Колыбельная Аушвица. Мы перестаем существовать, когда не остается никого, кто нас любит

Я записала все предложения, чтобы потом обсудить подробности с Менгеле. Без его одобрения мы не можем принимать никаких решений.

– Как ты думаешь, трудно будет убедить матерей оставить своих детей с нами? – спросила я Зельму о том, что продолжало беспокоить меня.

– Некоторые матери-цыганки, в том числе и я, очень ревниво относятся к своим детям. Но, наверное, все мы понимаем, что здесь наши дети получат то, что никогда не смогут получить в бараке.

– Ты права. Значит, наша задача на сегодня – рассказать о детском центре матерям в лагере.

– А ты не слишком торопишься с открытием? Почему именно завтра? – спросила Людвика, удивляясь моей поспешности.

– Потому что завтра в лагерь приедут важные гости из Берлина, – вздохнула я. – И доктор Менгеле хочет, чтобы детский центр уже работал вовсю.

Людвика покачала головой. Нацисты далеко не в первый раз организовывали экскурсии в Аушвиц для высших чиновников. А мы ощущали себя животными в зоопарке, выставляемыми напоказ для удовольствия и насмешек наших палачей. Я постаралась сменить тему и приободрить свою команду:

– Итак, у нас есть школьные принадлежности, одежда, мебель, две меловые доски, мел; печки работают, хотя сейчас они нам не нужны. Есть кинопроектор и пять мультфильмов. Проведено электричество, и, что самое главное, у нас есть еда! Молоко, хлеб, немного овощей, немного колбасы, сухое молоко, мясные и рыбные консервы, детское питание. Есть основные лекарства от лихорадки или обычных инфекций, – я не могла сдержать улыбку.

Женщины захлопали в ладоши, поддаваясь всеобщей радости. Такие бурные проявления удовольствия были тут настолько редки, что мы с опаской огляделись, не слышал ли нас кто. Но нас слышали только мои дети, игравшие в комнатке, которую мы обустроили для своего проживания.

У выглянувшей из двери Адалии над губами красовались молочные усы. Впервые за все время в лагере она выглядела бодрой и полностью проснувшейся. Плохое питание ослабляло организм детей, но сейчас, когда у них появилась настоящая еда, они быстро восстанавливались. Близнецы играли с новыми игрушками, а двое старших держали в руках тетради с карандашами.

– Идите играйте, все хорошо, – сказала я.

Дети заулыбались и вернулись в нашу новую комнату.

Некоторое время мы еще поработали, а затем отправились поговорить с матерями лагеря. Нужно было убедить их в том, чтобы на следующее утро привести детей к нам.

Я шла с Зельной, и она заговорила об Анне:

– Анна сейчас обрадовалась бы, узнав, как у нас идут дела.

– Да, но сейчас она в лучшем месте. Похоже, смерть – единственный способ покинуть Аушвиц.

– Я знаю пару цыган, которым удалось бежать. Но они строили лагерь и могли знать слабые места в ограждении. Да и охрана сейчас стала намного строже.

Мы прошли почти до конца лагеря, в сторону уборных, где ожидали найти женщин, которые в «свободный час» будут мыть своих детей. Проходя мимо последнего барака, я увидела, как из железнодорожного состава выгружается очередная партия заключенных. Огромная толпа людей, отчаянно прижимающих к себе свои пожитки, ждала, пока их распределят по группам.

Я уже почти забыла, как несколько недель назад сама приехала в одном из этих ужасных товарных вагонов. Я снова подумала об Иоганне, о том, что я до сих пор ничего не знаю о нем. Завтра нужно найти время и расспросить Элизабет Гуттенбергер.

– О чем задумалась? Ты вдруг замолчала, – сказала Зельма.

– Да так, вспомнила нашу кошмарную поездку из Берлина, – ответила я.

– А нас привезли из гетто в Лодзе. Всех цыган оттуда почему-то решили отправить сюда. В той дыре я жила с 1941 года, и там родилась моя дочь. Сын родился раньше. Было очень трудно добывать еду, евреи относились к нам настороженно или даже враждебно, так что работу найти было очень трудно. Наконец, моему мужу удалось найти работу на шинном заводе, и стало чуть полегче.

Делясь болезненными воспоминаниями, Зельма прикрыла глаза и понизила голос.

– И что случилось с твоим мужем? – невольно вырвалось у меня.

Она просто опустила голову и ничего не сказала.

Мы смотрели на несчастных, прибывших в конечный пункт назначения. Большинство из них были неплохо одеты – наверняка какие-нибудь зажиточные обитатели благополучного городка в Богемии или Польше. Но долго они такими не останутся. Через пару дней они с трудом узнают себя в зеркале. Но в тот момент многие еще держались высокомерно и требовательно, как будто туристы, остановившиеся в санатории Биркенау или каком-нибудь горнолыжном курорте в Альпах.

Охрана вела себя на удивление сдержанно – наверняка пытаясь успокоить пассажиров без применения силы. Мое внимание привлекла светловолосая девочка. На ней было красивое зеленое пальто, а в руке она держала маленький чемоданчик. Бедняжка плакала и ходила взад и вперед, видимо, пытаясь найти своих родных. К ней подошел офицер, державший за руку другую маленькую девочку. Обе походили друг на друга как две капли воды. Офицер опустился на колени и начал гладить девочек по голове. Его лицо было скрыто от нас, но когда поднялся, то оказалось, что это Менгеле.

Передав близняшек одному из своих помощников, он встал перед заключенными и принялся расхаживать, энергично жестикулируя. Выражения его лица издалека разобрать было нельзя, но вся поза казалась спокойной и расслабленной, как будто он выполнял обычную повседневную работу. Я вспомнила, как такой же офицер разлучил нас с мужем. Во мне вскипели гнев и ярость, и меня замутило.

Зельна заметила, как я побледнела, и с тревогой спросила:

– Вы в порядке, фрау Ханнеманн?

– Да, только голова немного кружится, – задыхаясь, пролепетала я.

Тут же меня охватил приступ рвоты, и я не смогла сдержаться. Меня рвало так долго, что казалось, что изо рта у меня вот-вот вылетит желудок. Каким-то образом мой дух понял, что я служу самому дьяволу, хотя я и пыталась отрицать это разумом.

Мы вернулись в детский барак. Моим детям не терпелось поесть и лечь спать пораньше, чтобы поскорее наступило завтра, когда они увидят торжественное открытие детского сада. Я попыталась разделить их чувства, но поняла, что весь мой восторг пропал. Я представила себе нацистских высокопоставленных чиновников, которые будут нас разглядывать, и мне снова стало дурно.

Зельма попрощалась и пообещала вернуться завтра с тремя другими помощницами. Я ей доверяла. Она была расторопная и очень ответственная. Кроме того, у нас были общие темы для разговоров. Мы обе потеряли мужей, хотя я все еще цеплялась за надежду увидеть своего.

В нашей комнате стояли две кровати. В одной я уложила Блаза с Отисом и близнецами, а в другой, поменьше, устроилась сама с Адалией. По сравнению с сырыми, жалкими нарами бараков наше нынешнее жилье казалось роскошным отелем. Рабочие хорошо утеплили стены и крышу. Здесь было чисто, сухо и тепло.

Перед сном я почитала малышам одну из новых сказок. Давно мы не видели книг. Они завороженно следили за тем, как я медленно переворачиваю страницы с красивыми картинками. К тому времени, как я закончила, Адалия уже спала. Я подоткнула одеяло, а затем отнесла близнецов на другую кровать.

– Спокойной ночи, ангелочки, – впервые сказала я за все время нашего пребывания в лагере.

– Мама, можешь спеть нам песню? – спросила Эмили, пристально глядя на меня прекрасными ясными глазами.

– Конечно. Но только сегодня.

В тишине барака мой голос звучал странно. Мне с трудом удалось настроиться на нужный лад, но вскоре песня вызвала воспоминания о моем собственном детстве и о более счастливых временах, проведенных с моими детьми. Они были как прочные звенья цепи, на которой держалась вся моя жизнь.

Когда с моих губ сорвались последние строчки колыбельной, я задрожала. В каком-то смысле я ощущала себя так же, как и тогда, на верхней площадке лестницы возле нашей квартиры, когда отчаянно надеялась, что несчастье в очередной раз обойдет меня стороной. Но не обошлось: меня заставили стать винтиком гигантской машины ужаса, этой раскинувшейся зловещей паутиной системы немецких концентрационных лагерей.

Последние слова колыбельной едва были слышны, прозвучав тихо и печально. Но на то это и колыбельные, чтобы успокаивать малышей. Близнецы к этому времени уже уснули. У Блаза и Отиса тоже уже слипались глаза. Я поцеловала их и вышла в главное помещение. Там я несколько минут просто смотрела на окружавшие меня вещи – картинки на стенах, парты, меловую доску. Мне казалось, что это какой-то сон. Детский сад и школа в Аушвице – само по себе уже звучит абсурдно, но это было реальностью. Я села за одну из маленьких парт, достала тетрадь с разлинованными листами, взяла ручку и начала писать:

Дорогой Иоганн!

Я понимаю, что с моей стороны нелепо рассказывать тебе о своей жизни здесь, в лагере. Конечно, тебе, где бы ты ни находился, так же плохо или даже хуже, чем здесь, но ведь мы никогда ничего не скрывали друг от друга, не так ли? Когда ты потерял работу, а я была беременна Адалией, мы часами гуляли по улицам Берлина, пока дети были в школе. В парки таких изгоев, как мы, уже не пускали, но в городе оставалось достаточно красивых бульваров, чтобы можно было немного помечтать. Помнишь, как мы мечтали о поездке в Америку и о том, какой будет жизнь, когда Германия проснется и избавится от Гитлера?

То же самое я переживаю и сейчас и доверяю свои чувства тетради. Но мне кажется, что это поможет мне представить, что мы говорим с тобой по душам. Тебя нет рядом, но я чувствую твою любовь и тепло твоей руки.

Именно в эту минуту я решила, что буду вести дневник. Это был мой ответ тем, кто унижал нас, пытался подавить нашу волю.

Палачи хотели украсть у нас все, включая воспоминания, но мои сделанные наспех записи возводили вокруг моих воспоминаний надежную ограду, чтобы никто не смел их похитить. Возможно, это был мой способ избавиться от чувства опасности, постоянно витавшей над нашими головами. Рано или поздно всем нам предстоит умереть, но в концентрационном лагере казалось, что ты не умираешь по-настоящему, а просто перестаешь существовать. Здесь гибли целыми семьями, и мало кто выходил живым за пределы огороженного колючей проволокой пространства. Погибших никто не вспоминал, а их собственные воспоминания рассеивались, как туман под палящим солнцем. Но я верила, что мы бессмертны. Мои родители говорили, что наши имена навсегда останутся в памяти Бога. Нацисты же хотели стереть нас с лица земли и навсегда превратить в безвестных и нерожденных.

Глава 10

Июнь 1943 года

Аушвиц

Я проснулась раньше обычного, чтобы подготовиться к первому дню занятий. Через несколько часов должен был приехать доктор Менгеле с нацистскими шишками, и я хотела, чтобы у них остались хорошие впечатления о яслях и школе.

Пока мои дети спали, я раскладывала на партах школьные принадлежности и устанавливала кинопроектор, а потом пошла проверить, как идут дела в другом бараке. Открыв двери, я увидела Майю и Касандру – они тоже заканчивали подготовку к первому дню работы детского центра. Я беспокоилась о том, получится ли у Зельмы найти еще трех помощниц и смогут ли они убедить цыганок доверить нам своих детей на полдня.

Вернувшись к первому бараку, я увидела группу детей, идущих по дороге. Это были прибывшие несколько дней назад сироты из детского дома при монастыре. Они были такие худые и такие грязные! Их привел молодой человек, которому поручили заботиться о них, но очевидно, что он не очень хорошо справлялся со своей работой.

– В таком виде их нельзя пускать в ясли и школу. Сначала их нужно отвести в баню и постричь, – сказала я ему, нахмурившись.

Майя с Касандрой вызвались мне помочь.

– Ты моешь меня, как моя мама, – пролепетала одна девчушка, пока я растирала ее мочалкой.

Сердце у меня сжалось. Я и вправду годилась им всем в матери.

Закончив мыть детей, мы переодели их в чистую одежду и повели обратно в барак. Тем временем прибыла еще одна группа – в основном близнецы и нецыгане. Их недавно начал отбирать сам доктор Менгеле из вновь прибывших, и их держали в бараке, где располагалась его лаборатория. Мы все задавались вопросом, что он там делает и почему такое внимание уделяет детям, но никто не решался спросить об этом вслух. А его нездоровый интерес к близнецам заставлял меня лично всерьез беспокоиться. Мне не хотелось, чтобы он приближался к моим детям, и я запретила им лишний раз показываться на глаза доктору Менгеле.

К восьми утра у наших бараков собралось более пятидесяти малышей в возрасте от трех до семи лет. Но это были еще не все дети лагеря. Когда бедняжки входили в ясли и в школьный барак и видели яркие стены, парты, карандаши и тетради, они либо застывали в безмолвном изумлении, либо разражались восторженными возгласами. Некоторые из них никогда не были ни в детском саду, ни в школе.

Пока две медсестры из Польши помогали детям постарше освоиться, я ухаживала за малышами в яслях. Рассадив их за столами, мы подали завтрак. Вместе с ними сидели и трое моих младших. Отис ушел в другой барак, но Блаз решил помочь мне с ясельниками. По возрасту – одиннадцать лет – он уже не годился для младшей школы и, скорее, мог сойти за моего помощника.

Несмотря на голод, все дети терпеливо ждали, пока им принесут чашки с молоком. Затем мы раздали печенье – черствое, но показавшееся юным узникам свежеиспеченным пирогом.

Когда малыши заканчивали завтракать, пришла Зельма с тремя помощницами. И вместе с ними – почти все оставшиеся в лагере дети. Мы завели досье на каждого воспитанника нашего центра. Это были цыганские и еврейские дети, и они говорили на семи языках. Конечно, было нелегко общаться сразу со всеми, поэтому мы решили обучать их на немецком и польском как самых распространенных.

Потом мы все вместе смотрели мультфильм про Микки-Мауса. Большинство наших малышей никогда не видели никаких мультфильмов. Их буквально загипнотизировал мышонок, весело бегавший и скакавший вместе со своим другом-псом Плутоном. Мы – взрослые – воспользовались киносеансом как передышкой и вышли отдохнуть наружу, оставив присматривать за детьми Блаза.

Медсестры из Польши поделились сигаретами, а матери-цыганки достали немного хлеба с сыром.

– Ну как вы, довольны? – спросила Зельма. – Кажется, все прошло так, как мы и планировали.

– Да, довольна. Хотя мы могли бы обойтись и без визита нацистского начальства, – ответила я, немного волнуясь и понимая, что любой, даже мимолетный, комментарий и любая прихоть со стороны высшего начальства обладают большим весом для лагерной комендатуры. Мы не могли позволить себе ни малейшей оплошности.

– Все будет хорошо, – приободрила меня Зельма. – Мы постарались на славу, и дети выглядят сейчас совсем иначе – более счастливыми и здоровыми.

– Мне бы твой оптимизм, – вздохнула я. – Они провели здесь всего лишь один неполный день.

Но я оценила поддержку Зельмы. Оптимизм в Аушвице был редкостью.

В ту же минуту послышался рев моторов, и по дороге, ведущей через цыганский лагерь, в нашем направлении двигалось несколько автомобилей. Метрах в двадцати от детского сада процессия остановилась. Спустившись по ступенькам, я приказала всем помощницам выстроиться в шеренгу, как будто мы были отрядом солдат, подготовившихся к инспекции.

Когда же я наконец услышала голос и подняла голову, то передо мной стоял Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС. Я узнала его по кинохронике, которую крутили перед фильмами в кинотеатрах. У него был вид обычного государственного служащего, но все знали, что этот человек с бледным лицом и маленькими глазками за круглыми очками – один из самых влиятельных руководителей Третьего рейха.

Улыбнувшись, он любезно обратился ко мне:

– Так это вы директриса школы? Герр доктор Менгеле очень хорошо о вас отзывался. Немка – как раз то, что и нужно в таком месте.

Я не могла придумать, что ответить, и слегка дрожала, глядя на него, как маленькая девочка перед строгим учителем. Наконец я пробормотала:

– Благодарю вас, рейхсфюрер СС.

– Это ясли? – спросил он, а затем, повернувшись к сопровождающим, добавил: – Ну и как теперь эти коммунистические и еврейские отбросы посмеют называть нас бесчеловечными чудовищами?

Все рассмеялись.

В знак приветствия рейхсфюрер СС всего лишь кивнул остальным моим помощницам. По-видимому, на большее представители низших рас рассчитывать не могут. Доктор Менгеле представил меня коменданту лагеря Рудольфу Хессу.

– Превосходная работа, фрау Ханнеманн. Доктор Менгеле отметил ваше мастерство и преданность делу. Немцы всегда ценят возможность показать, на что они способны, – сказал он.

Менгеле продолжал улыбаться, а затем, положив руку мне на плечо, велел показать объекты посетителям. Я вошла в барак и попросила детей встать.

Малыши смотрели на мужчин в эсэсовской форме с испугом. Даже самые маленькие обитатели концлагеря знали, что лучше держаться подальше от тех, кто носит такую форму со свастикой. Не боялись они лишь Менгеле, присевшего перед первым столом и принявшегося раздавать конфеты.

– Пожалуй, даже некоторые немецкие школы могли бы позавидовать этому заведению, – сказал Гиммлер, упираясь руками в бока.

– Мы хотим, чтобы цыганские дети и близнецы герра доктора жили в самых лучших условиях, – подхватил Хесс.

– Благодарю вас, комендант, – слегка поклонился Менгеле.

Гиммлер повернулся ко мне.

– Сколько всего детей в детском саду?

– Девяносто восемь. Пятьдесят пять находятся здесь, в яслях, а остальные сорок три – в школе, – ответила я.

– На каком языке ведется обучение?

Я точно не знала, как ответить.

– Мы планируем обучать их на немецком и польском.

Я боялась, что он рассердится тому, что мы преподаем и на польском, но он только потер подбородок и сказал:

– Отлично.

Потом Гиммлер присел перед ближайшим ребенком – цыганским мальчиком по имени Андрей, который без страха смотрел прямо в глаза незнакомому военному. Тот снял фуражку, пробежал руками по волосам и спросил:

– Тебе нравится школа?

– Да, герр офицер, – очень серьезно ответил мальчик.

Ему едва исполнилось четыре, но он казался более сообразительным, чем остальные дети в его возрасте.

– Тебя хорошо покормили за завтраком? – спросил Гиммлер.

– Да, нам давали молоко и печенье, – ответил Андрей.

– Как и мне в детстве, – улыбнулся рейхсфюрер.