Самый дорогой товар

Жена дровосека выбилась из сил. Голос изменил ей, ноги подкосились. Даже лисята не могли больше бежать, побежденные корнями, колючками и усталостью.

Бедной жене дровосека хотелось все рассказать человеку с ружьем и с козочкой, человеку с разбитой головой, все рассказать про страхи, про бессердечных и про топор. Она с трудом продолжала:

– Они хотели… они хотели… и тогда бедный дровосек взял топор и их… их…

Из чащи появился лесной человек.

– Ни слова больше, я хорошо знаю, как черны бывают сердца людей, твой дровосек и его топор хорошо поработали. И если твои мучители получили по заслугам, я тоже сумею хорошо поработать.

Он переложил ружье с одного плеча на другое и протянул ей руки:

– Дай мне твою товарную единичку и иди за мной.

Жена дровосека протянула ему малютку, и человек с ружьем и с козочкой, человек с разбитой головой принял ее с достоинством, как подобает принимать святые дары.

Молча шли они все трое по лесу. Чаща начала редеть, и вскоре показался садик, которого жена дровосека никогда не видела. Причитающееся ей молоко она каждое утро получала на опушке чащи, там, где оставляла свой хворост.

Стоял конец весны, начало лета, плоды на деревьях как будто тянулись к малютке. Цветы тоже так и просили их сорвать, словно хотели утешить жену дровосека и ее дочурку. Боги хорошо все устроили по эту сторону леса, подумала она, да, боги умеют все хорошо устроить, когда захотят.

Лесной человек с малюткой на руках между тем приближался к избушке, такой же бревенчатой избушке, прилепившейся к склону утеса. Но в избушку он не вошел, а направился прямо к скалам и нырнул в небольшую пещеру, где белая козочка, совсем маленькая, но с тяжелым от молока выменем, радостно заблеяла при виде хозяина.

Человек с ружьем и разбитой головой наклонился и поставил малютку перед козочкой. Они оказались одного роста. И лесной человек познакомил их, сказав: «Дочь богов, вот твоя мать-кормилица, твоя третья мама».

Малютка радостно обняла козочку, и та дала себя обнять, устремив глаза туда, куда устремлены глаза всех козочек. Потом они прислонились друг к другу лбами и долго стояли так, девочка и козочка, глаза в глаза, лоб в лоб, в то время как бедная жена дровосека рыдала, а человек с ружьем и козочкой, человек с разбитой головой нашептывал ей: «Что же ты плачешь, жена дровосека, теперь у тебя будет вволю молока для малютки, и даже ходить за ним не придется. Я, конечно, потеряю на этом вязанку хвороста, зато у моей козочки будет подружка, а то ей очень одиноко, так что мы в выигрыше все четверо. Ничто в жизни не дается даром, за все надо платить, пусть даже жизнью дорогого человека или своей собственной».

17

Дни шли за днями, поезда за поездами. В их опломбированных вагонах агонизировало человечество. А человечество снаружи делало вид, будто этого не замечает. Поезда из всех столиц захваченного континента ходили туда и обратно, но бедная жена дровосека больше их не видела.

Они ходили туда и обратно, днем и ночью, ночью и днем, при полном всеобщем равнодушии. Никто не слышал, как кричит груз этих составов, как рыдают матери и хрипят старики, как молятся легковерные, как стонут и плачут от ужаса малые дети, разлученные с родителями, уже загнанными в газовые камеры.

18

А потом, а потом поезда вдруг ходить перестали. Перестали ходить, а стало быть, перестали поставлять свой жалкий груз голов, которые надо было брить. Не стало больше ни поездов, ни голов. И наш герой, бывший отец близнецов, бывший муж своей горячо любимой жены, а теперь и бывший парикмахер с бесполезной машинкой для бритья, рухнул, сломленный голодом, болезнью и отчаянием. Немногие выжившие вокруг него, те, кто был еще в сознании, шептали: «Надо держаться, держаться, держаться и держаться, скоро это кончится, не может не кончиться, вдали уже слышна канонада». Один товарищ даже шепнул ему на ухо: «Красные идут, скоро серо-зеленые мундиры наложат в свои сапоги».

Пока же эти самые серо-зеленые мундиры приказали им рыть ямы прямо в снегу, чтобы сжечь в них скопившиеся у стен крематориев трупы, которые надо было срочно уничтожить, дабы устранить последних свидетелей и стереть следы колоссального преступления. Волосы, еще вчера так высоко ценившиеся, больше не собирали. Хуже того, упакованные, уже готовые к использованию волосы больше не отправляли. Они высились кучей, до срока забытые, рядом с горой очков, между кипами одежды, мужской, дамской и детской. Все это тоже должно было исчезнуть.

Держаться, держаться, держаться, скоро это кончится. Он тоже теперь хотел исчезнуть, чтобы все кончилось, кончилось, кончилось. Днем и ночью он бредил. Он бредил, утаптывая снег, бредил, копая ямы, он без конца вспоминал, хуже того, заново переживал роковой миг, тот миг, когда он вырвал из рук жены одного из их близнецов, он вновь и вновь переживал тот миг, когда бросил малютку из поезда в снег. В этот самый снег, который он утаптывал и утаптывал, копая самому себе могилу, чтобы в ней его наконец сожгли, как сожгли многих и многих до него. Зачем, зачем, зачем он совершил этот роковой, безумный поступок? Зачем не последовал за женой и обоими детьми до конца, до цели путешествия? Они вознеслись бы все четверо вместе, вознеслись в небеса клубами дыма, густого и черного дыма. Он вдруг упал как подкошенный. Двое товарищей, рискуя собственной жизнью, дотащили его до ближайшего барака, чтобы полуживого не бросили в пламя.

Когда он очнулся, ему стало хорошо в этом бараке среди лежащих вповалку тел. Он нашел подходящее место, чтобы дождаться смерти, дождаться наконец избавления.

19

Но смерть не пришла, а избавление явилось в образе молоденького солдата с красной звездой, в чьих вытаращенных глазах застыл ужас от увиденного. Сообразив, что этот труп, который на него уставился, еще жив, молоденький солдат с красной звездой сунул ему в рот горлышко фляги, а в руки несколько сухарей, после чего вытащил из груды умирающих и на руках вынес из барака на клочок земли, свободный от трупов, на первое весеннее солнышко.

Там, где еще вчера были только снег да сапоги, хлысты да серо-зеленые фуражки, зеленела теперь густая трава, усеянная белыми цветочками. И он услышал, как заливается птица, распевая гимн возвращения к жизни. И тогда слезы брызнули у него из глаз, давно, думал он, высохших, как и его сердце. И он понял, что снова жив.

Откуда взялись силы встать на ноги, а потом шагать, шагать и шагать? Хватило ли одной песни соловья, чтобы заронить мысль, что дочь, его крошка, незнакомая и любимая, быть может, тоже еще жива? И если она выжила, то отныне его долг, его святая обязанность сделать все, все возможное, чтобы ее отыскать.

И он пошел следом за красными, которые шли вперед на запад. У какой-то церкви он упал от истощения. Священник поднял его, накормил, помолился за него, и он пошел дальше, и шагал, шагал и шагал.

Он дошел наконец до места, именуемого лагерем для перемещенных лиц, населенного беженцами и другими людьми, которые снялись с насиженных мест, убегая от красных, но те нагнали их в своем стремительном наступлении. Выглядел он как выходец с того света, а на руке вытатуирован был номер, это и послужило пропуском. Ему дали кров и пищу, но, оказавшись в тепле и насытившись, он снова вспомнил и пережил роковой миг, как наяву увидел поезд, снег, лес, покрывало, старуху – и свою надежду. И главное, главное – взгляд жены, отвернувшейся от него навсегда и навеки. Зачем, зачем не дал он общей судьбе уничтожить их всех четверых вместе, вместе?

Между тем бедная жена дровосека не заметила, что товарные поезда не ходят больше через лес, так поглощена она была созерцанием своей товарной единички, которая росла и крепла на глазах. Малютка непрестанно смеялась, пела, щебетала и танцевала со своей козочкой, которая стала ей ближе сестры, под доброжелательным взглядом лесного человека с ружьем и разбитой головой.

Жена дровосека не помнила, чтобы была так счастлива за всю свою долгую, долгую жизнь. А лесной человек с ружьем прислушивался, поглядывая на восток. Он знал, что красные идут. Он и радовался, и боялся. Он боялся красных звезд так же, как боялся серо-зеленых мундиров, как боялся их полицаев и других приспешников. Раз в неделю он отправлялся в одну из ближайших к лесу деревень, чтобы выменять козий сыр на предметы первой необходимости. Там только и говорили что о скором конце этой ужасной войны, кто с надеждой, кто с сожалением. Вскоре самолеты с красными звездами обстреляли позиции серо-зеленых, а потом началась канонада. Охотники за бессердечными прятались или бежали на запад.

С ружьем в руках лесной человек с разбитой головой обходил свою вотчину по восточному краю, полный решимости отстоять право собственности перед новыми захватчиками. Двое краснозвездных солдат осторожно пробрались в чащу. Завидев человека с ружьем, они скосили его автоматной очередью. Потом, все так же осторожно, один из солдат подошел, ногой перевернул тело, увидел, что в лице убитого нет ничего привлекательного, и обернулся к своему товарищу с гримасой отвращения, заключив презрительно: «Старик, калека». Убедившись, что убитый был один и с ним никого, они ушли догонять свой отряд краснозвездных, которые не полезли в чащобу и предпочли пойти в обход.

Наутро после тревожной ночи жена дровосека нашла в лесу тело человека с разбитой головой и добрым сердцем. Она долго плакала, и, глядя на нее, заплакала товарная единичка. Даже козочка с ласковыми глазами и та плакала. Похоронить его у жены дровосека не было сил, она лишь накрыла останки цветущими ветвями, после чего прочла молитву собственного сочинения, в которой благодарила и желала, чтобы сей добрый человек обрел наконец покой и счастье, в которых было отказано ему в этом мире, чтобы он обрел их там, где встретят его боги. Ей подумалось о богах поезда, но этого она не высказала, потому что больше не доверяла им.

Она знала, что ребенок, ее ребенок выжил не благодаря им, но благодаря руке, выбросившей его из поезда на снег, и благодаря доброте лесного человека с ружьем и козочкой. «Благословите их», – заключила она.

Жена дровосека собрала нехитрые пожитки, завернула свежие сыры и утварь для их приготовления в молитвенное покрывало и, с девочкой на руках, с козочкой на веревке, навьюченная, как осел, отправилась в путь. Не зная, куда идти, она шла куда глаза глядят, на восток, где, говорят, все еще встает солнце.

По дороге жена дровосека встречала сотни танков и грузовиков с красными звездами. Она шла через разрушенные деревни, остановилась наконец в одной, выбрала развалины, показавшиеся ей уютнее других, и расположилась там. Она расстелила молитвенное покрывало на уцелевшем куске стены, разложила оставшиеся сыры и стала ждать покупателей, усадив дочурку на колени и отпустив козочку щипать остатки травы на косогоре.

20

В лагере для перемещенных лиц жили бок о бок бывшие жертвы и их бывшие палачи. Одни хотели «перестроиться», хоть так еще не говорили в те времена, другие пытались затеряться в толпе беженцев. Нечего здесь оставаться, надо уходить, бежать еще дальше, ладно, ясно, но куда податься? Куда податься? – спрашивал себя наш герой, бывший парикмахер-самоучка, бывший студент-медик, бывший отец семейства, бывший живой, ставший тенью. Вернуться в страну, откуда он приехал в поезде, после того как забрала его во время облавы полиция этой страны? Куда ему ехать? На север, на восток, на запад? И что делать там, снова изучать медицину? Открыть парикмахерский салон и ввести моду на короткие, очень короткие волосы, моду на бритые черепа? Нет, нет, как бы то ни было, он не мог покинуть эти края, не узнав правду, не узнав, жива ли его дочь, его крошечная девочка, его малютка… Как же он ее назвал? Какое имя ей дал? Как ее звали? Он не помнил, забыл имя собственной дочери.

В тот же день он покинул лагерь с небольшой суммой денег в кармане. Деньги эти выделяла дирекция, чтобы дать возможность уйти тем, кто хотел уйти, по принципу «меньше народу – больше кислороду», торопясь освободить их соломенные тюфяки. И вот он идет, идет, идет в поисках железнодорожных путей, леса, поворота, старухи, стоящей на коленях в снегу. Он долго шел и нашел наконец заброшенную железную дорогу, уже заросшую травой и кустарником.

Он пошел вдоль этой железной дороги. Нашел лес, пересек его, потом еще один и еще. Снега больше не было, все стало другим, прежними остались разве что согбенные старухи, никогда не отвечавшие на его приветствия. Это было все равно что искать иголку в стоге сена. Он свернул с железнодорожных путей, по которым давно не ходили поезда, и пошел по городам и селам. Повсюду празднество было в разгаре. Война закончилась для всех, кроме него и его родных.

Песни, флаги, речи, даже петарды, все это буйство, вся эта радость напоминала ему, что он совсем один и останется один навсегда, один будет скорбеть, один носить траур по человечеству, траур по всем убитым, траур по своей жене и детям, по своим и ее родителям. Он шел через города и села как призрак, безмолвный свидетель возлияний, веселья, торжеств и клятв: никогда больше это не повторится, никогда.

Он сам толком не знал, что ищет. Просто шел. Голова у него кружилась, и он вспомнил, что голоден. Он был голоден, несмотря ни на что. На маленьком столике он увидел сыры, совсем маленькие головки, и ему вдруг захотелось сыру. Эти крошечные сыры были разложены на диковинной скатерти, совсем не подходящей для сыров, на скатерти, как будто сотканной из золотых и серебряных нитей. Он положил на скатерть руку с зажатыми в ней монетками и внезапно, внезапно все понял. Поднял глаза на женщину за маленьким столиком, накрытым этой диковинной скатертью, – она была старая, но не совсем старуха. На коленях у женщины сидел ребенок, девочка. Они обе улыбались ему, как бы приглашая выбрать сыр. Старуха заговорила с ним на языке, которого он не понимал. Жестами предлагала ему взять сыр, но он смотрел только на девочку. Та тоже делала ему знаки, показывая глазами и руками, чтобы он не стеснялся, расхваливала сыры, а потом показала на козочку рядом, давая понять, что сыры сделаны из молока этой козочки. Он понял не все, но главное понял. Его дочь, это была его родная дочь, дочь, выброшенная из поезда, дочь, обреченная сгореть в печи, дочь, которую он спас.

Крик, страшный крик, крик радости, горя, торжества рвался из его груди, но ничего, ни звука не слетело с губ. Он взял сыр, не сводя глаз с девочки, своей дочки. Она жива, жива, она счастлива, она улыбается. Он улыбнулся в ответ и протянул дрожащую руку к щечке девочки, чтобы погладить эту соблазнительную щечку. И тогда девочка взяла его ладонь и поднесла ее к губам, а потом звонко засмеялась. Он поспешно отдернул руку.

Едва не теряя сознание, он отошел, все оглядываясь на старуху, на козочку и на свою маленькую дочку, которую только что заново произвел на свет. Он смотрел во все глаза на эту торговку сырами и на свою родную дочь, которая сидела у нее на коленях и целовала ее. Смотрел во все глаза, будто хотел запечатлеть в своих зрачках, в своем сердце, в своей душе их образ разделенного счастья. Зачем было представляться? Зачем нарушать равновесие? Что он мог дать своей дочери? Ничего, меньше чем ничего. Он сделал еще несколько шагов, снова остановился. Может быть, все-таки надо, несмотря ни на что… может быть, он должен… Но он заставил себя идти дальше ценой нечеловеческого усилия, испытывая радость и грусть одновременно. И ушел, широко шагая.

Он победил смерть, он спас дочь своим безумным поступком, он одержал верх над чудовищной индустрией смерти. Ему хватило мужества бросить последний взгляд на свою девочку, обретенную и вновь потерянную навсегда. Та уже расхваливала товар новому покупателю: размахивала маленькими ручками, показывая то на козочку, то на свою обожаемую маму и объясняя, откуда взялись сыры.

Что ж, пора нам оставить нашу товарную единичку, пусть живет своей жизнью. Простите? Вы хотите знать, что сталось с ее бывшим отцом? Говорят, но мало ли, что говорят, он-де вернулся в ту страну, где полиция забрала его во время облавы вместе с женой и двумя крошечными детьми, вместе с тысячами других людей, женщин, мужчин, детей, – так вот, говорят, он вернулся туда и закончил учебу на медицинском факультете, стал врачом-педиатром и всю свою жизнь посвятил чужим детям, лечил их и любил.

А товарная единичка между тем стала юной пионеркой. Ей повязали красный галстук и прикололи красную звездочку на белую блузку. Ее фотография появилась на обложке одного журнала, она сияла улыбкой. Фотограф попросил ее улыбнуться.

Говорят даже, но вы же знаете, мало ли что говорят, так вот, говорят, знаменитый врач, будучи проездом в той стране – а он ежегодно приезжал на годовщину освобождения лагеря, что поглотил его жену и одного из детей, а также его родителей и родителей жены, – одним словом, говорят, он увидел эту фотографию и узнал на ней свою жену и свою родную мать, говорят даже, что он написал в журнал «Юность и радость», чтобы связаться с юной пионеркой Марией Чеколовой, которую редакция представила как самую достойную пионерку, потому что она была дочерью бедной неграмотной вдовы дровосека, торговки сырами.

Нет, никто не знает, по крайней мере сам я ни от кого не слышал, удалась ли эта попытка бывшего отца близнецов, или он потерпел неудачу. Никто не знает и, наверное, никогда не узнает, смог ли он найти свою дочь.

Эпилог

Ну вот, теперь вы знаете всё. Простите? Еще вопрос? Вы хотите знать, правда ли это? Правда? Конечно нет, ничего подобного. Не было товарных поездов, курсирующих из конца в конец охваченного войной континента для срочной доставки товара, ох какого скоропортящегося. Не было ни лагерей для перемещенных лиц, ни пересылочных лагерей, ни концентрационных, ни даже лагерей смерти. Не было семей, рассеявшихся дымом в конце последнего пути. Не было сбритых волос, собранных и упакованных в тюки для отправки. Не было огня, пепла, слез. Ничего, ничего этого не было на самом деле, все это сказка. Как и бедный дровосек и его жена, как и бессердечные, и охотники на бессердечных. Не было, ничего этого не было на самом деле. Не было освобождения городов и полей, лесов и лагерей, которых тоже не было. Не было долгих лет после этого освобождения. Не было горя матерей и отцов, что разыскивали своих пропавших детей. Не было даже молитвенных покрывал с бахромой, расшитых золотом и серебром. Не было лесного человека с козочкой и разбитой головой, не было другого человека – и слава Богу! – в шапке из выпотрошенного и вывернутого крота. Ничего, ничего этого не было на самом деле. Не было топора бедного дровосека, который разрубил кротовую шапку пополам и оставил мокрое место от двух жалких полицаев, охотников за бессердечными.

Не было, ничего не было на самом деле.

Единственная правда, взаправдашняя правда, заслуживающая внимания в этой истории, ведь должна же быть в истории хоть какая-то правда, иначе зачем трудиться и рассказывать, – так вот, единственная взаправдашняя правда в том, что маленькую девочку, которой не было, выбросили из окошка товарного поезда от любви и отчаяния, выбросили из поезда, закутанную в молитвенное покрывало с бахромой, вышитое золотом и серебром, которого тоже не было, выбросили в снег к ногам бедной жены дровосека, которой боги не дали своих детей и некого было любить, и что бедная жена дровосека, которой тоже не было, эту девочку подобрала, выкормила, выходила, и лелеяла, и любила ее больше всего на свете. Больше даже собственной жизни. Вот.

Вот единственное, что имеет право на существование, как в сказках, так и в жизни. Любовь, любовь, дарованная детям, и своим, и чужим. Любовь, только благодаря которой, несмотря на все, что было и чего не было, любовь, только благодаря которой жизнь продолжается.

Приложение для любителей правдивых историй

Состав под номером 45, отправившийся из Дранси 11 ноября 1942 года, вез семьсот семьдесят восемь человек, там было много стариков и инвалидов, среди которых был и слепой Нафтали Грюмбер, дед автора.

В 1945-м в живых осталось двое.

Состав под номером 49, отправившийся 2 марта 1943 года, вез тысячу евреев, в числе которых был отец автора Захария Грюмбер, а также Сильвия Менкес, родившаяся 4 марта 1942 года, погибшая в газовой камере 4 марта 1943-го, в день своего рождения.

В 1945-м в живых осталось шестеро, из них две женщины.

«Мемориал депортации евреев Франции», составленный в 1978 году Сержем Кларсфельдом на основании списков евреев, депортированных из Франции, служит многим из нас, детей депортированных, семейным склепом. В этом труде указано, что Абрам и Хая Визенфельд со своими дочерьми-близнецами Фернандой и Жанниной, родившимися в Париже 9 ноября 1943 года, покинули Дранси 7 декабря того же 1943 года, то есть через двадцать восемь дней после их рождения. Состав под номером 64 (см. Кларсфельд, op. cit.).