Райский уголок

– Надену и устрою сюрприз для моей мамы.

– Отличная мысль, – сказала она. – А я непременно попробую твой шампунь.

– Пивной шампунь «Линко», – сказала я, чтобы убедиться, что она правильно запомнила название.

– Спасибо, Лиззи, ты будешь отличной помощницей. Я так рада, что ты теперь работаешь здесь.

Не зная, как правильно ответить, я произнесла:

– А я так рада, что вы работаете здесь.

Напрасно, наверное, я так сказала, потому что она сразу осеклась, а я спросила себя, зачем вообще это ляпнула.

На обратном пути, направляясь к черному ходу, я еще разок заглянула в морг. На этот раз на скамье что-то лежало. Я сунулась рассмотреть и ахнула, поняв, что это тело, накрытое простыней. Посиневшая ступня торчала наружу. С большого пальца свисала бумажная бирка: Крессвелл.

В любой другой ситуации я кинулась бы со всех ног домой, вниз по склону это легко, но сейчас бежать мне показалось неприличным – я же была в форменном платье, поэтому я двинулась быстрым шагом, ну, может, лишь чуточку вприпрыжку, когда машин поблизости не видно было. Странный выдался день. Скучный, волнительный и иногда даже жутковатый. Я не позволяла себе думать о бирке «Крессвелл». Говорила себе, что пациенты оказались вовсе не такими чокнутыми или болезненными, как я представляла, – особенно мистер Симмонс, человек из современного мира. Жене Хозяина я, похоже, понравилась, и карман платья слегка оттягивало заработанное за день. Чувство удовлетворения несколько омрачала тревога от мыслей, что я совершила необратимый шаг и никогда больше не буду прежней – даже если захочу. Никогда не буду безмятежно хрустеть чипсами на улице или сдавать пустые жестянки от газировки. Я видела большой палец покойника.

3

Дела домашние

Про пивной шампунь «Линко» все правда, от него волосам и впрямь приятно, и, разумеется, я собиралась потратить свою небольшую кубышку на первоочередные приятные мелочи и прочие предметы, упомянутые прежде. Но сейчас, понимая, что запросто могу зайти в аптечный отдел «Бутс» и купить что пожелаю и сдачи хватит еще и на кусок фирменного лимонного мыла на веревочке, приятные мелочи казались вовсе не такими уж необходимыми. А затем осознание данного факта каким-то образом поставило меня лицом к лицу с той истиной, что вообще дела идут не ошизительно прекрасно, в смысле школы. Я немножко в дерьме, и никакой приличный кофе или шампунь тут не помогут. Я пропустила несколько дней – по личным причинам – и внезапно безнадежно отстала по ряду предметов. Быть отстающей оказалось исключительно неприятным, особенно если вы к этому не привыкли. Стремление понравиться, которое подстегивало меня всю начальную школу, похоже, улетучивалось с каждым утром – курила ли я в постели свою первую сигарету или тряслась в автобусе.

Учителя были слишком заняты повседневными заботами, чтобы заметить, что мне нужна конкретная помощь. Моего исключительно милого наставника мистера Мейна раздражало откровенное отсутствие у меня амбиций. Он изо всех сил старался вдохновить меня, но был чрезвычайно загружен работой с более проблемными подопечными – которым предстояло освоить алфавит, – и я воображала, что мистер Мейн смотрит на меня и думает: «С Лиззи Вогел в конечном счете все будет в порядке», что, конечно, огромный комплимент (если он действительно думал именно так).

Мама и мистер Холт тоже были заняты – водили фургоны и собирали корзины грязного белья, пытаясь свести концы с концами после появления младенца и запустить новый бизнес по очистке деревянных поверхностей, – чтобы заметить, что я с трудом держусь на плаву. Сестра уже одной ногой была на пути в университет. Настольная лампа и полосатый коврик из «Хабитат» ждали ее отъезда в холле и стали ежедневным напоминанием, что совсем скоро ее здесь не будет. А пока она работала в «Вулворте» по гибкому графику и тусовалась с девушкой с Маврикия по имени Варша. И понятия не имела, чем я занимаюсь. Или не занимаюсь.

Когда сестра запретила курить в нашей общей спальне, это разрушило наши отношения. Она выступила с надуманным обвинением, будто я отравляю воздух и тем самым не только себя обрекаю на смертельные заболевания, останавливающие мой рост и пагубно влияющие на кожу и мозг, но и ее подвергаю всем этим рискам – когда она спит. Она якобы вынуждена была перенести свою постель в гостиную и забрать все музыкальные записи, за исключением одной – «Убийство Джорджи (части I и II)» Рода Стюарта, которую сестра все равно не могла слушать, потому что (а) песня грустная (Джорджи убила шпана из Нью-Джерси) и (b) она не могла вынести возникающего при этом образа весело скачущего Рода в белом костюме. А я любила Рода и его белый костюм и была рада, когда она отдала мне запись, но потом слушала так часто, что тоже разлюбила.

Итак, я созрела для того, чтобы оказаться в новом месте, начать все заново и стать востребованной и нужной. Поскольку я не собиралась быть ненаглядной деткой, с которой носятся родители, или любимицей какого-нибудь чрезмерно внимательного учителя, который разглядел во мне нечто уникальное и стремился затолкать меня в Оксбридж, я приняла решение ограничиться в школе минимумом необходимого: посещать занятия настолько регулярно, чтобы меня не выгнали и чтобы маму не арестовала миссис Харгрейвс, школьный инспектор. Я буду заскакивать на математику и естественные науки, ну и когда нужно будет отметиться, а в остальное время стану помогать пожилым дамам застегивать корсеты и вдевать нитку в иголку и заработаю достаточно, чтобы купить годовой запас сигарет «Джон Плейер» в синей упаковке с зажигалкой, пузырек «Пако Рабанн» и семь штук новых трусов пастельных оттенков, на которых подписаны дни недели, – буду как героини Эдны О’Брайен[6]. Вот о чем я думала.

И думала всю дорогу до дома, пока степенно шла или же временами пускалась вприпрыжку в форменном платье медсестры. Вот почему я хотела получить работу. Причины не такие впечатляющие, как у Миранды, но все же более сложные, чем желание купить модный шампунь.

Приближаясь к дому, я поправила шапочку, подтянула гольфы и вошла через заднюю дверь. Мама играла на пианино сонату Клементи, а Дэнни сидел в ползунках и жевал корку хлеба. Я кашлянула, чтобы мама обернулась. Она повернула голову, увидела меня в форме и разразилась слезами.

Нет, не от огорчения (и не от злости, и не от счастья). Она была просто растрогана и не велела мне переодеваться, пока не отыщет свой фотоаппарат, который так и не смогла найти. Но мне пришлось остаться в форме до возвращения мистера Холта, а когда он пришел домой, то улыбнулся и сказал что-то насчет Флоренс Найтингейл и выразил надежду, что я не собираюсь опять начать прогуливать школу.

Так странно было вновь оказаться в школе в понедельник. С тобой опять обращаются как с ребенком, после того как в «Райском уголке» к тебе относились как к взрослой; после того как ты видела голую старую женщину с пролежнями, которая в любой момент могла умереть; после того как пилочкой для ногтей поправляла зубной протез другой даме, чтобы он не поранил ей рот.

В туалете я наткнулась на Миранду с парой ее подружек, которые подводили глаза карандашом – готовились к дневной понедельничной дискотеке. Миранда упомянула «Райский уголок», и я не задумываясь сказала, что это большая удача – находиться в обществе пожилых людей, они многому могут научить молодых девушек вроде нас.

Миранда нахмурилась, глядя на меня в зеркало (она определенно не в этом ключе общалась с подругами), и была, очевидно, раздражена таким поворотом.

– Ты ведь шутишь, да?

Ей совсем не понравилось общество пожилых людей. Она сказала, что при виде этих унылых стариков, ковыляющих мимо, звякающих своими ходунками, ей хочется взвизгнуть и оттолкнуть их – нет, не причинить им боль, и не потому что они ей неприятны, но потому что они вызывают в ней чувство, абсолютно противоречащее тому, что она испытывает по отношению к Майку Ю (директору компании в свои девятнадцать лет) и жизни в целом. Эти пациенты оскверняют ее сознание, сказала она, из-за них все ее мечты и надежды кажутся бессмысленными.

– Я хочу сказать, что это чертовски угнетает – в нашем возрасте проводить целый день с людьми, которые в шаге от смерти, и ты это знаешь, и они знают, – сказала она. – И прикидываться, что это совершенно нормально.

Я заверила Миранду, что они вовсе не считают, что находятся в шаге от смерти. Они как раз считают, что находятся в шаге от чашки кофе с молоком и печеньем или от путешествия в уборную. И в сущности, чем они отличаются от нас, здесь, в этом туалете, от меня с сигаретой и от нее, находящейся в шаге от автомата с «кит-кэт» и дневной дискотеки?

Миранда фыркнула и сказала, что никогда не пользуется вендинг-машиной. Потом она взбодрила себя, подробно описав костюм-тройку из «Ричард Шопс», на который она копит, – по описанию то ли для официального приема, то ли для спальни, в бежевую полоску, жилет с воротником-«хомутом» с очень низким вырезом и брюки, с которыми нельзя носить трусы. Это должно свести Майка Ю с ума.

Звучало мило, вот только я не поклонница полосок и предпочитала бы носить трусы всегда.

– Если бы моя мать не была такой старой кошелкой, – сказала Миранда, – а твоя не была таким недоразумением, нам не нужна была бы эта жуткая долбаная работа!

Не думаю, что моя мать виновата в том, что мне нужна работа. Я винила ее в своих школьных прогулах, но не хотела числиться среди тех идиотов, которые отказываются от академической карьеры на том основании, что родители не уделяют им достаточно внимания, – я терпеть не могла таких чуваков, – но и не могла отрицать, что мой недостаток целеустремленности совпал с нарушением мамой договора с нашим свежеобретенным отчимом, мистером Холтом.

Мистер Холт мягко воспитывал нашу мать, приучая к бережливости – после многих лет легкомысленного отношения к деньгам (с ее стороны), – но, несмотря на то что оба договорились «больше никаких детей», мама нарочно забеременела и в 1976 году родила ребенка. Она отрицала, что сделала это преднамеренно, и отрицает по сей день, но, разумеется, так оно и было.

Мне жаль мистера Холта. Он умный и чуткий человек, с большим жизненным опытом. Благодаря собственным мозгам и чтению он знает намного больше, чем иные люди могут выучить даже в самых дорогих школах. И единственное, чего он не сумел понять, так это то, что наша мама всегда хочет еще ребенка, сколько бы договоров она ни заключала. Она просто не может с собой справиться.

Сначала мама не говорила мистеру Холту о беременности, а потом, как раз когда она подумала, что, пожалуй, время пришло, мистер Холт случайно увидел ее обнаженной, сбоку, и пробормотал: «Господи Иисусе…»

Он не хотел ранить ее чувства, но так уж получилось, и она растерянно расплакалась и сказала, что она плохой человек, – рассчитывая на то, что когда вы говорите кому-нибудь, будто вы плохой человек, то в ответ непременно услышите: «Нет, нет, что ты!» и все в таком духе.

Но мистер Холт – человек иного склада. Он согласился (да, она плохой человек), а дальше напомнил и про кучу уже имеющихся детей, и про то, что у мамы очень мало времени и еще меньше денег, и про договор «больше никаких детей», который они заключили с самого начала.

И конечно, мы с сестрой подумали, что мистер Холт – плохой человек, раз не предался бурному ликованию от мысли о будущем собственном крошечном малыше, и мы ополчились на него, за спиной называли бессердечным и бесчувственным. А мама заявила, мол, чего она могла ожидать, связываясь с человеком по имени Гарри? (Так зовут мистера Холта.) И процитировала «Дитя-горе» Уильяма Блейка.

Мать в слезах. Отец взбешен.Страшный мир со всех сторон.Затаюсь, нелеп и наг,Словно дьявол в пеленах.То в руках отцовских хваткихЯ забьюсь в бесовских схватках,То угрюмый взор упруВ мир, что мне не по нутру[7].

Но, если уж абсолютно честно, я и сама не плясала от радости. Все это скорее удивило меня – беременность и то, что я тоже вовсе не предаюсь бурному ликованию. До того момента самыми радостными периодами в моей жизни были как раз те, когда мама была беременна, и всегда казалось, что теперь-то все наладится. И самые печальные, самые ужасные периоды случались, когда внезапно оказывалось, что она больше не беременна.

Я достигла того самонадеянного возраста, когда мне казалось, что мама несколько старовата, чтобы рожать ребенка, поэтому я помалкивала насчет этой новости. Да мама и сама помалкивала.

По сравнению с предыдущими эта беременность была совершенно непраздничной. Мамины беременности от нашего биологического отца в 1960-е – моей сестрой, мной и нашим младшим братом – превращались в грандиозное торжество: заказывались персональная акушерка и одеяла из «Хэрродс», мужа экономки просили перекрасить комнату для малыша в нейтральный кремовый цвет, шили стильные платья для беременных из модных тканей с принтами «Либерти», у Бенсонов брали напрокат люльку, которую смастерили к рождению Тобиаса Х. Бенсона в 1812 году, – с такой тончайшей резьбой, что ее можно было полировать только при помощи дыхания и перышка, а уж никак не полиролем и обычной желтой тряпкой – и наперед продумывались крестины, крестные родители, гравировка на бокалах и подарочной первой кружечке к рождению младенца. И имена.

Беременности в браке с нашим отцом были – как я уже сказала – яркими, радостными и скорбными.

А эта, 1976 года, была наполовину тайной, осуждаемой, отвергнутой, к ней отнеслись пренебрежительно, и из-за нее плакали. Даже мама, которая намеренно ее спровоцировала, была так опечалена, что ложками ела «Хорликс»[8] прямо из банки; а поскольку не выкурила ни единой сигареты и пила только кофе без кофеина с тоннами сахара, то стремительно набрала вес и вынуждена была закидывать ноги на табурет, чтобы вены не болели, а под конец перестала работать, потому что с трудом втискивалась за баранку прачечного фургона.

Мистер Холт был настолько разочарован, зол, удручен и раздосадован, что еле-еле заставлял себя с ней разговаривать.

А затем, однажды на рассвете, в день рождения Джорджа Беста[9], у мамы отошли воды – ровно в тот момент, когда мистер Холт наливал себе чашку чая и слушал по радио пятичасовые новости. Мама спросила, не мог бы он поехать на работу через Королевскую больницу. Он кивнул и ждал, пока мама наденет туфли. Некоторое время наблюдал, как она мучается, а потом наклонился и завязал ей шнурки. Она поблагодарила его, положила руки ему на плечи и улыбнулась впервые за много недель, и он сказал:

– Ну, мы так весь день тут проторчим.

И они вышли.

Мы с сестрой проснулись, начали собираться в школу и тут обнаружили записку: Уехали в клинику за малышом. А ниже мама нарисовала младенца и голову лошади. Она всегда рисовала голову лошади, потому что это было единственное, что она умела рисовать, и так показывала, что счастлива.

Несмотря на лошадиную голову, я расстроилась, что мама уехала одна. Но сестра сказала: «Мы только путались бы под ногами – и ты что, реально хочешь увидеть, как вылезает младенец?» – и оба аргумента оказались убедительными.

В школу мы отправились на автобусе, как обычно, и никому ничего не сказали. А на последнем уроке я почему-то брякнула девочке по имени Джулия Двайр, что у моей мамы скоро будет малыш, и она воскликнула: «Фу! Сколько ей лет?» – и я скинула пару лет, чтобы ситуация выглядела менее скандально. И пожалела обо всем сразу – и что сказала, и о маминой беременности.

Дома мы с сестрой и братом увлеченно смотрели телевизор, даже позабыли обо всем, когда вдруг зазвонил телефон, это мама звонила из автомата.

Она родила мальчика, которого назвали Дэниэл Джон Генри Холт, но нам пришлось пообещать, что не станем сокращать его имя до ДиДжей или Дэнни. Он Дэниэл. И в тот же вечер они с мистером Холтом вернулись домой в фургоне прачечной «Подснежник».

Так началась история Дэнни, который, после того как был лишь смутным наброском, ворвался в наши жизни во всей красе, словно солнечный свет сквозь дорогие шторы. В тот первый вечер мы сидели вокруг него, целовали крошечные ладошки, ощущали волшебную тяжесть маленького тельца в руках, и я поняла, что мир будет существовать вечно. Все было по-прежнему – мистер Холт велел нам аккуратно поставить обувь в обувницу, а мама с досадой цокала языком, – но вместе с тем все изменилось.

Малыша – который был зачат преднамеренно, но потом об этом пожалели и даже почти отвергли его, который был воплощением безответственности, эгоизма и пренебрежения договоренностями, и само существование которого стало причиной огромной тоски – не спускали с рук, им восторгались, его баюкали, ему агукали. И совершенно правильно, потому что он был абсолютным чудом.

Волосы черные и вьющиеся, ласковые карие глазки – то ли мальчик, то ли милый щеночек. Он был похож на Маугли, и Аладдина, и Ричарда Бёртона одновременно, только гораздо милее, и с каждым днем становился все очаровательнее, и все, кто заявлял, что еще один ребенок – это опрометчивое решение (мамины родственники), увидев его в люльке, а потом в коляске, как он стискивает в кулачке ленточку, как сосет большой палец, тут же расплывались в счастливейших улыбках. Единственным, кому малыш сначала не понравился, был спрингер-спаниель Турк, но даже он в итоге его полюбил. Словом, мама выкрутилась, породив самого прекрасного на свете малыша.

Это, однако, не отменяло того факта, что мы сильно нуждались, и с появлением Дэнни ситуация усложнилась, и мистер Холт, который и без того был достаточно аккуратен с деньгами, стал окончательным скупердяем и повесил замок на гараж, где мы хранили консервы, и замок на телефон, лишив нас возможности звонить.

– Мы действительно можем позволить себе этого ребенка? – спросил Джек.

– Хороший вопрос, – ответил мистер Холт. – Нет, не можем, и мы уже дошли до крайности.

– Но он ведь стоит того, – встревоженно сказала мама. – Правда?

Мистер Холт поднял Дэнни на вытянутых руках прямо перед собой.

– Ничего так, – буркнул он и едва не расплакался от счастья, так что вынужден был достать носовой платок.

– На что это похоже, когда рожаешь? – спросила я маму, имея в виду, что при этом чувствуешь.

– Это как срать футбольным мячом, – ответила она.

– Я имею в виду – эмоционально.

– Срать футбольным мячом, – повторила мама.

4

Минута славы

Как-то рано утром вскоре после моего первого дня в «Райском уголке» сестра Хилари позвонила мне домой напомнить, что у меня дежурство в пятницу – смена начинается в восемь утра. Это было неожиданно, и я сказала, что по пятницам я в школе и не могу работать.

– Ты нужна здесь, – сказала она. – У нас немножко чрезвычайная ситуация.

– Но пятница – учебный день, – возразила я.

– Я понимаю, – согласилась Хилари. – Но у нас не хватает персонала.

– Ладно, тогда до пятницы, – сказала я и повесила трубку.

Что за чрезвычайная ситуация? Я представила, как повылетали все кафельные плитки разом и последовавшую за этим серию падений, но в итоге решила, что более вероятно, что неожиданно появились новые пациенты с особыми медицинскими потребностями. Так странно было, что тебе звонят домой, и это не кто-то из подружек, жалующихся на своего злобного папашу или зовущих тебя прошвырнуться в город за чипсами и орешками в кафешку в «Вулворте» и сфотографироваться в фотокабинке. Это был взрослый звонок. Я постояла в холле, осознавая данный факт, а потом помчалась на школьный автобус.

В пятницу мы с Мирандой явились в «Райский уголок» вместе. Ее тоже попросили поработать дополнительную смену, и она была в ужасе. Она пришла в школьной форме и жутко разозлилась, что я не позвонила ей и не сообщила, что сама буду в сестринской форме с поясом и в белой шапочке и с голыми выбритыми ногами. Пришлось рассказать ей, что наш телефон работает в режиме «только входящие звонки», Миранда мрачно вздохнула и пробормотала что-то насчет того, что моя семья скоро окажется в очереди за бесплатным супом. В порядке самозащиты я похвасталась своей близостью к Жене Хозяина, а Миранда сказала, какой омерзительной ей кажется Матрона в квадратных очках. По моим ощущениям, верх одержала я, но по прибытии в «Райский уголок» почувствовала, что положение изменилось.

Маленькая Матрона отчего-то вела себя так, словно она главная, и надела сережки – большие, висячие, совсем не такие, какие ожидаешь увидеть у медицинского работника.

Она поздоровалась с нами, едва мы вошли в кухню, и объявила, что поскольку мы великолепно проявили себя в первый день, то она хотела бы побеседовать с нами в плане перспективы нашего повышения с оплатой 38 пенсов/час.

Я спросила, что подразумевает это повышение. Она объяснила, что оно предполагает «более ответственную роль во время чаепития» плюс иногда дополнительные часы. Одна за другой мы прошли в кабинет Хозяина, я первая. Кабинет – закуток без двери с прелестным видом на старый сад. Матрона, оставаясь все такой же маленькой, отчего-то казалась ростом выше, чем я запомнила, и какой-то квадратной – примерно двадцать дюймов в ширину. На пороге кабинета она пригласила меня – жестом – пройти вперед, но потом передумала и, оттолкнув меня, метнулась к стулу получше. Интересно, эта гонка за лучшим местом – часть испытания? Надеюсь, нет, потому что я и так из вежливости уступила бы ей, но меня вдруг осенило, что такое поведение могли счесть отсутствием честолюбия. Матрона устроилась основательно и несокрушимо.

– Итак, Лиззи, что ты можешь сказать мне о стариках? И не надо ссылаться исключительно на золотые правила Жены Хозяина, – добавила она саркастически.

Я помолчала, отчасти в замешательстве, а отчасти потому, что вспоминала, как недавно слышала кое-что, непосредственно относящееся к данному вопросу. Матрона постукивала пальцами по столу, пока я собиралась с мыслями. Кажется, это продолжалось довольно долго – и ее постукивание, и мои размышления.

Потом меня осенило.

– Старикам не годится зерновой хлеб! – победно возгласила я. – Они его не любят.

Да, выдержать паузу стоило того, потому что Матрона вытаращилась на меня, будто я ее удивила и даже ошеломила.

– Да, и не любят заслуженно, это зло, – многозначительно подтвердила она.

И мы коротко обсудили этот вопрос, сойдясь, похоже, на неприязни к этому продовольствию. Матрона сказала, что не знает ни одного человека, кому бы нравился зерновой хлеб. Потом припомнила, что все же когда-то был один такой пациент, но тут же добавила, что он был обалдуем, каких поискать, и вообще ему верить нельзя. Если уж всерьез, для стариков зерновой хлеб вообще опасен, сказала она, пекари же просто примкнули к сговорившимся дантистам и врачам.

– Пломбы вылетают из-за твердых как камень зернышек, а семечки забивают кишки, – сказала Матрона. – И кто от всего этого выигрывает?

Вопрос был риторическим, поэтому я лишь кивнула:

– Совершенно верно.

– Ладно, – продолжала Матрона. – Какой у тебя опыт для этой должности?

– Я отлично готовлю напитки. Знаю, что категорически необходимо заливать чайные пакетики свежим кипятком и что только постоянное помешивание предотвращает образование танинов, изменяющих цвет кожи и дающих металлический привкус.

Мы проходили это на химии, но вообще я не соврала. Я действительно люблю готовить чай.

Матроне определенно понравилось услышанное, она сказала, что вскоре со мной свяжется. После чего проводила меня из кабинета, а за дверью, к моей досаде, обнаружилась Миранда – мазала блеском на губы, глядясь в маленькое зеркальце, и подслушивала.

– До скорого, – сказала Матрона и пригласила Миранду.

Я увидела, как она отпихнула ее, проделав ровно тот же трюк, что и со мной. Но Миранда оттолкнула ее в ответ и опередила, шлепнувшись на тот стул, что поприличнее.

Я удалилась.

Я сомневалась, что у Миранды хватит духу завести разговор про зерновой хлеб, как будто она сама до этого додумалась, или что она справится с собеседованием, не обнажив ненароком своей неприязни к старикам.

За углом я остановилась и прислушалась. Матрона спросила Миранду, что та думает о стариках, и Миранда выложила начистоту, что с ними трудно общаться, что они вгоняют в тоску, но она изо всех сил постарается помочь им не ссать где ни попадя и не ронять еду. А Матрона неожиданно согласилась с ней и сказала, что, по ее мнению, здешние пациенты – кучка капризных старых ублюдков, и что ни одна из этих дамочек и дня в своей жизни честно не проработала, кроме мисс Тайлер, но даже та, выйдя на пенсию, живет-поживает как у Христа за пазухой, и каждое утро ей приносят на подносе хлеб с джемом.

Потом Матрона позвала нас с Мирандой в кабинет. Сначала она сказала, что мы обе успешно прошли собеседование на повышение. А потом объявила, что у нее для нас новости.

– Есть новость хорошая и есть плохая. С какой начать?

– С плохой, – предложила я.

– Касается Жены Хозяина, – сообщила Матрона. – Боюсь, она покинула нас.

– Умерла? – изумилась Миранда.

– Нет, она бросила «Райский уголок» и задумала открыть художественную школу, на минуточку, – ехидно пояснила Матрона.

– О нет! – воскликнула я.