для чего тщательно уплотняли землю тяжелыми трамбовками. Основной способ соединения бревен сруба назывался «в обло». Он и сейчас встречается в старых постройках — удачным оказалось это народное изобретение.

Сырая почва заставляла устраивать в доме деревянные полы. Здесь нельзя было, как на юге, обойтись утрамбовкой глинистого грунта внутри помещения. Полы составлялись из толстых тесаных плах, которые укладывались на поперечные бревна. Пространство между полом и землей способствовало сохранению тепла. Кроме того, этот подпол стали использовать для хранения вещей и припасов. Потом стали пол поднимать еще выше от земли, закреплять поперечные бревна, на котором лежали плахи на пятом, шестом, а то и десятом венце сруба. Подпольное помещение получалось сравнительно высоким и вместительным. Это было очень удобно в хозяйстве. Теперь, например, зимой, не приходилось выходить на холод, бежать в амбар или клеть за какими-то припасами. Кроме того, это большое помещение, его стали звать «подклеть», защищало жилую часть от земляной сырости и холода. А чтобы еще лучше защититься от северных неудобств, снаружи вокруг сруба устраивалась завалина. В полуметре от избы по периметру укладывались бревна. Пространство между ними и стенами засыпалось глинистой землей и уплотнялось. Дождевая вода стекала по таким завалинам в сторону от жилища.

В северной стороне зимой никак не обойтись без обогрева. Поэтому в каждой избе была печь. Она и согревала дом, на ней и пищу готовили. А если хозяин владел ремеслом, для которого нужен огненный жар, то печь и ремеслу служила — плавили в ней легкий металл, размягчали стекло, лили воск, обжигали глиняную посуду. Поэтому печи по устройству бывали разные; каждый делал такую, какая ему нужна.

Труб над печами тогда еще не ставили, топили по-черному. Дым поднимался вверх, отдавал тепло стенам и выходил наружу через дымовое отверстие в крыше и маленькие оконца в верхних венцах сруба. Натопив избу и дождавшись, пока выйдет последний дым, окошки и отверстие в крыше закрывали.

Дым слыл большим неудобством зимней жизни. «Горести дымной не терпев, тепла не видати!» — восклицал один древний автор. Чтоб уменьшить эту напасть, новгородцы стали строить избы повыше — три-четыре метра от пола до крыши. Дым в таких строениях поднимался высоко вверх, а внизу воздух оставался почти чистым. К ночи верхняя часть избы, где располагались полати, хорошо прогревалась. Тогда прекращали топить, дым выходил — на теплых полатях укладывались спать. А днем жизнь шла внизу, куда все время поступал свежий воздух с улицы.

Здесь внизу шла постоянная трудовая жизнь. Женщины работали по дому, ткали, шили, готовили еду. Дети помогали взрослым. Мужчины-хозяева делали всякий свою работу — кто торговые дела готовил, кто ремесленным трудом занимался — мастерская чаще всего располагалась здесь же, в жилище.

Мастеров в городе жило очень много. Ремесло новгородское отличалось разнообразием, высоким качеством изделий. Слава о нем расходилась по всем концам Руси, да и за границей новгородские поделки знали и ценили.

Самым распространенным и главным материалом новгородским ремесленникам служило, естественно, дерево. Из дерева строили крепостные укрепления и храмы, избы и клети, амбары, сараи, бани. Деревянными заборами-тынами обносили усадьбы. Бревно к бревну выкладывали мостовые, на старый ряд, ушедший в землю, раз за разом накатывали новый. Деревянные корабли стояли у деревянных причалов. По деревянным сходням катили деревянные бочки, закатывали их под деревянные навесы, грузили на деревянные телеги.

Внутри домов, богатых и бедных, большая часть изделий тоже была деревянной: лавки, столы, полати, кадки, сундуки, туеса, кружки, ложки…

Дерево мастера различали по множеству пород, каждая из которых годилась для определенных целей. В дело шли ель и сосна, дуб и привозной самшит, береза и лиственница, яблоня, можжевельник, липа. Причем использовалась не только древесина, но и кора, а особенно широко береста.

Почти каждое изделие, вышедшее из-под инструмента хорошего мастера, имело элементы художественного оформления. Всякий мастер стремился не только устроить жизнь, но и украсить ее. Украшались дома разными колонками, наличниками, коньками. Украшались корабли и крепостные ворота. Затейливая резьба вилась по ручкам ложек и ковшей, рукоятям ножей, мечей, по коробьям и туесам.

Особо уважали в Новгороде огненных мастеров, знавших толк в плавке и литье металлов, кузнечном деле. Всякий металл шел в дело, находил свою форму в нужных изделиях — крепкое железо и мягкий свинец, холодное серебро и слепящее золото, скромная медь и податливое олово.

Кузнецы изготовляли такое множество изделий, что и не перечислишь: от хитроумных замков до крепких насошников, от иголок до мечей.

Кузнецы по злату-серебру во множестве мастерских ежедневно лили, ковали, чеканили, гравировали, штамповали, колдовали над сканью-филигранью и эмалями. Пожалуй, больше всего изготовляли женских украшений: перстни, медальоны, височные кольца, колты и рясна, браслеты и привески, амулеты и фибулы, пряжки, заколки, булавки и цепочки — всего не перечесть.

Много трудились мастера по церковным заказам: чеканные оклады для икон, сосуды для церковных благовоний, кресты-энколпионы, нательные кресты и змеевики. Змеевиками называли специальные подвески, на одной стороне которых изображали святого покровителя — Георгия Победоносца, архангела Михаила, Христа или Богоматерь, а на другой — голову Медузы с двенадцатью змеями вокруг.

Кроме металла для мелких поделок широко применялась кость. Из нее делали гребни и расчески, ручки ножей, иглы, кресты, иконки, ложки, ножны. Кость шла в дело самая разная — кости коров и лошадей, рога оленей и лосей, быков и туров. Особо ценился драгоценный «рыбий зуб» — моржовая кость, которую привозили со Студеного моря.

Работать с костью было непросто. Ее долго вываривали в щелоке — до полного размягчения. А потом распиливали на пластины, зажав в тиски, выпрямляли и затем резали разные поделки, украшали их орнаментами. Особенно любили изображать «лютого зверя», драконов и других восходивших к языческим временам персонажей. Любое изделие из кости обязательно украшалось затейливой резьбой — красоту ценили.

Много было в городе и каменных дел мастеров. Целые артели откалывали, тесали камень и обжигали кирпич для храмов, украшали здания затейливым орнаментом. Художество тесно сплеталось со строительством. Камень шел — розовый шифер, желтый известняк — и на мелкие поделки: иконки, кресты, пряслица, шахматные фигуры. Из камня резались и самые разные литейные формы, потребные тем, кто занимался литейным ремеслом.

Широко использовалась для многих целей обожженная глина. Из нее делалась едва ли не большая часть посуды; соперником здесь было лишь дерево, так как дорогой металлической посуды было немного. Из глины выделывалось большое количество кирпича и изразцов.

Знали новгородцы и тонкое искусство стеклоделия. Из стекла выделывали дорогую посуду, но больше всего его использовали для изготовления украшений: браслетов, перстней, бус. Стекло для этого использовалось самое разное, всех цветов и оттенков, прозрачное и непрозрачное. А уж форм украшений — тех же бус и вовсе не перечислить. От простых круглых шариков до затейливых оригинальных поделок, украшенных расписным орнаментом. Бусинка к бусинке составлялись нарядные ожерелья — мечта новгородских красавиц. К ожерельям добавлялись стеклянные браслеты — гладкие, витые, крученые, рубчатые. А к браслетам подбирались перстни сияющие. Зеленое, красное, желтое, черное, фиолетовое, синее и иной стеклянный блеск и сияние обильно украшали древнюю жизнь.

Много жило в городе кожевников. Тяжелый дух шел из их тесных мастерских. Кожевенное дело требовало силы, выносливости да и знаний немалых. А использовались кожаные изделия очень широко — здесь и мягкие башмаки, и сапоги, и женские полусапожки, и туфли, и детские тапочки. Обувь часто украшали вышивкой растительного орнамента или замысловатым плетеным узором. Кожаными были сумки и кошели, чехлы и ножны, рукавицы и ремни, колчаны, пояски, конская упряжь. Все это часто тоже украшалось и вышивкой, и тиснением.

В жизни каждого простого новгородца — независимо от того, был он ремесленником или мелким торговцем, — обязательным подспорьем служило сельское хозяйство. В каждом дворе был огород. В хлевах и загонах за домом содержались домашние животные. Все пространство вокруг города занимали большие и малые роспаши, луга и лужки, выгоны для скота.

Но конечно, этот большой по тем временам град не мог сам себя полностью обеспечить хлебом и другими продуктами. Много хлеба поставляла в Новгород его сельская округа.

Сельские округа

Новгород был центром огромного края — от моря до моря, от карельских болот до уральских отрогов. Еще на излете I тысячелетия нашей эры словене новгородские заселили местности по берегам Ильмень-озера, вдоль течения Волхова, Луги, Шелони, Ловати, Мсты и других рек. Свидетельства этого древнего славянского продвижения можно найти и на современной карте. Посмотрите, сколько малых и больших селений в Ленинградской и Новгородской областях одинаково заканчиваются на — ичи или — ицы. Боровичи, Молосковицы, Чирко-вичи, Зимятицы, Волковицы, Глобицы, Гостилицы, Домашковицы, Дятлицы, Конюховицы, Летошицы, Плещевицы, Робитицы, Смердовицы, Смолиговичи, Сяглицы, Терпилицы, Холоповицы, Яблоничи — не перечислить всех! Древность таких названий несомненна. В них явственно проглядывают древнейшие времена, когда в этих селах и весях жили патриархальные семьи. Отсюда, от этих первопоселенцев и остались названия, похожие на отчества, их называют патронимическими.

Это самые старые места славянских поселений в новгородской округе. Первопоселенцы ставили их на «диком лесу» — рубили избу, а иногда начинали с полуземлянки, ставили легкие хозяйственные постройки. Но главной работой, пожалуй, было даже не жилье, а хлебное поле. Откуда было взяться ровному полю в плотном северном лесу? Его нужно было создавать многотрудной работой, требовавшей напряженных усилий, умения и опыта. В ближней округе выбирали участок для подсеки. Подрубали на нем деревья, и они год сохли на корню.

Потом участок выжигали, выбирая нужное время, чтоб никуда не перекинулся злой огонь. Корчевали несгоревшие пни, рыхлили и разравнивали землю. Вся семья трудилась, не зная отдыха, с раннего света до поздних сумерек. Участок обычно был немалый: северная дерноватая землица не южный чернозем. Чтобы семью прокормить, большой клин нужен.

В темную от плодородного пепла землю ложились семена. Меряли зерно — и для посева, и урожай — коробьями новгородскими. Велика была коробья — семь пудов зерна вмещала.

Долгое время в земледелии господствовали подсека и перелог. Освоенный земельный клин за несколько лет истощался, терял плодородие, и его забрасывали, распахивая новый участок. Труда на это уходило много, да и участок подходящий не всегда удавалось найти поблизости. Поэтому постепенно рядом с перелогом стало появляться более прогрессивное трехполье, которое не требовало постоянной расчистки все новых и новых пашен. Пахотная земля делилась на три равных поля — озимое, яровое и пар. Паровое поле отдыхало, восстанавливало силу. Озимое засевалось осенью — молодая зелень уходила под снег, а яровое — весной. Поля чередовались между собой, и это чередование позволяло сохранять достаточное плодородие почвы.

Посеяв хлеб, ждал земледелец урожая, не забывая других важных дел. Косил сено на заливных поймах, лесных полянах и прочих удобных и неудобных местах. Женщины и малые дети трудились на огородах, ухаживали за животными. В хозяйстве древнего новгородца были и лошади, и коровы, и овцы, и свиньи, и куры.

Земледелие и животноводство не исчерпывали хозяйственных забот русского крестьянина. Как правило, он был еще и неплохим охотником. Кабан и лось, заяц и хитрая лиса, лютый волк и могучий хозяин леса — медведь, стремительная утка и грузный гусь, драгоценный бобер и юркая белка — на всякую лесную живность умел охотиться древний обитатель новгородской земли.

Но и это не все. Богатство рек и озер служило еще одним важным полем хозяйственных забот. Простые и хитроумные снасти — от удочки до невода, от бредня до сложного заплота на реке — были в ходу у рыбаков. Рыба водилась самая разная — от любимого князьями и посадниками нежного лосося, от знаменитого невского сига до мелкой мойвы, которую бочками солили на зиму.

И озером-рекой не замыкался круг хозяйства! Неотторжимой его частью был окружавший всякую деревню батюшка-лес. В нем рос и водился, не считая птицы и зверя, неисчислимый набор нужных для человеческой жизни вещей. Повсюду на Новгородчине собирали крепкие грибы, сушили, а иногда там, где соль в достатке была, солили. Ягода всякая тоже в запас шла: малина, брусника, клюква, черника, морошка, душистая земляника. Травы пахучие припасались для напитков и снадобий. Собирали в лесу в заветных местах дикий бортный мед…

Лес дарил зимнее тепло — жаркие смолистые дрова. Лес давал бревна для избы, клети, бани. Дарил бересту, из которой выделывались сотни предметов — от большого короба до малой кружечки. И еще многое-многое, от чего непростая крестьянская жизнь становилась легче и светлее.

Конечно, не крестьянин владел землями, лесами, озерами и реками, хотя во многих местах Новгородчины крестьянские общины имели значение немалое. Во все стороны от Новгорода тянулись нити могущественного влияния новгородских олигархов. Огромные волости принадлежали новгородским знатным фамилиям, тем самым, что господствовали в политической жизни Новгорода. Волости и волостки у многих были разбросаны по разным углам, дальним и ближним. Перезывая к себе крестьян, каждый владелец стремился, чтоб как можно больше принадлежавших ему земель вошли в прочный хозяйственный оборот, были заселены и освоены, давали доход. Поэтому нередко перезываемому крестьянину на три, пять, а то и десять лет, если участок был дик и особенно труден для освоения, давалась льгота — освобождение от платежей.

Перезывались обычно молодые семьи — «от отцов сыновья, от дядь племянники». Было весьма распространенным делом, почти обычаем — выросший сын уходил строить собственный дом-двор и свою жизнь. Взрослые сыновья крайне редко оставались с родителями, обычно уходили на новое место — иногда совсем рядом с родительской деревней, иногда в дальнюю волость, где основывали свою деревню-починок. Именно поэтому на Новгородчине было очень мало больших сел и деревень. Преобладали мелкие однодворные деревни. Семь-восемь из десяти наугад взятых тогдашних поселений наверняка оказались бы именно такими — один двор, один хозяин. Сравнительно большими — в пять, десять, пятнадцать дворов — были лишь поселения, где процветал какой-нибудь промысел — соляной, железоделательный или жила дружная артель «рыбных ловцов».

Переходы лично свободных крестьян из волости в волость, из села в село тоже были делом обычным. Они использовались крестьянами в борьбе за снижение оброков. Феодал знал: коль поднимет он платеж повыше устоявшейся «старины», то крестьянин уйдет в другое место. Нужда в крестьянских руках ощущалась повсюду, поэтому платежи постепенно даже снижались. Владельцу выгоднее было получать умеренный оброк со многих крестьян, а не разгонять их непосильными поборами, рискуя «запустошить» свои деревни, ведь крепостной неволи тогда не было, крестьяне-общинники умели постоять за себя. Место тяжелого «половья» — половины урожая в пользу владельца — постепенно заняла треть. Потом появилась в оброках «четверть» и даже «пятина» из хлеба. А еще позднее издолье стало вытесняться точно определявшимся по договору-ряду оброком. «А дохода идет с той деревни — ржи 10 коробей, ячменя 10 коробей, овса 20 коробей, а денег — полтина новгородская. Да мелкого доходу 2 полти мяса, 4 барана, 2 чаши масла коровьего, 10 пятков льну, 2 бочки мойвы…»

Один за другим появлялись в разных концах Новгородского края все новые и новые починки. Они отстраивались, окружались расчищенными полями и лет за пять-десять превращались в крепкие деревни.

Постепенно оформилась и сеть более крупных территориальных центров-погостов. В каждом погосте было несколько десятков, а то и сотен мелких деревень. Сам погост бывал обычно более крупным, чем другие, поселением. В нем обязательно стояла церковь, рядом жил поп и другие церковные причетники. Нередко тут же помещался двор владельца ближней волостки, куда тот иногда наезжал из Новгорода. На погосте происходил суд, сюда сходились жители окрестных сел на местный торг. В самые древние времена погосты были местом сбора княжеских даней. Летопись упоминает о том, как легендарная княгиня Ольга «ставила погосты» по Луге-реке. По традиции на погост свозился боярский оброк из ближних деревень, и уже отсюда собранные запасы везли в Новгород.

Погостов было более ста. Они объединялись в крупные районы — пятины. Пятин было пять, отсюда и название. На северо-запад от Новгорода, обнимая приневские земли и уходя в дальние пространства Карелии, лежала Водская пятина, получившая название от племени водь. Южнее ее располагалась Шелонская пятина, она именовалась так от реки Шелони. На восток от Водской пятины тянулась обширная Обонежская пятина, обнимавшая Онежское озеро. За нею лежали новгородские владения, уходившие дальше на север, до самого Студеного моря, а на восток — до Урал-камня. К югу и юго-востоку от Новгорода располагались еще две пятины — Деревская и Бежецкая. Здесь земли новгородские упирались во владения тверских князей.

Велика и обильна была новгородская земля. В отличие от балтийских торговых городов — знаменитого ганзейского круга, — Новгород жил не только торговлей. Он был столицей огромной феодальной республики. В пятинах и погостах, селах и сельцах, весях и починках новгородской земли растили хлеб и варили соль, добывали пушного и морского зверя, плавили железо, ловили рыбу и возделывали лен, разводили скот и гончарили, добывали мед на глухих бортных ухожаях и промышляли мелкий жемчуг на северных реках. Торговля новгородская стояла на прочном и обширном хозяйственном основании. Земля новгородская жила, век от века расцветая.

Полтысячелетия просуществовала Новгородская феодальная республика — от легендарных драматических событий, связанных с вокняжением Рюрика в X веке, до присоединения к Москве в конце XV века.

Разнообразие и сложность новгородской жизни способствовали быстрому и широкому распространению грамотности. Долгое время считалось, что грамотных в Древней Руси было совсем немного, да и те сидели по монашеским кельям, переписывали церковные книги и летописи. Но открытие берестяных грамот опрокинуло эти представления. Огромная библиотека берестяных грамот каждый год пополняется десятком-другим новых находок и все больше расширяет наши знания о древней новгородской жизни. Среди авторов грамот есть дети, начинающие учить грамоту, есть крестьяне дальних волостей, есть тороватые купцы, а иногда и самого новгородского посадника строгие указания попадутся.

Сегодня уже не выглядит сказочным приукрасом неторопливый былинный распев:

Будет Васенька семи годов — Отдавала матушка родимая Матера вдова Амелфа Тимофеевна Учить его грамоте. А грамота Василию в наук пошла!..

Скромная береста, рассеянная в многометровых толщах культурного слоя, доказала, что былина отразила обыденную норму новгородской жизни.

Широко распространившаяся письменность стала основой просвещения. Уже в 1030 году в Новгороде открылась по указу Ярослава Мудрого первая школа. Не случайно, думается, именно из Новгорода дошла до наших времен древнейшая из сохранившихся русских книг — драгоценное Остромирово Евангелие. Его создали по заказу посадника Остромира в 1067 году. Многие «писцы книжные» трудились в Новгороде, переписывали книги святые, составляли летописи.

«Чтение доброе» новгородцы ценили очень высоко, книга считалась великим сокровищем человеческой мудрости. «Велика ведь бывает польза от учения книжного! Книгами мы мудрость обретаем, это реки, напояющие вселенную. В книгах ведь неисчетная глубина!» Такое отношение к книге осталось у северных русских крестьян, потомков древних новгородцев, на века — и до сих пор бережно хранят в крестьянских домах, семьях старинные книги.

Вечевой строй

Жизнь Новгорода уже в те незапамятные времена была кипучей. Подходили к пристаням Торговой стороны суда из дальних европейских городов. Одни товары сгружали на деревянные причалы, другие грузили на корабли.

На княжеском дворе сновали дружинники — то готовились к походу, то спешили по княжеским поручениям — кто на север, кто на юг. Походы княжеские случались часто. То большие, то малые, дальние и ближние. По ближним волостям ходили за данью и припасами, по дальним владениям — в Поморье и Карелию, в земли ижорские, карельские, финские. И на юг не раз ходили военным походом, в дальние степные края, а то и за Русское море — в Константинополь.

Бывали и по-настоящему великие походы, эхо которых до сих пор отдается в пространствах истории. Одним из них стал совершенный в 882 году поход князя Олега, принявшего власть от легендарного Рюрика, из Новгорода на Киев. Итогом его великого предприятия стало объединение двух крупнейших восточнославянских племенных союзов. Ядром северного союза были словене ильменские, а южного — жившие вокруг Киева поляне.

882 год традиционно считается годом, когда началась история новой европейской страны — Древнерусского государства, столицей которой стал взятый Олегом Киев.

Но и после этого Новгород оставался очень важным центром Киевской державы. Новгородский престол считался почетным, его занимали обычно сыновья киевского князя. В молодые годы был новгородским князем Владимир Святославич — знаменитый князь, крестивший Русь. Его новгородское княжение было полно бурных событий. Править здесь Владимир начал еще при жизни отца, Святослава Игоревича, пославшего Владимира на Новгородское княжение вместе с многоопытным воеводой Добрыней.

После смерти отца между братьями-наследниками началась жестокая и кровавая усобица. Владимир почел за благо скрыться в Скандинавии. Лишь через несколько лет, набрав варяжскую дружину, он явился в новгородские пределы. Многоопытные в военном деле наемники помогли ему сначала утвердиться в Новгороде, а потом и Киев захватить. Расправившись с братом, Владимир стал великим князем киевским, оставив полюбившийся Новгород на попечение Добрыни, воспетого в древних былинах под именем Добрыни Никитича.

Сидя на киевском престоле, Владимир не забывал любимого северного града. Например, едва ли не насильно крестив Киев в 988 году, он уже в следующем году послал в Новгород епископа — грека Иоакима Корсунянина, по приказу которого были низвергнуты языческие боги Перун, Волос, Даждьбог. Новгородцы не сразу покорились новой вере и приняли ее. Многие по-прежнему верили в волхование и древних богов.

Добрыня правил в Новгороде, покуда великий князь не прислал на княжение новгородское подросшего сына — Вышеслава. Однако тот пробыл здесь недолго — заболел тяжко и умер. После этого в Новгород был прислан другой сын Владимира — Ярослав, позднее прозванный в народе Мудрым. Правда, в молодые годы Ярослава отличала не столько рассудительность и мудрость, сколько непокорная решительность. В 1014 году он отказал стольному Киеву в выплате дани, которую северный град исправно платил столице каждый год — три тысячи полновесных серебряных гривен!