Вирикониум

Тихий свист раздался прямо у него над ухом. Он подскочил и в ужасе забарабанил в дверь дома.

— Спасите! — завопил он. — Убивают!

И услышал за спиной, в темноте, тихое насмешливое «ха-ха-ха».

Младшие группировки «Клана Саранчи» выгнали его из Артистического квартала в Низкий Город. Там на знакомом холме он в ужасе услышал тихий, жалобный свист дюжины других фракций, среди которых были «Буяны Высокого Города» — люди Энакса-Гермакса, «Пиретрум Аншлюс» — эти не ленились высвистывать «Нас все встречают радостно», «Желтые листки», «Пятое сентября»… и даже надменные головорезы из «Общества исследователей Бытия, Синий анемон». Они ждали его, по такому случаю на время отказавшись от кровной вражды. Они превратили ночной город в подобие вольера с птицами и заставляли Ретца метаться взад и вперед по Низкому Городу. Они заставили его бежать, не обращая внимания на холод и слякоть, на боль в легких, напоминая о себе с одной-единственной целью: не дать ему остановиться, неуклонно прижимая его к границе Высокого Города, к дворцу и Матушке Були. Но раз до сих пор ему удалось продержаться, они не нападут на него при свете дня или если он окажется в частном доме.

— Помогите! — заорал он. — Пожалуйста, помогите!

Внезапно одна из оконных створок у него над головой распахнулась настежь, и показалась голова, настороженно склоненная набок. Ретц замахал руками.

— Убивают!!!

Окно захлопнулось. Он застонал и еще сильнее заколотил в двери, потому что пронзительный свист «Желтых листков» заполнил внутренний двор. Когда он посмотрел вверх, деревянные балки были облеплены множеством человеческих фигурок, темнеющих на фоне неба. Они хотели выгнать его из дворика. Кто-то дернул его за плечо, над самым ухом послышался шепот. Ретц шарахнулся, кто-то легко оцарапал ему кисть…

Мгновение спустя дверь открылась, и юноша ввалился в смутно освещенный холл. Там его ожидал старик в темно-синих одеждах. В руке у него горела свеча.

Ретц поднялся по лестнице. За тяжелой суконной занавесью в конце холла находилась большая комната с каменным полом и белыми оштукатуренными стенами. Вода, наверно, замерзала бы тут за полчаса; если бы не жаровня, в которой горел древесный уголь. Кроме жаровни, здесь стояли тяжелые деревянные стулья, почтенного возраста буфет и пюпитр в виде орла, чьи распростертые крылья поддерживали старинную книгу. На одной стене висел гобелен, рваный и совершенно неуместный в этой комнате, которая могла быть жилищем аббата, судьи или отставного солдата. Старик усадил Ретца на один из стульев и поднял свечу, чтобы разглядеть его алый гребень, который по ошибке принял за рану.

Мгновение спустя он нетерпеливо вздохнул.

— И только-то, — произнес он.

— Сударь, вы доктор?.. — поинтересовался Ретц, искоса глядя на него, — Да, сударь, вы так держите свечу, что мне не видно вашего лица.

Это было не совсем так. Если бы он повернул голову, то смог бы разглядеть истощенное желтое лицо, длинное и, судя по виду, принадлежащее человеку глубоко рассудительному. Тонкая кожа туго обтягивала кости, точно вощеная бумага — каркас абажура.

— Ну и что? — пожал плечами старик. — Ты голоден?

Не дожидаясь ответа, он пошел к окну и выглянул наружу.

— Хорошо. Волчонок обманул волков и проживет еще день… Подожди здесь.

И он вышел из комнаты.

Ретц устало прикрыл глаза ладонями. Тошнота стала слабее. Холодный пот на его тощей спине почти высох. «Желтые листки» двинулись на восток: их посвисты уже доносились со стороны канала и в конце концов стихли. Через несколько минут Ретц встал и подошел к жаровне, чтобы согреться, навис над ней, точно птица над гнездом, потом начал механически растирать ладони, одновременно разглядывая пюпитр в центре комнаты.

«Отличная сталь. Интересно, сколько дадут за такую птичку на «блошином рынке» на Маргаретштрассе?»

Дыхание вырывалось изо рта юноши, образуя в холодном воздухе облачка пара.

«Кто этот старик? Мебель у него дорогая… Когда он вернется, я попрошу у него защиты, — размышлял Ретц. — Может, он даст мне «орла», чтобы я смог купить лошадь и уехать из Города. Старик вполне может себе такое позволить». Ретц посмотрел на фарфоровые тарелки в буфете. Потом принялся разглядывать гобелен. Казалось, тот был разорван, а потом кое-как сшит из крупных кусков, и понять, что на нем выткано, было невозможно. Правда, в одном углу юноша сумел разглядеть холм и тропку, которая бежала по его крутому склону меж камней и корней старых деревьев. Эта картина заставила Ретца почувствовать себя одиноким и чужим всему миру.

Когда старик возвратился, в руках у него был поднос, а на нем — пирог и несколько кусков хлеба. Пара котов последовала за ним в комнату. Они с надеждой таращились на хозяина в буроватом, дрожащем свете свечи.

Ретц застыл перед гобеленом.

— А ну отойди оттуда! — резко произнес старик.

— Сударь, — тут Ретц низко поклонился, — вы спасли мне жизнь. Скажите, чем я могу быть вам полезен.

— От убийцы мне ничего не надо, — отозвался старик. Ретц сердито прикусил губу. Он отвернулся, сел и начал набивать рот хлебом.

— Если бы вы жили там, вы бы делали то же самое, что и я! — невнятно проворчал он. — Что там еще делать?

— Я живу в этом городе, сколько себя помню, и даже дольше. И никого не убил.

Наступило тягостное молчание. Старик сидел, свесив голову так, что касался подбородком груди и, казалось, полностью погрузился в свои мысли. Жаровня с углем потрескивала — она уже остывала. Сквозняк подхватил край гобелена, и тот вздыбился, словно рваная занавеска в окне на бульваре Озман. Коты украдкой точили когти, прячась в тени за стульями. Иньяс Ретц поел, выпил и вытер губы; потом поел еще и снова вытер рот. Убедившись, что старик за ним не наблюдает, он без всякого стеснения принялся разглядывать стального орла, потом встав и сделав вид, что хочет выглянуть в окно, мимоходом потрогал его.

— С какими ужасами мы вынуждены сталкиваться изо дня в день! — внезапно воскликнул старик и тяжело вздохнул. — Я слышал разговор философов в кафе: «Мир настолько стар, что материя, из которого он сделан, больше не знает, какой ей надлежит быть. Первоначальный образец безнадежно стерся. История повторяется снова и снова — этот город и несколько ужасных событий… не в точности, а так, словно тень, повторяет очертания предмета. Как будто материя больше ничего не понимает и хочет стать чем-то иным».

— Мир — это мир, — отозвался Иньяс Ретц. — Что бы о нем не говорили.

— Смотри на гобелен.

Ретц повиновался.

Картинка, которую он уже успел разглядеть, с горной тропкой и чахлыми тисовыми деревьями, оказалась больше, чем ему показалось сначала. По дорожке брел лысый человек. Над ним в воздухе парила большая птица. На заднем плане уходили к горизонту горы, прорезанные долинами. Никаких швов Ретц не заметил. Узор был соткан очень тщательно, все — как живое. Казалось, он смотрел в окно. Кожа у человека на дорожке отливала желтизной, его плащ был синим. Он ссутулился, опираясь на посох, словно запыхался. Внезапно, без всякого предупреждения, путник повернулся и посмотрел с гобелена на Ретца. В тот же миг гобелен чуть дрогнул от холодного дыхания сквозняка, пахнуло сыростью, и картинка распалась.

Ретц задрожал. Откуда-то издали донесся голос старика:

— Не надо так пугаться.

— Она живая, — прошептал мальчик. — Маменька Були…

Но прежде чем он договорил, на гобелене возникла другая сцена.

Рассвет над Вирикониумом. Небо напоминает перевернутую свинцовую чашу, полную облаков, тронутую по краям окислом. Дождь заливает Протонный Круг, опирающийся на сотню колонн из черного камня и спиралью уходящий к дворцу. Посреди холодной древней дороги стоят то ли два, то ли три человека в огненно-алой броне, наблюдая, как еще один бьется со стервятником, сделанным из металла. Лицо бойца страшно истерзано. Он упал на колени, плащ у него на плечах потемнел от дождя и крови. Однако перевес на его стороне. Вот он устало поднимается на ноги и швыряет птицу к ногам зрителей. Те тут же отворачиваются, словно не желая признавать его победу.

И тут человек обернулся и посмотрел с гобелена. На щеках, где клюв птицы коснулся его, висели клочья мяса. Седой старик… Взгляд его был полон сожаления. Потом губы бойца зашевелились, и он исчез.

— Это был я! — закричал Иньяс Ретц. — Ведь верно? Это был я?

— Вирикониумов много, — ответил старик. — Смотри на гобелен.

Двое мужчин с ржавыми мечами брели, спотыкаясь, через болото. За ними, в отдалении, шел карлик на механических ходулях. Его голова представляла собой сплошную открытую рану. Спутники время от времени останавливались и поджидали его, но он тут же отставал снова. Потом карлик наткнулся на рябину и свернул куда-то в сторону. У одного из мужчин, похожего на Иньяса Ретца, на поясе болталась мертвая птица. Он затравленно посмотрел из гобелена на настоящего Ретца, потом взял птицу одной рукой за шею и поднял высоко в воздух. Карлик тут же помахал ему в ответ, и его ходули выпустили облако газа неприятного белесого цвета. Потом все трое перешли вброд ручей и исчезли вдали, там, где на холме их ждал Город…

После этого другие мужчины сражались в тени утеса. А над ними, на горизонте, точно изъеденном ржавчиной, неспешно кружили огромные переливающиеся жуки. Измученный лихорадкой путешественник со взглядом, полными отчаяния, сидел на телеге. Он позволил медлительным животным, похожим на рослых белых ленивцев, тянуть ее вперед, пока они не достигли водоема посреди затопленного города. Ящерицы носились среди груд трупов в пустыне, описывая бесконечные круги…

Ретц уже не удивлялся, замечая себя в центре событий, хотя иногда открывающиеся перед ним сцены поражали его. Однако последняя сцена… Чересчур!

Казалось, он смотрел в высокое арочное окно. Вокруг его каменных средников обвились стебли декоративных роз. Шипы и цветы обрамляли комнату, где между таинственными прозрачными колоннами, подобно струям дождя, парили занавески, сотканные из серебряного света. Пол комнаты был сделан из кристалла киновари, и в центре возвышался простой трон. У подножья трона, между двумя львами-альбиносами, лежащими у ног, стояла стройная женщина в бархатном платье. Взгляд ее фиолетовых глаз был глубоким и проникновенным, а красновато-каштановые волосы напоминали цветом осенние листья. На длинных пальцах блестели десять одинаковых колец. Перед ней стоял рыцарь, чьи огненно-алые латы наполовину скрывал серебристо-черный плащ. На боку висел стальной меч. Рыцарь склонил голову.

Ретц отчетливо слышал, как женщина говорит:

— Я даю эти вещи тебе, тегиус-Кромис, потому что доверяю. Я отдала бы тебе даже энергоклинок, если бы он у меня был. Ступай на юг и завоюй для нас всех великое сокровище.

От гобелена повеяло ароматом роз и теплым вечером. Слышался нежный звон падающих капель, откуда-то лилась мелодия без сопровождения, которую снова и снова наигрывали на каком-то струнном инструменте. Рыцарь в алых латах взял руку королевы и поцеловал. Потом обернулся, чтобы посмотреть в окно, и помахал, словно увидел кого-то знакомого. Его темные волосы были разделены на прямой пробор, обрамляя преображенное лицо Иньяса Ретца. Королева, стоя у него за спиной, улыбнулась.

Картина исчезла, оставив запах сырости. Сквозь прорехи в ткани виднелась штукатурка.

Иньяс Ретц неистово тер глаза. Потом подскочил, стащил старика со стула, схватил его за руку и потянул к гобелену.

— Эта последняя картина… — в его голосе послышалась мольба. — Это и в самом деле случилось когда-то?

— Не всякая королева — Матушка Були, — ответил старик, словно выиграл спор. — И не всякий рыцарь — Иньяс Ретц. Это случилось… или еще случится.

— Заставь его еще раз мне это показать!

— Я — просто хранитель. Я не могу заставить…

Ретц оттолкнул его с такой яростью, что старик упал возле буфета и сбил с него поднос. Взволнованные коты подбежали к нему и принялись подбирать разбросанную пищу.

— Я не должен в это верить! — кричал Ретц.

Он сорвал гобелен со стены и принялся разглядывать его, словно надеялся увидеть самого себя, двигающегося внутри. Не обнаружив там ничего, кроме обычной ткани, он швырнул его на пол и пнул.

Как мне жить дальше, если я в это поверю? — этот вопрос он задал самому себе. Он снова подбежал к старику, схватил его за плечи и встряхнул. — Зачем ты мне это показал? Как мне теперь жить в этом ужасном городе?

Ты не должен жить, как жил, — пробормотал старик. — Мы сами творим мир, в котором живем.

Ретц снова отшвырнул его. Старик ударился головой о буфет, издал недоуменный сердитый стон и затих. Кажется, он был все еще жив. Еще несколько минут Ретц беспокойно метался от окна к стене, где только что висел гобелен, повторяя: «Как мне жить? Как мне жить?!» Потом он бросился к пюпитру и попытался выломать стального орла. К этому времени уже рассвело. Сейчас торговцы с Жестяного рынка, наверно, уже греют руки у керосинок и кряхтят… Осталось всего несколько часов, чтобы продать птицу, купить лошадь, нож и исчезнуть. Потом убийцы возобновят охоту. Но к тому времени он проедет верхом через Врата Призраков, повернет на юг… и никогда больше не увидит этих мест.

Птица зашевелилась. Сначала Ретцу показалось, что она вот-вот оторвется от постамента из черного дерева, на котором была закреплена. Потом он почувствовал резкую боль в правой ладони. Он вскинул глаза. Птица ожила и яростно рванулась у него из рук. Потом замерла, склонила голову набок и смерила его холодным жестким взглядом. Ей удалось высвободить одно крыло, потом другое, и она удвоила усилия. Ретц сумел продержаться еще секунду или две, а потом, с ужасом и отвращением вскрикнув, выпустил ее и отшатнулся, стискивая разодранные руки. При этом он обо что-то споткнулся, упал и увидел прямо перед собой голубые, точно фарфоровые, глаза старика.

— Убирайся из моего дома! — закричал старик. — Я достаточно тебя терпел!

Тем временем птица торжествующе взмыла в воздух и закружила по комнате. Она билась о стены и истошно кричала, ее медно-красные перья то и дело вспыхивали. Коты испуганно забились под буфет.

— Помогите! — взмолился Ретц. — Этот орел живой!

Но старик, лежа на полу, словно парализованный, лишь сурово поджал губы и ответил:

— Ты сам виноват.

Ретц поднялся и попытался пересечь комнату и подойти к двери, ведущей на лестницу. Но птица, которая только что, как безумная, атаковала собственную тень на стене, стремительно впилась ему в лицо, целя в глаза и раздирая когтями шею и грудь. Мальчишка закричал. Он оторвал птицу и швырнул ее об стену, где она затрепыхалась, словно на миг потеряв ориентацию, а потом бросилась за одним из котов. Потрясенный, Ретц некоторое время наблюдал за происходящим. Потом, прижав руки к окровавленному лицу, он бросился прочь из комнаты, вниз по узкой лестнице, обратно во двор. Дверь громко захлопнулась у него за спиной.

Все еще было темно.

Сидя на пороге, Ретц осторожно ощупал шею, чтобы определить, насколько серьезно он ранен. Его трясло. Да, это не просто царапины. Над его головой все еще раздавались вопли запертой в комнате птицы и хлопанье крыльев. Если она вырвется на свободу, то непременно его найдет. Как только кровь остановилась, он, дрожа, пересек внутренний двор и через арку вышел на улицу. Это место было ему незнакомо.

Он очутился на широкой, почти незастроенной улице, вдоль которой громоздились разрушенные здания и груды щебня. Тут и там ее пересекали траншеи, вырытые без всякого смысла, горели беспорядочно расположенные костры. Пыль покрывала сломанные каштаны и ограждения с сорванными перилами. Хотя ничто не указывало на приближение рассвета, с неба лился какой-то странный, ровный свет. Здания, которые окружали тесный каменный дворик, по-прежнему возвышались у Ретца за спиной, но окрестные дома куда-то пропали. Казалось, посреди пустыря стоит одинокая приземистая башня с глухими стенами. Сначала он подумал, что все еще смотрит на гобелен старика. А может быть, ночью разразилась война, и Матушка Були пустила в ход смертоносные орудия. Ретц не знал, что думать. Он нервно зашагал в сторону канала, потом побежал. Он бежал долго, а канала все не было и не было. Акры битой черепицы звенели у него под ногами, словно косточки ксилофона. Если бы он оглянулся назад, то увидел бы «башню». Но она становилась все меньше и меньше, и в конце он уже не смог бы ее найти.

На протяжении всей этой долгой ночи он понятия не имел, где находится, но чувствовал, что оказался на высоком плато — ветреном, покрытом пылью, среди руин незнакомого города. Ветер жег раны, которые нанесла ему птица. Дождь поливал разрушенные стены, прибивая пыль. В какой-то миг Ретц услышал музыку, доносящуюся из дальнего дома — лихорадочное биение тамбурина и жалобные прерывистые стоны похожие на пение кларнета. Но когда юноша подошел ближе, снова стало тихо. Тогда он испугался по-настоящему и убежал.

Позже среди руин, совсем рядом, раздался человеческий голос, который заунывно затянул: «у-лу-лу-лу», и вдалеке кто-то немедленно откликнулся, завывая, как собака. Ретц бросился прочь между длинными насыпями щебня и какое-то время прятался в голых стенах здания, похожего на собор. Просидев там около часа, он заметил снаружи несколько смутно различимых фигур, которые тихо и энергично копали ямы на дороге. Внезапно их что-то встревожило. Кажется, они заметили то, чего не мог видеть Ретц, и убежали. Потом вокруг, в темноте, зашаркали ноги. Кто-то глубоко вздохнул. Снова послышалось «у-лу-лу» — до жути близко, — и после этого Ретц остался в одиночестве. Кто бы это ни был, его изучили и не нашли в нем ничего интересного.

К рассвету Ретц покинул здание, чтобы осмотреть яму, которую незнакомцы копали на дороге.

Та оказалась мелкой, и ее уже частично засыпало серым песком. Пройдя около мили, Ретц заметил мертвеца, полускрытого каменной кладкой — некогда углом здания. Теперь руины напоминали бортик высотой чуть больше чем по пояс.

Ретц опустился на колени и с любопытством принялся разглядывать мертвеца.

Человек лежал, словно упал на бегу, спасаясь от кого-то: его конечности были скрючены, а одна рука, очевидно, сломана. Он был крепко сбит, одет в свободную белую рубашку и черные молескиновые брюки, стянутые под коленями красным шнурком. Такой же шнурок был на маске в виде рыбьей головы. Рыба напоминала лосося с распухшими губами, печальными выпученными глазами и гребнем из жестких игл. Маска была сделана таким образом, что если стоять прямо, рыба таращилась своими стеклянными глазами в небо. Предплечье мертвеца обвивали изумрудные ленты. Их концы трепетали и шелестели на ветру. Рядом с тем местом, где упал незнакомец, валялся энергоклинок. Там, где лезвие прожигало щебенку, поднимался ровный столбик мелких ядовито-желтых крупинок.

Кто-то уже успел разуть мертвеца. Его голые белые ноги были украшены синими татуировками, которые напоминали выступившие вены.

Ретц пристально разглядывал его. Потом влез на обломки стены и задумчиво посмотрел на пустую дорогу; сначала в одну сторону, потом в другую. Куда бы ни забросили его старик и его птица, везде будет своя Матушка Були.

Минут через десять он уже нацепил одежду мертвеца. Она оказалась великовата. Да и с рыбьей головой тоже возникли проблемы — изнутри она страшно воняла. Но Ретц все же нацепил красную перевязь и привязал ленты. Теперь у него был энергоклинок. К тому времени, как Ретц закончил приводить в порядок свой гардероб, окончательно рассвело. Веки буроватых облаков снова поднялись над восточным горизонтом, где через все небо протянулись желтые и изумрудно-зеленые полосы, и Ретц увидел холм с крутыми склонами, которого раньше не замечал. Вершину холма венчали башни, старые крепостные стены и медные купола древней обсерватории. Ретц посмотрел в том направлении, куда ушли копавшие канаву. «Шроггс Ройд», — гласила табличка на углу разрушенной улицы, «…оный гвоздь». И дальше: «Рю Сепиль».

В тот день была сухая гроза. Мелкие пылинки падали со свинцового неба и кружились в воздухе.

ПАСТЕЛЬНЫЙ ГОРОД

Пролог

ИМПЕРИЯ ВИРИКОНИУМА

В ту эпоху на Земле появилось семнадцать славных империй. Теперь эпоху называют Средними временами, а империи — Послеполуденными культурами. Лишь одна из этих империй имеет отношение к событиям, о которых пойдет речь. Остальные… Ограничимся тем, что сообщим, что все они перешагнули тысячелетний рубеж, но ни одна не просуществовала больше десяти тысяч лет. Каждой удалось раскрыть те тайны и достичь тех вершин, какие позволяла ее природа и природа Вселенной. И все они оставляли за собой хаос и умирали.

Имя последней записано на небе звездами, но прочитать его уже некому. Впрочем, это не столь важно. Куда важнее другое: люди этой империи умели создавать вещи прочные, почти неуничтожимые. Ее наследством стали устройства, которые, к счастью или к несчастью, даже спустя тысячелетия не утратили способности действовать. Она стала последней из Послеполуденных культур, а на смену ей пришли культуры Заката… и Вирикониум.

Более пяти сотен лет после окончательного краха Срединной эпохи Вирикониум (который тогда еще не назывался Вирикониумом) был просто скоплением небольших поселений, ограниченным на Западе и Юге морем, на Востоке — Неведомыми землями, а с Севера — Великой Бурой пустошью.

Его жители сумели выжить — в этом их главное достижение. Они не знали наук; они копались в грудах ржавых обломков, когда-то бывших индустриальными комплексами последней из Послеполуденных культур. Однако самые крупные свалки металла, машин и древнего оружия располагались на Великой Бурой пустоши, и ими владели Северные племена. Империя северян была обширна, но неплотно заселена. Две ее столицы — города-близнецы Гленльюс, что значит «Ущелье лилий», и Дранмор — откуда пошло это слово, никто не помнит, — представляли собой открытые всем ветрам, унылые, беспорядочно растущие поселения. Там в грубых кузницах прекрасные, хитроумные, неизвестно для чего предназначенные машины перековывались на мечи, а племенные вожди в пьяных драках отбивали друг у друга смертоносные бааны, выкопанные в пустыне.

Они были жестоки и ревнивы. Южане нашли их правление суровым и, в конечном счете, невыносимым.

Разрушить цивилизацию северян — если это можно назвать цивилизацией, — и вырвать у них власть удалось Боррингу-на-Лехту, сыну пастуха с Монарских гор, который собрал южан, укрепил их дух по-деревенски грубыми, но убедительными речами, и всего за одну неделю дочиста опустошил и Дранмор, и Гленльюс.

Он был героем. Всю свою жизнь он объединял племена. Он оттеснил северян в горы и тундру, вдаль от Гленльюса, и воздвиг город-крепость Дуириниш на краю Квасцовой Топи, где ржавчина и химикалии, намытые дождями с Великой Бурой пустоши, скапливались в трясинах и ядовитых болотах, а потом стекали в море. Таким образом он оградил Нижний Лидейл от власти Севера и обеспечил безопасность Квошмосту и Лендалфуту, которые только входили в рост.

Но самым великим из подвигов Борринга-на-Лехта стало возрождение Вирикониума, центра последней из Послеполуденных культур, который он сделал своей столицей. Он строил, где это было необходимо, расчищал давно забытые проезды, привозил из ржавых пустынь всевозможные диковины и произведения искусства — пока Город не засиял почти так же, как пятьсот лет назад. Такой Вирикониум мог дать свое имя империи. Да, Борринг был героем.

Больше героев не было — пока не пришел Метвен.

Борринг умер. Шли века, империя Вирикониума крепла, богатела и процветала. Однако теперь ее интересовало лишь собственное благосостояние, внутренняя торговля и мелкие склоки политиков. То, что начиналось славно, в крови и пламени побед, утратило величие духа.

Четыреста лет продолжался застой, а северяне зализывали раны и копили злобу. Потом началась тихая, затяжная война на истощение. Ее развязали южане, новое поколение бесхребетных, и северяне, которые научились выживать среди лютого холода, в дикой местности. Вирикониум чтил постоянство, поэзию и торговцев вином; их кузены-волки — только месть. Прошло еще сто лет. Волки понемногу продвигались вглубь империи… пока не встретили того, кто не был таким, как они, но понял их.