Палуба 9

— Из-за какой-то ссоры ты смеешь мне такое говорить?

— Не из-за ссоры, — качает головой Лиля. — Из-за всего. Просто все это копилось, копилось… И пришла пора с этим покончить. Может быть, мы могли бы договориться, — помедлив, добавляет она. — Я подумаю. Тут есть над чем подумать, потому что я видела, как ты его столкнула. И ты прекрасно знала, что он не умеет плавать, так же, как и ты.

Я делаю шаг вперед и хватаю Лилю за горло. Сжимаю руки, не осознавая, что делаю, но через несколько секунд ее хрипы отрезвляют меня, и я в ужасе отшатываюсь.

— Убийца, — шипит Лиля, и ноги у нее подкашиваются. Все-таки она явно выпила лишнего. Потом она что-то бормочет, снимает джинсы, бросает их на пол и рвется к унитазу, где ее выворачивает наизнанку. От этих звуков меня тоже выворачивает, прямо на ковер каюты. От звуков, ее слов и водки. Теперь все понятно.

— Почему же ты раньше ничего не сказала? — иронизирую я, пытаюсь тоном свести все в шутку, но мы обе знаем: все серьезнее некуда.

— Тогда я осталась бы одна. Бабка бесила меня еще больше, чем ты. А денег давала меньше. Но сейчас мне это уже не страшно. Ты мне больше не нужна. Ты мне не мать. Никто. Ненавижу. Убийца.

У меня просто не было выбора, думаю я, но Лиле не говорю ни слова. Ей не понять.

— Я, конечно, знала, что ты собственница и что твоя главная мечта — выйти замуж, желательно за отца, но что ты настолько долбанутая… — Она закатывает глаза. — Жаль, конечно, что он, тоже долбанько, утонул. Вы были бы отличной парой. — Последние слова она произносит уже под шум воды.

Нет, ей не понять. Наглая юная девица, у которой все впереди, просто не в состоянии понять, что когда ты отдаешь все, что у тебя есть, когда столько терпишь все и всех, в том числе и ее, а об тебя вытирают ноги, трахаясь с какой-то шлюшкой на стороне, и отбирают помолвочное кольцо, заявляя, что все это было ошибкой, выбора тебе действительно не оставляют.

— Почти «Американская трагедия», и конец, наверное, будет такой же, — стреляет Лиля. На последних словах ее снова рвет.

Дверь в ванную приоткрыта, но Лиля этого не замечает. В зеркале на стене я вижу, как она заползает в душ, чтобы смыть с себя этот день. Выдавливает в руку шампунь из дозатора. Намыливает голову. Про меня она, кажется, уже не помнит.

Зря.

Лиля, Лиля. Я бы на ее месте сдала меня давным-давно. Но у нее были свои причины. Долбанутые причины, потому что она, как и ее отец, то еще долбанько. Не могу сказать, что мы с ней подружились. Скорее, она как-то ко мне прилипла. Конечно, я могла прекратить наше общение, прекратить встречаться с ней время от времени, таскать на мероприятия, давать ей деньги, но было что-то, что не давало мне это сделать. Думаю, это чувство вины. За смерть ее отца.

Но сейчас никакой вины я не чувствую. Только тихую ярость. Если Лиля вздумала меня шантажировать, то этого не будет. Никогда.

Даже хорошо, что она напилась и высказала мне все. По крайней мере, это многое объясняет. Ее поведение в день смерти и в день похорон отца. Некоторые ее реакции. Взгляды. Фразы. Тогда я не знала, в чем дело. Теперь знаю. Конечно, злость и спиртное сильно притупили ее инстинкт самосохранения. Будь она трезва, никогда бы не сказала мне правду и не отправилась бы преспокойно после этого в душ. Ведь она знает, на что я способна. Видела.

Вода в душевой все льется, и мне в глотку льется очередной маленький «Абсолют». Нужно решать, и быстро. Конечно, мне еще тогда показалось, что кто-то нас увидел. Но ничего не происходило, и я убедила себя, что никого там и не было. Все-таки я оказалась права.

Наверняка утром она все забудет. Сегодняшний вечер, ее откровения и эту сцену. Но стопроцентной уверенности в этом у меня нет. К тому же самый важный факт — свидетельствование — вряд ли выветрится из ее головы, и тогда она нападет в самый неожиданный момент. Конечно, ей могут и не поверить. Спустя столько времени… Но все те несостыковки, которыми обросло расследование несчастного случая у реки, разом обретут ясность, едва она только укажет на меня. Тогда мне удалось выкрутиться. Снова привлекать к себе внимание я не хочу. И в любом случае я не смогу спокойно жить, зная, что есть кто-то, кто все видел. Лиля — просто бомба замедленного действия. И, если честно, она давно меня раздражает. Начала задолго до того, как я убила ее отца. Маленькая избалованная дрянь. «Абсолют» со мной согласен.

Я беру с полки массивный тяжелый фен. Взвешиваю в руке. Решаю, что пока во мне зажглась искра, надо действовать, нужно разбираться с тем, что волнует меня именно сейчас. В голове шумит. Хочется склониться над унитазом, но я сдерживаюсь. Вид Лили, смывающей с волос шампунь, отвлекает мое внимание. Глаза у нее какие-то остекленевшие. Я шагаю в душевую и наотмашь, со всей силы, бью ее феном по голове. Не задумываясь о том, что я буду делать дальше. Не задумываясь ни о чем. Маленькая пьяная дрянь.

Лиля не вскрикивает, не издает ни звука, но в глазах у нее появляется какая-то сосредоточенность, осознанность, и тогда я бью еще раз. А потом еще. Фен по-настоящему крепкий. Отличного качества. Удобно сидит в руке. Лиле же, судя по всему, наоборот, весьма неудобно. Скрючившись на полу душевой, она медленно тянется руками к голове, из которой течет кровь, устремляясь к сливному отверстию.

Нужно ли ударить еще раз? Или она и так вот-вот умрет? Я откидываю со лба прилипшие волосы, выключаю душ. Наваливается нечеловеческая усталость. Мне нужно отдохнуть. Если нужно будет, продолжу чуть позже. Плохо соображая, я захлопываю дверь душевой. Прислоняюсь к ней спиной, чтобы Лиля, не дай бог, не выползла в каюту, если у нее вдруг хватит на это сил. В груди взрываются ядерные бомбы. В виски словно забивают гвозди.

Когда шок слегка замутняется, становится полуматовым, а сердце, озверевшее от бешеного ритма, сбавляет обороты (спасибо дыхательным упражнениям, которым меня научила — угадайте, кто? — именно Лиля), я рывком открываю дверь в душевую. Лиля лежит практически в той же позе, только уже не шевелится. Я наклоняюсь к ней, долго нащупываю пульс, прислушиваюсь к дыханию. Лиля еще теплая, но, несомненно, мертва. Ее кровь на стекле кабины уже остыла, но винные лужицы, собравшиеся на полу с подогревом, на ощупь совсем живые. Я зачем-то трогаю одну из них и долго сижу на кафеле рядом с Лилей, смотря на заклейменный мною же палец. По коридору проходит пьяная интернациональная компашка, подавая мне идею. Потом все затихает. Я мою безропотную Лилю, вытираю ее полотенцем, с трудом натягиваю на нее чертовы джинсы-слим и зеленый кашемировый свитер. Теперь она вовсе не похожа на тело, место которому в морге. Пока еще она даже не сильно побледнела. Выглядит так, словно спит. Или перепила, как и добрая треть парома. И мать тащит ее, вырубившуюся, с ночной дискотеки в безопасную каюту отсыпаться. Если кто-нибудь нас увидит, так и подумает. Я достаю из пакета «Дьюти-фри» еще одну мини-бутылочку водки и опустошаю ее, чтобы не зацикливаться на том, что будет, если кто-то решит проявить любопытство и поймет, в чем дело.

В полчетвертого каютный коридор на нашей палубе пуст. Кое-где из-за дверей доносятся разговоры, какие-то отдельные всплески слов, но никто не выходит нам навстречу, пока мы ковыляем к выходу на палубу.

* * *

Тихая, безветренная, потрясающе спокойная ночь. Но очень холодная. Ледяная. Я не надела пальто, потому что оно громоздкое и мешало бы нам с Лилей тащиться по коридору, так что теперь холод пронизывает меня в буквальном смысле до костей. Они прямо-таки морозно звенят внутри меня. Пальцы превратились в бесчувственные красные куски моего тела, существующие как-то отдельно от меня. Мозг тоже пытается существовать отдельно, но не от холода, а от того, что я наделала. И это хорошо. Паника замерзает в теле, успокаивается, ложится на дно тяжелой льдиной. Лиля тоже вся окоченела и, будь она хоть чуточку живее, тряслась бы, как отбойный молоток. Но ничто не нарушает нашего медленного морозного танца по краю верхней открытой палубы. И никто. В полчетвертого ночи даже пьянь из баров не решилась высунуться на палубную Арктику. На это я и рассчитывала.

Шаг за шагом мы приближаемся к самому удачному, на мой взгляд, месту, с которого Лиля сможет отправиться в последний круиз. И, возможно, отправить меня за решетку. Я знаю, что иду ва-банк.

Место это там, где палубное ограждение образует небольшой, но достаточный для меня зазор рядом с держателем спасательной шлюпки. Именно там выбросить Лилю из жизни мне будет проще всего. В ту же секунду, когда я собираюсь перевести дух от облегчения, что мы почти у цели, льдина паники внутри меня взрывается миллионом острых осколков. Где-то с конца палубы доносится пьяный хохот. Кто-то все же рискнул выйти проветриться. Теперь у меня только два варианта, и решать надо мгновенно: рвануться обратно внутрь или избавиться от Лили, не медля ни секунды. Ноги становятся ватными, усталость накрывает гигантской темной волной. Просто ночной ледяной цунами вселенской, нечеловеческой усталости. Лиля выпадает из моих рук на промерзший палубный пол. Чтобы не упасть самой, я в отчаянии хватаюсь обеими руками за ограждение. Паром, звездное небо и тихая морская гладь начинают сливаться у меня перед глазами в одно мутное, кружащееся пятно. Когда немного отпускает, я понимаю, что мне не хватит сил уйти с Лилей с палубы, может быть, наткнуться в фойе или у кают на кого-нибудь, продолжать разыгрывать этот спектакль. Я просто не могу множить эти секунды, проведенные с Лилей, но уже без нее.

Смех становится ближе, еще немного, и кто-нибудь завернет на эту сторону палубы. Я наклоняюсь, руки машинально стискивают ледяную Лилю, слабые от страха — не могут толком ее поднять, неуправляемые от холода и паники — не могут сделать то, что нужно. Я вцепляюсь в ее кашемировый зеленый свитер, тяну за него, ударяюсь головой о край держателя, стискиваю зубы от боли, пронзившей меня от макушки до самого нутра и обратно. Ударься я чуть сильнее, могла бы и потерять сознание, думаю я, представляя, как вместо Лили лечу в черную гладь или просто валюсь рядом с ней на палубу. Боль бьет горячим хлыстом, придает сил, стискивает размякшее «я» в пружину, готовую действовать. Эта же пружина добивается того, что тело в заиндевевших джинсах-слим, наверное, намертво примерзших к коже, уже перевешивается через ограждение.

— Еще увидимся, — шепчет Лиля посеревшими губами, прежде чем полететь за борт, навстречу ледяной черной воде, но я знаю, совершенно точно знаю, что мне это померещилось.

Я жду всплеска, который привлечет внимание всех пассажиров и отправит меня в ад, жду, напряженно вслушиваясь, сжимая руками верхнюю перекладину ограждения, не чувствуя этого. Жду, пока не понимаю: Лиля давно и совершенно беззвучно сгинула. Ее тело уже где-то далеко, мы плывем дальше, и я уже не увижу ее, сколько ни всматривайся в воду. Наверное, стук сердца в ушах заглушил момент соприкосновения Лили с черной гладью. Так даже лучше: чертов всплеск не будет преследовать меня, как это произошло с ее отцом.

Губы смерзлись, и я думаю — на таком холоде, так долго и без пальто, так и до воспаления легких недалеко. В тюрьме лечить его вряд ли будут очень тщательно. Но когда я оборачиваюсь, не вижу никого: смех стих, так и не добравшись до меня, и никто ничего не видел. Успела. Смогла.

Свободна.

Понятия не имею как, но через какое-то время я оказываюсь в каюте. Долго стою под горячим душем. Долго вычищаю душевую, проверяя ее на микроскопические крупицы Лилиной крови. То же делаю со всей каютой. Времени на это уходит немало, но я чувствую прилив сил и, в конце концов, удовлетворение: кажется, я постаралась на славу. Все чисто. И на этот раз без свидетелей. Я собираю Лилины вещи в ее рюкзак, а потом наступает рассвет.

Паромная система поразительно удобна: когда ты заходишь на борт, регистрируешься своей ключ-картой и сканируешь ее при входе. Но когда ты выходишь, тебе не нужно делать ничего. Никто не проверяет, все ли пассажиры, просканировавшие карточку при входе, вышли по прибытии в порт назначения. Лилина карточка, не нуждающаяся в повторном сканировании, видимо, была в заднем кармане ее джинсов, потому что в каюте я ее не нашла, и сгинула вместе с ней в ночных водах где-то между Аландскими островами и Стокгольмом. Лиля не вышла с парома, но никто этого не заметил.

Все эти бесконечные минуты от момента швартовки в порту шведской столицы до момента выхода на берег внутренности съеживаются во мне в колючий комок, пальцы, почти потерявшие чувствительность после отдыха на ночной открытой палубе и отдраивания каюты до утра, напряженно впиваются в лямки рюкзака на плечах, сердце существует где-то отдельно от меня, я даже не могу понять, бьется ли оно вообще. Каждый шаг по коридору, к выходу, мимо людей, пассажиров и работников, делаю почти наугад, не чувствуя пола, не поднимая от него глаз, чтобы не встретиться ни с кем взглядом. Умоляю себя не бежать. Но и не двигаться подозрительно заторможенно. Умоляю себя выстоять. Смочь. Продвигаюсь дальше.

В Стокгольме солнце. Сегодня распогодилось. Иду по асфальту, не веря своему счастью. Иду как можно дальше от парома. Пока не понимаю, что больше не могу сделать ни шагу. Сажусь на скамейку. Маленький Лилин рюкзачок ставлю рядом с собой. В нем ее шмотки, косметика и телефон, и он навсегда останется в Швеции. Потом придумаю, куда его деть. Люди по улицам в поле зрения спешат по своим делам, заходят в магазины, выходят из машин. Откидываюсь на спинку скамьи, жмурюсь от солнца, подставляю ему лицо. Кажется, во мне взрываются какие-то пузырьки. Наверное, ужаса и паники, думаю я, ведь я убила человека, опять убила, своими собственными руками, и мне снова предстоит трястись, ожидая подозрений, обвинений и заслуженного конца. Но, прислушавшись к себе, понимаю: вовсе нет. Это облегчение на грани с восторгом. Пока никому нет дела. Свобода. Ни капли страха. Страх покроет коркой льда и запустит в сердце свои холодные щупальца позже. Не сейчас.

Сейчас — эйфория.

* * *

Для всех Лиля исчезла в Стокгольме. Заявила, что хочет развлечься, пройтись по магазинам, а мое скучающее общество ей совершенно не нужно, и мы разошлись по разным маршрутам. Конечно, договорившись держать связь, не зря же у нас куплены шведские симки. Правда, когда пришло время встретиться в условленном месте, Лиля не появилась и не взяла трубку. Не пришла она и на день рождения моей любимой сестрички, хотя мечтала познакомиться с ее красавцем-сыном, которого она видела на фотографиях. Лично я считаю, что мой племянник заслуживает кого-то получше. Впрочем, сейчас это уже неважно. Потом была полиция и прочие неприятности. Сестра, знавшая Лилю по моим рассказам, а рассказывала я обычно только самое скверное про эту девчонку, подтвердила, что Лиля вспыльчивая и своенравная натура и вполне могла психануть и отправиться восвояси, и даже ненадолго исчезнуть, чтобы заставить нас поволноваться. Я действительно очень волновалась. Безумно убедительно. Шведы — доверчивые люди. И им не нужны лишние проблемы с расхлебыванием сомнительной и мутной пропажи русской туристки. Тем более когда у них есть еще несколько крупных и важных расследуемых дел. Поэтому, когда выяснилось, что Лиля, сойдя с парома, купила через интернет билет на поезд из Стокгольма в Гетеборг, а оттуда на автобус до аэропорта Гетеборг-Ландветтер, страсти поутихли. Взбалмошная туристка просто отправилась путешествовать. Трудный переходный возраст. Было тяжело, но, ничего толком не доказав и не опровергнув, ничего не добившись, все мы выходим из этой схватки не победителями, но и не проигравшими. Тело так и не нашли.

Лилин отец мертв, а больше до нее никому и нет дела. Школу она яростно прогуливала. Друзей меняла и предавала так часто, что они на нее обозлились. Парня не было по причине известной всем репутации. Маленькие кусочки головоломки, штрихи к портрету, не важные по отдельности, но сложившиеся в одно целое, встретившись в нужный момент, оказались очень кстати. Через пару месяцев от страха и паники не осталось и следа. Через восемь я почти вычеркиваю произошедшее из души. С ее отцом это случилось через три. Там я и переживала меньше, да и делать почти ничего не пришлось.

Правда, через одиннадцать месяцев вдруг оказалось, что я крепко пью уже пару недель — с Лилиного дня рождения. Всплеск, который я так и не услышала, начал пробиваться ко мне во сне. Будил меня каждую ночь. Это было невыносимо. Спиртное приглушало звук, мягко покачивая меня на волнах, словно в каюте, и это превратилось в замкнутый круг. Так что к тому моменту, как я снова отправляюсь на день рождения (снова проклятое 9.09) дорогой сестры, я уже плохо понимаю, что происходит. Дежавю накладывается на дежавю. Погода снова холодная. Лиля опять скандалит, не хочет надевать теплую куртку, кричит, что папа бы ей разрешил, бесится, когда я говорю, что тогда он был бы идиотом, а она получила бы пневмонию. Странное ощущение, что все это уже было. На Лиле какой-то знакомый зеленый свитер, и, хотя я к нему еще не прикасалась, подушечки пальцев знают, что он кашемировый. А сетчатка знает, что новый рюкзак, который сияющая Лиля достает из пакета, чтобы похвастаться покупкой, будет розовым. С самого утра мне неуютно в собственном теле. Когда Лиля уходит в туалет (он у меня совмещенный с ванной), я достаю из тумбочки бутылку и выпиваю почти треть. Лиля кричит, что мне надо меньше пить. Откуда она знает, думаю я, выпивая еще треть, пока она причесывается перед зеркалом над раковиной. Вижу, как ее отражение мне улыбается. Еще увидимся, пишет она пальцем на почему-то запотевшем стекле, и когда я хмурюсь, пытаясь это понять, стирает буквы движением ладони и забавно смеется. Смех у нее похож на отцовский. Нам пора выезжать, наша «Лидия» отплывает через два часа. Перед выходом из квартиры я опускаю рулонные шторы, тяну цепочку, пока полотно не достигает низа окна. Почему-то чувствую, что руки стали мокрыми.

* * *

— Видела бы ты свое лицо, — говорит кто-то, когда я обнаруживаю, что все еще стою на верхней палубе, а передо мной Лиля, изо рта которой я тяну и тяну длинные тягучие водоросли, никак не заканчивающиеся, в отличие от рулонных штор. — Прости, что оторвала тебя от воспоминаний, но у нас есть незаконченное дело.

Я в ужасе отшатываюсь, пытаюсь стряхнуть с рук зеленую слизь, начинаю пятиться, боясь выпустить Лилю из вида. Где-то раздается пьяный смех, и я хочу крикнуть, позвать на помощь, какой бы она ни была, но в этот же момент поскальзываюсь на скользкой жиже под ногами, натекшей с Лили и подкравшейся ко мне, и впечатываюсь спиной в корпус парома. Лиля усмехается.

Я улавливаю краем глаза что-то, что вцепляется в горло невидимой хваткой. Что-то, чего никак быть не может. Прямо там, на белоснежном корпусе парома, синей краской, подсвеченной в темноте фонарем и оттого еще сильнее бьющей по глазам, написано одно-единственное слово.

Lilia,

вижу я большие синие буквы, и не могу в них поверить.

LILIA,

огромным рубленым шрифтом отпечатывается у меня на сетчатке. Это невозможно, думаю я. «Лилии» не существует. Существует «Лидия». И сейчас я на «Лидии».

Но четче некуда видно, что это совсем не LIDIA.

«Лилии» не существует. Лили, после нашей совместной поездки год назад, тоже. И тем не менее они обе сейчас передо мной. Я вспоминаю, как странно на меня смотрели пассажиры в посадочном коридоре, когда я рассмеялась Лилиной шутке. То же было с официанткой на ужине.

«Красивый свитер. Сама выбирала? Что-то он мне напоминает…»

(спасибо, сама, да, и мне он тоже кое-что напоминает)

«Такая симпатичная дамочка, и одна? — Вообще-то, я не одна»

(ну да, конечно, ухмыляется щупленький)

«Давай обойдем по другому коридору»

(давай, золотко, я только за! — пойдем, Лиля. — ненормальная!)

«Просто скользнула по тебе взглядом и ушла!»

(я невидимка, смеется Лиля)

«Да, хочу просто посидеть, посмотреть, как ты ешь»

(ни о чем не догадываясь)

«Дайте, пожалуйста, вашу ключ-карту»

(у вас одноместная каюта, одноместная каюта, одноместная)

ВСТРЕТИМСЯ НА ВЕРХНЕЙ ПАЛУБЕ!

— Кто ты? — говорю я мгновенно замерзшими губами. На открытой палубе внезапно стало так холодно, что я невольно вспоминаю тот день, ледяной и темный. По правде говоря, я его никогда и не забывала.

— А то ты не знаешь, — отвечает призрак Лили, потому что это именно он. Дерзкий, чужеродный и такой живой. Жаждущий мщения. Я прочитала достаточно ужастиков, чтобы это понять, но недостаточно, чтобы в это поверить. И тем не менее.

А потом Лиля, светлая, легкая Лиля, которая ниже меня сантиметров на двадцать и слабее раза в два, с такой силой толкает меня к поручню ограждения, что я отшатываюсь даже скорее от изумления. Впрочем, от чего бы ни было — сейчас я в опасной близости от того, что Лиля хочет сделать. Полагаю, то же, что сделала с ней я. Только вот свалиться за борт, в ледяную, бурлящую от паромных винтов воду живьем гораздо менее милосердно, чем перед этим получить освобождающий удар феном. Ну, парочку ударов. Неважно.

Поняв, что хрупкость Лили сейчас обманчива, я собираю все силы, отталкиваюсь от поручня и бросаюсь на нее, собираясь буквально протаранить, а заодно оказаться подальше от края палубы, но собранные силы, приложенные к холодной стали поручня, отбрасывают меня на пол. Лиля за моей спиной смеется. Осознав, что произошло, я отказываюсь в это поверить. Разум начинает заволакивать какой-то дымчатой пеленой. Липкие водоросли, появившиеся на моих ладонях, меня отрезвляют. И ладони, и я сама прошла сквозь Лилю. Конечно, она же призрак. Чертово привидение. Мертвая сучка. Я не могу ее коснуться.

И в то же время она отлично может не только коснуться меня, но и подтащить за волосы к краю — снова к краю — палубы. Я пытаюсь отцепить ее руки, высвободиться, рвануться прочь, но ее хватка крепка так же, как крепко было мое убеждение в том, что я никогда больше ее не увижу. Может, даже крепче. Я уже на самом краю, вокруг — никого, только ночь, тишина, холод и плеск волн. И Лилино лицо перед глазами — бледное, тонкое, красивое. Мертвое и такое живое. Я вцепляюсь в поручень и уже практически ликую — чувствую, что из этого положения я смогу увернуться и освободиться! — но ликование длится меньше секунды. Потом я ощущаю, что лечу, словно в замедленной съемке, к плескающейся черноте, несущей мне смерть. Плавать я не умею совершенно. Так же, как и Лилин отец.

Даже ничего не сказала на прощание, медленно прокручивается в моей голове, пока сознание отсчитывает палубы сверху вниз, словно наклеенные на длинную, бесконечно длинную негативную пленку, часами тянущуюся у меня перед глазами. Наконец я чувствую удар — спина поздоровалась с гладью воды и явно возмутила ее спокойствие, — жуткую сковывающую боль во всем теле и острые рыбьи плавники, начинающие рассекать по легким. Боль взрывается перед глазами не искрами, как это иногда бывало, а тысячей крошечных мальков, рассыпанных в толще воды, вертких, быстрых, холодных. Они равнодушно смотрят на меня своими малюсенькими глазками и скользят дальше. Боль бесконечна, и поэтому я успеваю их рассмотреть. Всех из тысячи. Каждого. Вода, мальки и боль сливаются в одно целое, расползающееся у меня внутри на месте, где когда-то были мои легкие.

Господи, помоги мне, господи, пожалуйста,

у-м-о-л-я-ю,

мечется у меня в голове, хотя я прекрасно знаю, что никакого бога нет, а если бы и был, не стал бы помогать убийце двух человек. Я зажмуриваюсь изо всех сил, стискиваю зубы, прикусываю язык, пытаюсь подняться к поверхности, но это заранее обречено на провал. Было обречено с первой секунды моей встречи с водой. Волны крупные и сильные. Я чувствую, что наконец теряю сознание. Наконец — потому что нет сил больше терпеть эту боль. А еще у меня есть слабая, но все-таки надежда, что мне все это снится.

Когда я открываю глаза, вижу Лилю. Лицо ее умиротворенно. Не знаю как, но я снова на пароме. Идет сильный дождь. Лиля с улыбкой протягивает ко мне руки. Увернувшись, я поскальзываюсь на мокрой палубе, удерживаю равновесие, вбегаю в тепло сухого парома, застываю у лифта. Спасибо, Господи, спасибо, спасибо, спасибо. А сейчас мне нужна помощь. Иначе я не справлюсь. Срочно. На стене висит простенький кнопочный телефон — внутренняя связь парома, как в гостинице. Номер ресепшена — 999. Я не глядя три раза тыкаю в кнопку, неотрывно следя за дверью на открытую палубу, ожидая, что Лиля вот-вот ворвется, но вижу только, как хлещет дождь, стуча по стеклу двери. В трубке раздается щелчок. Меня готовы выслушать!

— Помогите, — говорю я, задыхаясь, чувствуя на губах морскую соль. — Мне угрожают. На меня напали!

— Как вас зовут? Где вы находитесь? — Голос девушки с ресепшена приобретает явный оттенок беспокойства. Ну почему в мою смену, наверное, думает она, и почему посреди ночи, но мне плевать.

Я называюсь, еле ворочая языком. Почему-то мне становится ощутимо сложно дышать.

— На девятой.

— Простите?

Я проклинаю глухую девку и повторяю. В легких что-то царапается острыми коготками. Пахнет морем. В кармане пиджака я нащупываю горсть соли.

— Вы можете сказать, на какой палубе вы находитесь? — не понимает или не хочет понять глупая девчонка.

— На девятой! На девятой палубе, у лифтов! — реву я в отчаянии, потому что чувствую, как кеды наполняются водой. Наверное, надо бежать, но я не могу пошевелиться. Не могу отпустить телефонную трубку и отвести взгляд от мокрой двери на палубу. Она медленно отъезжает в сторону, и дождь врывается внутрь парома.

— На нашем пароме всего восемь палуб, — отвечает мне ресепшен, и я захлебываюсь водой. — Пожалуйста, уточните ваше местонахождение, чтобы мы могли выслать помощь.

Я беспомощно открываю рот, из которого не доносится ни звука — только водопадом льется соленая морская вода. Кажется, я плачу. Нет, не кажется. Точно. Течет из носа. Рука не выпускает трубку, хотя я и пытаюсь разжать пальцы.

— Впрочем, пассажирам с девятой палубы помощь не оказывается. Она им уже не нужна, — слышу я перед тем, как море начинает течь из моих ушей. — Так же, как и человеку за бортом, — доносится до меня сквозь шум океана и ватный гул хриплый, счастливый тембр.

Последнее, что я успеваю понять — трубка говорит Лилиным голосом.