Желтое, зеленое, голубое[Книга 1]

На полотне углем начерчены костры, экскаватор, машины, огромная «техника» занята уничтожением ничтожного, маленького кладбища.

— Не знаю, как это будет выглядеть в красках… Нет, это не оружие, — вспыхнув, зло сказала Нина.

— Почему? — он тоже вспыхнул и готов был поссориться.

— Ты знаешь, мне рассказали, зачем Шестаков поехал в Москву. Он написал небольшую повесть о первых переселенцах на берегу океана. Говорят, что это очень романтично. Его издадут в Москве.

— А ты хорошо знаешь Шестакова? — с оттенком пренебрежения спросил Георгий.

— Да… Он такой худощавый, спортивного вида, в очках, очень подвижной. Иногда заходил ко мне, усаживался и начинал какие-то разговоры, которых я не понимала…

— Он пробовал за тобой ухаживать?

— Он мне не нравится. Я совершенно не предполагала, что он может быть серьезен. Но вот говорят, создал что-то интересное.

— Так вот почему его жена ходит такая сияющая!

— Откуда ты ее знаешь?

— Она преподает музыку в детском саду. А я там оформлял новогоднюю елку.

— Она красивая женщина. Но хочет казаться выше и поэтому всегда ходит на высоких каблуках… Но вот видишь, ее муж оказался серьезен.

— Да, он говорил мне как-то на доках, еще летом, что писать про завод нельзя, что впору взяться за историческую тему.

— А у тебя экскаватор занимает все, рядом — машины, какой-то гараж. Черепа мелки, лицом экскаваторщика ты ничего не сможешь выразить. Я, конечно, не знаю, как ты все это сделаешь в красках. Свет — сильная твоя сторона, у тебя чувство света, а тут огни, ночь, отблески. Но тогда потеряется всякий смысл твоего «героизма»…

— Пожалуйста, не смейся…

— И что это за черепа? Чьи?

Георгий сел на диван и закрыл лицо руками.

— Что с тобой?

— Разгром на обоих путях.

— Нет, ты должен знать, у тебя талант. Но одно, когда ты рисуешь Нату или меня. Другое, когда твоя кисть — оружие. Вспомни, с каким благоговением наши родители относились к художникам прошлого, к передвижникам. А ты еще мало подумал. В горячности винишь экскаватор, который ни в чем не виноват. Но попробуй. Делай все, как задумал. Может быть, ты что-то найдешь.

На другой день он работал до вечера. Нина целый день провела в редакции. Георгий сам ходил с судками в столовую. Вечером были у Сапоговых, ушли рано, Георгий решил опять работать.

По дороге Нина рассказывала, что прислали новое пополнение молодых солдат, какие это славные, чистые ребята, с каким интересом ко всему относятся. Очень гордятся, что попали на службу в этот город.

В воскресенье Георгий встал затемно. Опять ничего не получалось. Чтобы успокоиться и не чувствовать себя бездарностью, он иногда прибегал к испытанному средству — начинал перебирать стоящие грудами у стен свои уже написанные картины. Ярко горел электрический свет. Одно за другим вырывал он большие полотна в тяжелых рамах и ставил на мольберт.

Некоторые картины как бы говорили ему: «Помнишь, как тебе тяжело было, когда ты нас писал. И ты тоже отчаивался и проклинал все на свете! А ведь получилось!»

А вот это плохо! И он отбрасывал пейзаж, потом снова схватывал, ставил на пустой мольберт и начинал исправлять и дописывать.

— Ну посмотри, иди сюда… Что ты теперь скажешь, — сказал он, когда Нина в халатике вошла после ванны.

Она увидела, что на другом мольберте стоит старый пейзаж.

Подошла к мужу. Небрежно, без интереса посмотрела.

Ее глаза полны живости, игры…

Свет погасили. В окнах уже горело солнце, и весь потолок был залит ослепительным светом. Лето было на картинах, обступивших диван, деревья в цвету, цветы, огромные воды и веселые птицы, и все в огне красок…

— Ну скажи, скажи мне, я теперь пойму все, — говорит он, легкий, стройный, со свежим, сильным и гордым лицом, — я слушаю тебя со вниманием.

Она тоже легка, свежа, но в ее глазах исчезло выражение наивности и уступчивости. Она довольна и счастлива за него, он награжден и одарен. И не хотелось бы сейчас огорчать его. Ведь потом он сам все поймет.

— Ну пожалуйста, говори!

Она заговорила сначала нехотя. Но теперь ее рассуждения сердили Георгия. Он не хотел обижать ее, возражать, голова его опускалась, а плечи сутулились. У двери раздался звонок.

— Ты забыл, что сегодня воскресенье и я поеду на базар. — Она весело взглянула на мужа, на мгновение превращаясь в чужую, недоступную.

— Вы одни? — удивилась она, встречая Владимира Федоровича. — А-а…

— А Евгения Васильевна поручила вас мне, — ответил Сапогов. — Так вот ваша новая квартира? А-а, здравствуйте, Георгий Николаевич. Едемте, кони поданы, и я в кучерах.

— Что вы! У меня такая путаница в голове, — ответил Раменов. Он небритый, на вид постаревший, сутулый и несчастный. Сапогов насмешливо улыбнулся. Прошелся по квартире, заглянул в студию. Проверил, греет ли отопление, с интересом посмотрел картины. Вернулся в комнаты, осмотрел штукатурку, рамы. Почувствовался настоящий хозяин, человек дела.

С помощью обоих мужчин Нина надела беличью шубку.

— Ну работай! — Дверь захлопнулась.

После споров с Ниной часто оказывалось, что она права. Как? Почему? Он не понимал! То, о чем она говорила, делалось очевидным, но не сразу. У Нины есть вкус. Но его чуть ли не в отчаяние приводило, что сам он ничего не может понять вовремя и напрасно упорствует. Может быть, так будет и на этот раз? Литературный сюжет заводит его в тупик, а пластическое решение пошлое…

Вот где собака зарыта.

Георгий долго работал и не услыхал, как снова открылась дверь. В студию быстро вошла Нина. Ее лицо в красных пятнах.

— Что с тобой?

Ее глаза красны. Она как-то зло вздрагивает всем телом. Кинулась на диван.

— Что такое? Ну?

— Почему ты не поехал! На обратном пути он стал объясняться мне в любви!

— Он?

— Да! Может быть, ты веришь, что он меня любит?

— Нет… Что ты…

— Тогда что же это, по-твоему?

Георгий беспомощно моргал, стоя у дивана с кистью в руке.

— Какой-то ужас! Удары со всех сторон!

— На тебя сыплются удары! Смешно! Это еще не удары! Лучше бы ты видел, что делается вокруг!

Георгий бросил кисти, убрал картину. Он вымыл руки и заходил по студии.

— Знаешь, не обращай внимания! — твердо сказал он.

Он был уверен, что Нина любит его. Сапогов сам себя накажет.

Георгий встал как вкопанный. Пришло в голову, что, желая создать картину, он упорствует и пренебрегает интересами Нины. Не становится на ее защиту.

— Почему ты не поехал со мной? — сказала Нина, подымаясь.

— На этот раз ты была спокойна…

— Что он думает? Что он за человек? Ведь я дружу с его женой… Ты понимаешь это? — Она, прищуриваясь, стала всматриваться в мужа.

В этот день они не брали обед домой, а ушли в столовую. Тут новые люди, толпа, разговоры. В буфете продаются сласти. Неприятности, казалось, позабыты, о них не вспоминали.

Когда шли домой, Нина сказала:

— Ты знаешь, в чем твоя беда? Мне кажется, что ты пишешь как-то однообразно. Ты слишком спокоен. Ты повторяешь любимые сочетания цветов. Ты воспринимаешь все романтически, твоя кисть радостная, живая. Но она спокойна. Хотя Гагарова говорит, что свет ты чувствуешь. Нельзя сказать, что ты беззаботный… Ты не знаешь, в каком напряжении живут и работают наши военные? У них и работа, и занятия. А люди на заводе? Все они постоянно готовы к опасностям. Ты тоже сильный. Ты граждански мужественный. Ты храбр не по приказу. И это тебя выделяет! И ты шутишь все… Ты радуешься, люди любят тебя за это, особенно в наше время, когда так трудно. У нас ценят веселых людей и от искусства ждут жизнерадостности. И это понятно. Папа мне говорил, что какой-то греческий царь запрещал во время войны печальную музыку. Но ты, конечно, видишь и другую сторону жизни и хочешь стать настоящим художником. А способен ли ты сам переносить жестокие удары судьбы? Пока тебе все удается, ты легко справляешься со всем…

Они умолкли.

«Нина обижена, — подумал Георгий, — она требует от меня борьбы и мужества. Солдату для войны нужно усовершенствованное оружие. Мое оружие — краски. Я вооружен? Нет товарищей по профессии, сравниться не с кем!»

После работы он крепко уснул. Она села у его изголовья. Может быть, она напрасно обидела его? Но почему, почему он так доверчив и беззаботен? Он должен пройти через какие-то страшные испытания? Ему что-то готовит судьба? Сегодня он так задумался, опечалился… Не возразил ни единым словом… Жаль, жаль было эту растрепанную голову, как будто он был ее ребенком.

ГЛАВА XII

Иван Карабутов, черноглазый, плечистый парень, покуривая из кулака, подошел к крыльцу, бросил папироску на снег, почистил метелкой подшитые кожей валенки и быстро, мелкими шажками вошел в общежитие.

Дверь в красный уголок открыта, там у стола с кумачовой скатертью сбилась толпа молодежи.

— Иван, иди сюда! — окликнули его.

Карабутов насторожился. Стало тихо. Из двери, как слабым, но едким дымом, потянуло чем-то недобрым.

Иван, ссутулившись, вошел в красный уголок. Парни расступились.

У стола над развернутой газетой сидел комендант общежития.

— Какую деваху ты упустил! — похлопал он рукой по газете.

— Почитай, что пишут, — сказал высокий рыжий парень. Его лицо в веснушках, как в меду.

Выпячивая грудь и оправляя широкий командирский ремень, комендант самодовольно взглянул на Карабутова.

— Какая красавица! Хотя бы привел посмотреть.

В газете — портрет Наты.

— Целая статья, как она работает. Написано о родителях, что смолоду рыбачили на реке, были в кабале у купца, потом как отец партизанил.

Иван словно получил удар в лоб хорошей свинчаткой.

— Подумаешь! — сказал он, обращаясь к рыжему. — Больно она мне нужна. Эй, ты, рыжий-красный, человек опасный! Есть у тебя курево?

Иван прошел в комнату, снял валенки, разделся и повалился на койку. Над ним тарахтел висячий репродуктор.

Ему хотелось прочесть статью, но стыдно возвращаться. Надо как-то раздобыть газету. Он вспомнил, что сосед его выписывает местную.

Образцовое молодежное общежитие помещалось в старом бараке. Ребята гордятся, что на окнах белоснежные занавески, кровати застланы одинаковыми покрывалами, тумбочки накрыты строчеными салфетками, которые делала уборщица тетя Даша.

Каждое утро сюда приходит почтальон, а вечером — комсомолец-книгоноша. Летом на крыльце, а зимой в красном уголке, а иногда прямо в спальне играет гармонь или гитара. Тут есть столы, за которыми пишутся письма, читаются книги. Не обходится без выпивок, ссор и без курения на кроватях. А есть ребята, которые не спят очень долго, почти целую ночь сидят за столом и пишут, и решают задачки, готовятся поступать в институт или техникум.

В красном уголке почти каждый вечер лекции — о гигиене, о вреде алкоголя, о сохранении военной тайны. В воскресенье воспитатели организовывают лыжные походы в горы. По субботам — культпоходы в театр, в кино. Иногда кино показывают прямо в красном уголке. Не жизнь, а малина!

Карабутов только удивлялся своим товарищам. Неужели так выматываются, что многих даже не тянет к девчатам?

В свое время он развязался с Наткой — казалось, нечего с ней возиться больше, порядком поднадоела. Иван в общежитии тогда подсмеивался над ней, показывая свою победу и превосходство. Ему все прощалось. Ребята не перебивали и не останавливали, хотя он чувствовал, что иногда молчание их неодобрительное.

За последнее время Ната сильно переменилась, похорошела, стала активней. Обычно девчата, с которыми он бывал, встречая его, притихают и всегда приветливы. А эта ведет себя так, словно и не знала его. Подумаешь! Вот задрыга! Его заело.

Ивану обидно. Он — отличный электросварщик. Работает быстро и не устает. Швы у него при сварке ровные. После его работы стальные листы как бы срастаются навсегда. Иногда снимешь маску, отбросишь рукавицы, разогнешься и ходишь как оглушенный. А вечером — горит в глазах огонек, как огненная трещина. Это все пустяки! Упрекают Ивана, что он не учится. Так он еще будет учиться.

Иван надеялся встречаться с Натой опять, тихо, чтобы и товарищи не увидали и она была довольна. Вот уже несколько месяцев, как пытается он помириться. Вчера впервые ответила ему, поздоровалась, но спокойно, чуждо.

— В столовой надо обязательно с этой героиней познакомиться, — говорил Антон Кравчук, заходя в спальню с товарищами.

Все как взбесились… Даже комендант умаслился, выпятил грудь…

— Эй, Иван, горит! — сказал Кравчук. Он только что с работы.

Окурок прожег салфетку на тумбочке.

— В бога мать! — Иван вскочил с койки. Схватил валенок, раздавил окурок на полу, выбросил в форточку.

— Дай газету… — быстро сказал он.

«Ах, вон что! Оказывается, ее художник рисовал!» Досада стала жечь сильней.

Утром Иван ждал у проходной. Накануне была оттепель, снег подтаял, и сегодня опять сухо. Дороги и обмерзшие тротуары, похожие на дощатые мостики со слоем льда, стали скользкими. Чуть светает, белая полоса над сопками. Из полутьмы течет сплошной молчаливый людской поток. Слышно, как сотни ног быстро, мелко шаркают, торопятся к проходной.