Мертвые могут нас спасти. Как вскрытие одного человека может спасти тысячи жизней

Регулярное проведение вскрытий позволило анатомам того времени чаще обнаруживать аномалии. В медико-исторической коллекции присутствует камень, извлеченный из мочевого пузыря. Можно представить себе удивление, когда его нашли. О чем мог подумать анатом? Был ли он знаком с историей болезни пациента? И смог ли он установить связь между камнем и болями, которые человек должен был испытывать при жизни?

В эпоху Просвещения интерес к естественным наукам возрос. Знания, логика и разум пришли на смену суевериям и страху перед Богом. Нередко они были направлены против влияния Церкви. Все чаще тело рассматривалось как механизм, а болезнь как поломка, которую необходимо устранить, – такая точка зрения открывала простор для новых медицинских достижений. Наконец была установлена причинно-следственная связь морфологических изменений с клинической картиной и причинами смерти. Настало время, когда мертвые стали спасать живых.

Расцвет медицины начался в Вене, где эрцгерцогиня Мария Терезия, поборница просвещенного абсолютизма, в 1745 году назначила своим личным врачом голландца Герарда ван Свитена. Он в свою очередь вызвал в город специалистов-медиков, которые принялись активно обмениваться научными знаниями. Это развитие впоследствии стало известно как старая Венская медицинская школа. В последующие годы открытая ван Свитеном больница общего профиля стала местом проведения медицинских исследований на благо пациентов, при этом важная роль была отведена вскрытиям.

В XIX веке в Вене начали появляться различные врачебные специальности и были основаны первые в мире клиники лечения глаз, кожи и уха-горла-носа.

Так называемая вторая Венская медицинская школа принесла свои плоды: в период с 1914 по 1936 год венским врачам были присуждены четыре Нобелевские премии в сфере медицины. Однако с присоединением Австрии к национал-социалистической Германии бум передовой медицины в Вене внезапно прекратился. Известные врачи и исследователи были вынуждены эмигрировать или были убиты в концентрационных лагерях.

С тех пор современная диагностика развивается, в частности благодаря технологическим нововведениям, которые последовали за первыми микроскопами и рентгеновскими аппаратами, включая компьютерную томографию, магнитно-резонансную томографию, позитронно-эмиссионную томографию, электронные и световые микроскопы, а также наноскопию с использованием разрешения от 20 до 30 нанометров. Таким образом, мы получили возможность еще подробнее изучить микромир клеток.

А что же судебная медицина?

Древнеегипетские папирусы указывают на то, что около 2700 года до нашей эры при мудреце, астрологе, врачевателе и архитекторе Имхотепе, провозглашенном после смерти богом, было проведено по крайней мере одно патологоанатомическое исследование, в том числе токсикологическое, с целью установления точной причины смерти человека. Конечно, в соответствии с возможностями того времени.

В начале XIV века в Италии убийства с отравлениями привели к появлению медицинских экспертов и установлению сотрудничества между медициной и уголовным правом.

Потребность в этом действительно имела место. Порой Борджиа[12] приписывали такое огромное количество убийств путем отравления мышьяком, кантареллой[13] и другими веществами, что возникали вопросы, как они вообще умудрились все это провернуть. В большинстве случаев исследование в то время ограничивалось осмотром умершего врачом. Но не имеющий запаха и слегка сладковатый на вкус мышьяк, обычно добавлявшийся жертве в вино, вызывает внутреннее кровотечение, и его нельзя установить при наружном осмотре трупа. Поскольку яд было легко достать, он пользовался популярностью среди убийц. Только в 1836 году английский химик Джон Марш разработал метод выявления мышьяка – проба Марша, – благодаря которому в 1840 году удалось остановить отравительницу Мари Лафарж[14]. В лабораториях судебно-медицинских институтов даже столетия спустя могут обнаружить мышьяк в волосах и ногтях жертвы.

Медицина и судебное право соприкасались еще в дохристианской Римской империи. Когда греческие врачи около 200 года до нашей эры прибыли в Рим и поселились там, город пережил расцвет целительского искусства. Однако греческие врачи пользовались уважением не у всех римлян, а некоторые конспирологи даже обвиняли их в заговоре с целью убийства местного населения. В отличие от Греции, в Римской империи законодательно был закреплен акт об ответственности врачей, согласно которому врач мог быть привлечен к суду за ошибки в лечении, выслан из Рима, оштрафован или даже приговорен к смертной казни. Однако остается спорным вопрос, каким образом в то время можно было однозначно оценивать врачебные ошибки, ведь анатомические познания основывались прежде всего на вскрытии свиней и обезьян.

Прошло еще несколько столетий, прежде чем осмотр трупов начали использовать как средство выявления неестественных смертей. В 1530 году, во времена императора Карла V, в Аугсбургском рейхстаге было принято уголовно-судебное уложение «Constitutio Carolina Criminalis» («Каролина»), а ратифицировано двумя годами позже в Регенсбурге. Документ регулировал уголовное право вплоть до XIX века: если в Средние века преступление еще считалось личным делом пострадавших, которые могли нанять так называемых ловцов воров, то теперь государство взяло на себя ответственность за уголовное преследование, если потерпевший не мог сам этого сделать. С тех пор в интересах общества жалобы стали также подаваться официально. Убийство, непредумышленное убийство и изнасилование теперь считались преступлениями, караемыми смертной казнью, так же как грабеж, кража, поджог, изготовление фальшивых денег, измена и колдовство. В случае неестественной смерти медицинским экспертам было предписано выезжать на место происшествия, проводить подробный осмотр и вскрытие трупов. Научные открытия Версалиуса, опубликованные вскоре после ратификации уложения, позволили врачам ставить сравнительный диагноз – и все это на основании вскрытий. С приходом юрисдикции судебная медицина родилась как практическая дисциплина.

Medicina legalis, судебная медицина, судебно-медицинская экспертиза, Medicina Forensis – все это синонимы для обозначения одной и той же науки. Первоначально судебно-медицинская экспертиза обслуживала суды. С 1969 года распространение получил термин «судебная медицина»[15], поскольку здесь задействованы все отрасли права: уголовное, гражданское, страховое и социальное право. А также потому, что мы, судмедэксперты, всегда озабочены правами, которые должны быть предоставлены потерпевшим.

Хотя уложение «Constitutio Carolina Criminalis» предлагало правовую основу для судебного преследования и раскрытия преступлений, доказательства виновности добывали путем применения физического насилия вплоть до пыток. Лишь в XVIII веке получили распространение ранние криминалистические методы, такие как осмотр места преступления, поиск улик и освидетельствование режущего и колющего оружия. С основанием первых отделов криминальной полиции начался век сыщиков, неизменно сопровождаемых детективами в белом, которые как тогда, так и сейчас должны были обладать определенным чутьем и чьи диагнозы становились все более и более точными по мере развития медицины и техники: от исследования отпечатков пальцев, анализа следов крови и определения групп крови до современных ДНК-технологий.

В распоряжении первых судмедэкспертов имелись только простые инструменты для вскрытия: ножи, пилы, ножницы и пинцеты. Благодаря технологическому прогрессу в диагностику приходят все более специализированные и сложные микроскопы, рентгеновские аппараты, компьютерные томографы (КТ) и магнитно-резонансные томографы (МРТ). Это способы медицинской визуализации, позволяющие проникать все глубже в микромир, различать структуры отдельных клеток, даже обнаруживать вирусы. Дюйм за дюймом они делают тело настолько прозрачным, что за считаные минуты можно разглядеть скопления газов и инородные тела, мельчайшие изменения в органах, костях и мягких тканях. Таким образом, например, перед вскрытием можно выявить синдром детского сотрясения. Топографически[16] можно проследить каналы от выстрелов и проколов в теле. Иными словами, благодаря медицинской визуализации, проведенной перед вскрытием, мы получаем информацию об ожидаемых кровотечениях, ранениях и заболеваниях. И мечта о вскрытии без разрезания вот-вот осуществится.

Еще одной ветвью прогресса в судебной медицине наряду с анализом ДНК и медицинской визуализацией стала токсикология, стремительно развивавшаяся с момента изобретения пробы Марша. Сегодня мы способны обнаруживать ничтожные остатки самых разнообразных веществ: от присутствующих в организме наркотиков, употребление которых можно точно датировать по анализу волос, до ядовитых газов в легочной ткани, а также почти неуловимых следов медикаментов в жидкостях и органах человеческого тела.

* * *

Сегодня судебная медицина является одной из самостоятельных специализированных дисциплин, как и хирургия, внутренняя медицина[17], офтальмология и педиатрия или даже патология.

Важно понимать: судмедэксперт – это не патологоанатом! К сожалению, в детективных романах и фильмах их работу часто показывают неправильно.

После шести лет изучения медицины и государственного экзамена судмедэксперты должны окончить 5-летнюю интернатуру, также включающую шесть месяцев повышения квалификации в области патологии и психиатрии. Следовательно, начать свою карьеру в судебной медицине вы сможете не ранее чем через 11 лет.

Решение об основании Немецкого общества судебной медицины было принято в 1904 году на 76-м собрании немецких ученых в области естественных наук и врачей в Бреслау, а три года спустя задачи судебной медицины были определены следующим образом: «[Ее – Прим. авт.] предметом является исследование и использование медицинских и научных фактов для осуществления правосудия, и в этих рамках [она – Прим. авт.] рассматривает все процессы, входящие в профессиональную деятельность врача и так или иначе затрагивающие правовые вопросы». Такое определение судебной медицины действует и по сей день. С 1968 года употребляется именование «правовая медицина», что также подчеркивает широту и важность ее предмета, далеко выходящего за рамки чисто судебной практики.

Свой первый крупный расцвет судебная медицина пережила в Австрии в конце XIX века. Многие говорят, что «колыбель судебной медицины» находится в Вене, потому что Эдуард Риттер фон Гофман (1837–1897) основал там легендарную венскую кафедру судебной медицины. Гофман оставил после себя многочисленные научные труды: всемирную известность приобрел его «Учебник судебной медицины», переведенный на многие языки, в том числе и на русский[18]. Следующий эпизод подтверждает долгосрочный эффект этой работы: после того как русские войска в 1945 году вошли в Вену, русский судебный медик посетил библиотеку Института судебной медицины и на следующий день принес с собой работу Эдуарда фон Гофмана на русском языке, чтобы использовать ее для дальнейшей работы.

Фактически судебная медицина – одна из самых узких медицинских дисциплин. В Германии в этой сфере занято всего около 350 подготовленных специалистов: большинство из них в университетских институтах[19]. Потому что, помимо университетов, существует довольно мало муниципальных и государственных институтов. Таким образом, судебно-медицинский эксперт должен, кроме практической работы в полиции, прокуратуре и судах, заниматься преподавательской и исследовательской деятельностью.

В немецкоязычных странах появилось большое количество важных стимулов для дальнейшего развития судебной медицины, поэтому к нам продолжают приезжать ученые из других стран для повышения квалификации. В наш институт в Гамбурге постоянно прибывают зарубежные гости как из других стран Европы, так и из Японии, Сирии, Египта и Руанды. Однако международное сотрудничество осуществляется не только в сфере обучения и исследований, но и на практическом уровне. Мы уже принимали участие в ряде международных миссий в связи с авиакатастрофами, когда требовалось идентифицировать немецких пассажиров, со стихийными бедствиями, такими как разрушительное цунами в Таиланде, а также после Балканской войны.

На протяжении столетий судебная медицина (как и анатомия поначалу) боролась с ложным предположением, что живое нельзя отличить от мертвого. Однако настоящее искусство судебной медицины заключается в анализе и получении данных на основе процессов разложения человеческого тела.

С наступлением смерти начинается аутолиз, то есть саморастворение тканей. Структуры размываются, мельчайшие изменения становятся едва или вовсе не различимыми. Последующие модификации, обусловленные гниением, могут препятствовать постановке диагноза или сделать ее невозможной.

Недаром цель правоохранительных органов состоит в том, чтобы задержать убийцу в течение 24 часов. Свежие следы максимально важны как в судебной медицине, так и в криминалистике. Например, однажды мы за несколько часов раскрыли поразительное убийство, совершенное при помощи бормашины.

Однако давность не обязательно означает, что расследование невозможно. И, к счастью, в Германии закон никогда не устанавливает срок давности за убийства[20]. Иногда даже бывает так, что далекое прошлое и настоящее сталкиваются в деле, которое теперь можно раскрыть благодаря самым современным методам исследования.

Мальчик из Кайхаузена

Болото, Кайхаузен, 3 июля 1922 года. В воздухе еще царит приятная утренняя прохлада, когда торфяник Ф. Роггеманн приступает к работе. Он выкапывает один за другим куски торфа и, поддев лопатой очередной слой, внезапно натыкается на препятствие. Он продолжает рыть торф лопатой, потом руками, пока наконец не проступают очертания его находки – трупа ребенка, лежащего на спине на глубине чуть более одного метра. Мужчина решительно хватает тело за правое ухо, чтобы повернуть его на бок, но, к его ужасу, руки трупа, застрявшие в торфе, отрываются.

Роггеманн поспешно отпускает свою находку и сообщает о ней ботанику, доктору Иоганну Генриху Зандштеде из соседнего города Бад-Цвишенана. На следующий день труп из болота измеряют, фотографируют и наконец перевозят в Ольденбургский музей.

Впоследствии болотный труп несколько раз обследовали, но возникали противоречия, и не в последнюю очередь вызывало вопросы то, каким образом был связан ребенок.

Для организации специальной музейной выставки в 2011 году были проведены консультации с Институтом судебной медицины при университетской клинике Гамбург-Эппендорф. Для нас не редкость исследовать трупы из болота, такие как болотная девушка Мура, жившая 2700 лет назад, или Берни – мужчина из Бернутсфельда. Подобно капсулам времени, они рассказывают нам подробности о жизни в дохристианские и раннехристианские времена.

После подробного осмотра трупа из болота Кайхаузена мы пришли к следующему заключению: погибший был мальчиком в возрасте семи-тринадцати лет, ростом примерно 1,2 метра. Около 2300 лет назад он был утоплен в болоте, причем его руки были предварительно скручены за спиной и привязаны к шее. На большеберцовой кости видны так называемые линии Харриса. Это признаки нарушения роста костей в детстве по причине болезни и/или недоедания, которые проявляются на рентгеновских снимках в виде линий повышенной плотности костной ткани. Следовательно мальчик, должно быть, пережил периоды голода и инфекций. В желудке и кишечнике обнаружены яблочные косточки и различные остатки растительного происхождения.

Так что за историю он нам рассказывает?

Судя по всему, неизвестный преступник схватил мальчика из Кайхаузена, раздел и связал его. Затем он приставил инструмент, похожий на кинжал, к горлу своей жертвы. Рана в плече подсказала нам, что мальчик, должно быть, втянул голову в плечи, рефлекторно пытаясь защитить себя. Но его судьба была решена. Еще три удара ножом в левую сторону шеи убили ребенка. К этому времени он уже был не в состоянии сопротивляться или убежать, о чем мы могли судить исходя из характера повреждений: такие близко расположенные колотые раны можно нанести только беззащитной, обездвиженной жертве. Повреждений, указывающих на борьбу, мы не обнаружили.

Но это было еще не все. После того как убийца принес раздетого мальчика, он прикрыл рану на шее и расстелил одежду под затылком ребенка и рядом. Сокрытие нанесенной травмы называется Undoing (эмоциональное искупление). Мальчика аккуратно уложили, словно преступник хотел извиниться перед ним. Это обстоятельство позволяет предположить, что перед убийством ребенок подвергся сексуальному насилию.

Никто не сможет выяснить, кто издевался над мальчиком 2300 лет назад, кто разыскивал его или горевал по нему. Но благодаря новейшим методам и знаниям мы, по крайней мере, смогли узнать правду о смерти мальчика из Кайхаузена. И этот давний случай – пример того, почему термин «судебная медицина» был заменен на новый – «правовая медицина»: восстановить справедливость спустя тысячи лет после насильственной смерти жертвы.

Смерть – единственная надежная вещь в жизни

Женщины, расчлененные Фрицем Хонкой, старушки, задушенные Олафом Д., люди, казненные на секционных столах анатомического театра, и мальчик из Кайхаузена – у всех них есть нечто общее: они умерли. И это напоминает нам о нашей собственной смертности.

Вне всяких сомнений мне нравится жить. Я люблю свою жизнь, свою семью. И я хочу увидеть, как вырастут мои внуки. В то же время я принимаю смерть как часть жизни. Более того, одну фразу я постоянно повторяю своим студентам: «Смерть – это единственная надежная вещь в жизни. Она гарантированно наступит».

ОТ ЖИЗНИ К СМЕРТИ

Если сердце перестает биться, кровь и кислород прекращают поступать в мозг и другие жизненно важные органы. Клетки головного мозга начинают отмирать, и смерть мозга наступает через несколько минут. Кровь, которая больше не циркулирует по организму, под действием силы тяжести скапливается в нижерасположенных участках тела. Примерно через 30 минут после смерти на коже проступают первые трупные пятна разной величины, поначалу имеющие красноватый оттенок, а затем приобретающие синевато-фиолетовые тона[21].

Через два-три часа после смерти мышцы затвердевают, начиная с области глаз и лица и двигаясь вниз к челюсти, горлу и шее, что приводит к трупному окоченению, которое может длиться до трех дней. Затем начинается процесс гниения и разложения. Собственные бактерии и грибки разрушают организм изнутри. Подобно трупным пятнам и трупному окоченению, гниль является верным признаком смерти.

Многие люди боятся умереть. С одной стороны, имеет место страх самой смерти – страх, которому мы можем противостоять посредством знания. По профессиональному опыту мне известно, что смерть обычно наступает быстро. Если я буду испытывать боль, мне дадут лекарство, чтобы облегчить ее. И если при соответствующих обстоятельствах я буду умирать медленно и мучительно, то смерть станет для меня освобождением, а значит, мне нечего бояться.

Также я знаю, что не хочу быть подключенным к устройствам, которые будут искусственно продлевать мне жизнь. Благодаря составленному завещанию пациента каждый в течение жизни может в индивидуальном порядке распорядиться, какие лечебные мероприятия следует проводить или не проводить, когда он или она уже будет не в состоянии самостоятельно принимать решения[22]. Впоследствии при столкновении с проблемой не придется тратить на нее умственные усилия и беспокоиться о том, что близкие люди могут оказаться в ситуации принятия соответствующих решений. Лучше сделать это сейчас, потому что, как показывает мне моя работа судмедэксперта, смерть часто наступает неожиданно. Так, здоровый и активный студент, не досидевший до конца лекции из-за назначенной встречи, в нескольких кварталах от университета слетел с велосипеда и попал под грузовик.

Мысли о собственной смерти, как правило, сопровождаются болью разлуки, страхом окончательного прощания, а также боязнью упустить возможности и оставить после себя нерешенные дела. Со смертью заканчиваются наши личные отношения, наши шансы внести ясность, разрешить конфликты, подобрать нужные слова, чтобы выразить любовь, признательность и привязанность.

Мы можем игнорировать это обстоятельство и делать вид, что собираемся жить вечно. Но что, если бы мы проживали каждый день так, будто он может стать последним? Если бы мы не закрывали глаза на проблемы в отношениях и дали бы себе и другим людям шанс на ценные, честные моменты, которые сохранятся в памяти?

В конце концов, тот факт, что любой человек смертен, напоминает нам о действительно важных вещах.

Тяжелобольные люди часто рассказывают, насколько насыщенной стала их жизнь после того, как они взглянули в глаза смерти. Но нам необязательно серьезно болеть самим, мы можем осознанно принять мудрость людей, столкнувшихся с этим.

А что же после смерти? Что ждет нас там?

В десятках тысяч тел, которые я исследовал с тех пор, как начал работать судмедэкспертом, мне так и не удалось обнаружить признаки души. Когда я держу в руках сердце или мозг, я не ощущаю ничего такого, что могло бы вдохнуть в человека жизнь. Я сосредотачиваюсь на том, как он умер, смотрю, как он относился к себе при жизни: следил ли за собой, курил ли, занимался ли спортом – и как другие с ним обращались. Но я не нашел доказательств того, что после смерти жизнь продолжается. Как разлагающееся тело я вновь войду в круговорот природы. Все, что останется от меня, это память. Мысли, идеи, ценности, которые я передал своим детям, внукам, ученикам и окружающим меня людям. Исследования, научные знания и духовное наследие.

Все остальное относится к области веры, религии. Каждый должен определиться с этим самостоятельно. То же самое касается и вопроса о смысле жизни.

Младенец, погибший от сильного встряхивания; мужчина, набивший камнями свой рюкзак перед тем, как прыгнуть в Эльбу; подросток с наушниками в ушах, не услышавший приближение поезда… Смерть других людей заставляет нас задуматься. Какой смысл в жизни, если все когда-нибудь закончится? Или, выражаясь иначе, какой смысл мы можем придать своему существованию?

С самого рождения в человеке присутствуют любознательность и жажда исследования, стремление познать мир с помощью органов чувств. Наука, искусство или спорт – в течение жизни люди могут достичь выдающихся результатов. Расшифровка генома человека, метод CRISPR/Cas[23], развитие компьютерных технологий, передача и хранение данных – все это достижения человечества, имеющие огромное значение для нашей жизни и дальнейшего прогресса. Будь то в науке или в повседневном быту, люди постоянно превосходят самих себя, тем самым придавая смысл своей жизни. Некоторые оставляют после себя наследие, которое продолжает жить долгие годы или столетия спустя. Другие же, подобно жертвам Фрица Хонки, напротив, живут неприметной жизнью, и никто их даже не хватится. Парадоксальная ситуация: с одной стороны, старания продлить жизнь хоть на пару минут или часов, а с другой – все упущения, приводящие к выпадению людей из системы социальной защиты…

Для меня как эксперта судебной медицины смысл жизни заключается в том, чтобы у каждой новой жертвы устанавливать причину смерти, тем самым внося свой вклад в расследование, правосудие, познание в сфере криминалистики и науки, в профилактику. Он также связан с моим обязательством проводить больше вскрытий, чтобы способствовать прогрессу медицины, который подпитывается исследованиями. А выражается в том, что при жизни я отдаю что-то свое, сдавая кровь. А также в том, что я неустанно напоминаю людям о донорстве органов. Потому что после смерти мы все можем придать жизни смысл, позволив другим людям существовать благодаря нашим органам и тканям.

Факты: в декабре 2018 года только в Германии примерно 12 тысячам человек требовались донорские органы. В том же году было пожертвовано 2995 органов.

Снова и снова я сталкиваюсь со скептицизмом, когда речь заходит о донорстве органов. Здесь имеет место страх преждевременной констатации смерти мозга, потому что другие остро нуждаются в жизненно важных органах. Создателям плохих фильмов и сериалов известно, насколько сильное воздействие этот страх оказывает на зрителей. Хирурги нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, держа под мышкой коробки для органов перед еще теплым и дышащим телом потенциального донора. Но жизнь заканчивается со смертью мозга, этого мощного телесного коммутатора, являющегося вместилищем нашей личности.

В ходе моей профессиональной деятельности со мной часто консультировались как с экспертом по вопросам установления гибели мозга. В каждом рассмотренном случае оно оказалось вполне достоверным диагнозом. Во всех случаях функционирование мозга отсутствовало, причем этому не предшествовала неудача при оказании помощи. К телу, органы которого передаются для использования в качестве трансплантата или для научных целей, относятся с осторожностью и тщательно контролируют в медицинском отношении. Только квалифицированные специалисты уполномочены устанавливать наступление смерти и диагностировать гибель мозга. И все они давали присягу, как и я.

В Германии закон о трансплантации регулирует все процессы, права и обязанности, связанные с донорством органов и тканей, с целью предотвращения их неправомерного использования[24]. Система в Германии и большей части Европы хорошо проработана, надежна и прозрачна. Органы не извлекаются незаконно, а торговля ими строго запрещена. Тем не менее время от времени возникают громкие скандалы, связанные с донорством органов. Порой случаются манипуляции с листом ожидания в пользу того или иного реципиента органов, что является наказуемой практикой, которая может нанести серьезный ущерб системе донорства. Одной манипуляции достаточно, чтобы разрушить доверие людей. Но это крайне редкие, единичные случаи; нет никакого систематического мошенничества, но есть тысячи успешных трансплантаций и десятки тысяч людей, в срочном порядке нуждающихся в органах.

Почти в двух третях случаев донорство органов отменяется потому, что отсутствует согласие родственников. Вот почему так важно носить с собой удостоверение донора органов и заблаговременно обсуждать с семьей свою позицию. Между прочим, Церковь объявила донорство органов актом благотворительности. Но после смерти человека кто поговорит об этом с его родными? Такой разговор нелегко дается даже врачам и священнослужителям: скорбь и боль слишком сильны.

Независимо от того, внезапной или освобождающей была смерть, тот факт, что это событие окончательное и бесповоротное, обычно осознается лишь тогда, когда оно действительно происходит. Мы подпитываем в себе спасительные представления о том, что умерший человек избавился от страданий и отныне он будет покоиться с миром. Эти мысли вполне понятны, но в то же время потенциально смертельны для другого человека, нуждающегося в донорском органе.

Желание, чтобы тело умершего осталось нетронутым, чтобы его запомнили именно таким, вполне можно понять, особенно если покойный имел длительную историю болезни. Но со смертью начинается гниение тела и его тканей, естественное разложение, о котором скорбящие забывают, стоя у могилы.

То, что останется от человека, – это не тело, а как раз органы и ткани, которые были подарены другим из благотворительных или чисто прагматических соображений. И даже родственники, чувствующие, что не в состоянии согласиться на трансплантацию сразу после смерти близкого человека, все же могут постфактум придать его жизни смысл: роговица остается жизнеспособной до 72 часов после смерти и может быть пересажена в течение этого времени. Она может дать шанс слепому вернуть зрение. Серьезная нехватка роговиц наблюдается не только в нашей стране. В Руанде, где я вместе с коллегами расследовал геноцид[25], существует банк роговиц, дающий возможность простым людям – тем, у кого нет денег лететь в более богатые страны и лечиться там, – снова видеть, в первую очередь детям и молодым. Это ли не утешительная мысль, что ребенок сможет видеть? Что он сможет пойти в школу, получить образование, реализовать свой потенциал? Разве это не может придать смысл смерти?

Церковь теперь признает не только донорство органов, но и вскрытия и даже считает их полезными. Однако лишь немногие соглашаются при жизни завещать свое тело для исследований и обучения. Возможно, понимание того, что мертвые спасают нас, живых, еще недостаточно прижилось. Возможно, слишком мало людей знают, что судебная медицина помогает изучать болезни и предотвращать смерть.

Смерть всегда идет рука об руку с расставанием. Однако есть и другая форма расставания, смерть при жизни – болезнь Альцгеймера. Когда человек теряет способность помнить, когда в один прекрасный день он перестает узнавать даже ближайших родственников. Это крайне болезненный процесс для всех участников. Деменция еще недостаточно изучена, и лекарство от болезни Альцгеймера до сих пор не было найдено. В США существуют исследовательские центры, прикрепленные к домам престарелых, где ухаживают за людьми с болезнью Альцгеймера. Если умерший еще при жизни дал согласие на вскрытие или если родственники заявили об этом от его имени, то исследование головного мозга может быть проведено в кратчайшие сроки. И здесь счет идет на минуты, поскольку процессы аутолиза и гниения могут уничтожать следы в мозге или сделать их обнаружение невозможным. В Германии такой подход до сих пор немыслим, хотя никто не отрицает, что он бы способствовал изучению болезни Альцгеймера; к тому же, по статистике, 50 % немцев боятся заболеть деменцией.

Но что, если умираем не мы, а кто-то, к кому мы сильно привязаны?

Каждый год в Германии умирает почти миллион человек, от 80 до 90 тысяч – в Австрии и от 60 до 70 тысяч – в Швейцарии[26]… Статистика умалчивает о положении родственников, которые столкнулись с утратой и горем. Смерть открывает брешь в жизни, она может лишить семью всякой стабильности и погрузить скорбящих в кризис смысла. Нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что человека больше нет. Иногда должны пройти годы, прежде чем в воспоминаниях боль сменится теплом и благодарностью.

Бремя для родных и близких кажется особенно тяжким, если умерший стал жертвой насилия. Если его последние минуты были отмечены страхом и болью. В таких случаях судмедэксперты могут лишь выяснить обстоятельства и причину смерти, а также внести свой вклад в поимку преступника, раскрытие злоупотребления служебным положением и воссоздание картины несчастного случая. Посредством отслеживания каждой микроскопической улики, чтения тела и путешествия назад во времени к моменту смерти. Некоторые трупы сильно изуродованы, они предельно ясным языком говорят о совершенном над ними насилии. Когда я вижу, сколько страданий выпало на долю жертвы, это накладывает отпечаток и на меня. Но мне приходится отстраняться от своих эмоций, чтобы добиться результатов, которые будут полезны в суде. Чтобы отдать жертве дань уважения. Когда я встречаюсь с родственниками, мой единственный вариант – предупредить их о том, чего им следует ожидать, если они снова захотят увидеть тело. Это тяжелые, полные ужаса моменты. И все же я снова и снова понимаю, насколько важно прощаться. Только так можно понять, что человека больше нет среди живых. Суметь пережить его смерть, день за днем, шаг за шагом. Однажды перестать скорбеть и освободить место для хороших воспоминаний.

Естественная была смерть или нет, многие родственники впоследствии винят себя в том, что не успели попрощаться. Обращение к мертвому – это всегда часть реальности, а реальность исцеляет. В большинстве случаев с ней легче справиться, чем с воображением, которое стремится заполнить пробелы в том, чего мы не знаем или что подавляем. Поэтому нам не следует отворачиваться ни от мертвых, ни от самой смерти. Все процессы умирания и распада дают нам понять, что мы являемся частью природы и подчинены ее законам. Будь то растение, животное или человек – процессы разложения возвращают нас обратно в круговорот природы. В этом отношении смерть делает нас всех одинаковыми. И ее язык универсален.

Язык мертвых

Что может судебная медицина?

Оба следователя выглядят замерзшими и усталыми. Они торчат здесь уже битый час с тех пор, как в пять часов утра женщина, совершавшая пробежку, обнаружила тело на опушке леса и сообщила об этом в полицию истерическим голосом. По лицам следователей можно угадать настоятельную потребность в горячем крепком кофе, но прежде всего – в конкретных ответах. Они сверлят нетерпеливыми глазами судмедэксперта, который стоит на коленях рядом с трупом и, перевернув его на спину, слегка ощупывает то тут, то там, а затем внимательно осматривает зияющую рану на шее покойника.

– Ну, док, что скажете?

Судмедэксперт качает головой:

– Похоже, колотое ранение, вероятно, нанесенное ножом. Смерть наступила примерно между двумя и тремя часами. Подробности сообщу, когда проведу вскрытие.

Последнее предложение на его месте аналогичным образом мог бы произнести и я. Почти все остальное, что регулярно показывают в криминальных фильмах, далеко от реальности. Здесь все наряжаются, как им заблагорассудится. И под этим я подразумеваю не столько грим актеров, сколько методику разворачивающегося действия.

Фактическая процедура, проводимая на месте преступления, была бы недостаточно «сексуальна» для телевизионных постановок. Уж точно не то невзрачное облачение, которое следователи и, конечно же, судмедэксперты носят в обыденной жизни.

Никакой парки Шимански и кожаной куртки, никаких джинсов и шикарных ботинок, а также стильных резиновых сапог, какими любит похвастаться судмедэксперт Берн из сериала «Место преступления»[27]. Мы скорее похожи на человечков с логотипа фирмы «Мишлен»: белые мешковатые костюмы из напоминающей бумагу ткани, покрывающие все тело и настолько неудачно скроенные, что полнят любого. Но тщеславие – не тот фактор, что играет роль на реальном месте преступления. Мы должны работать профессионально, чтобы получить информацию. И главное – не уничтожать никаких следов и не оставлять своих. Если бы мы действительно топтались там, как это делали некоторые наши телевизионные двойники, эксперты по фиксации следов, вероятно, пришли бы в ярость.

Не трогать! Такое предупреждение от старших следователей порой можно услышать в остросюжетных детективах, как только неопытный коллега собирается перевернуть на спину лежащего на животе покойника, чтобы посмотреть, нет ли у того во лбу зияющего пулевого отверстия. Этот момент присутствует как в кино, так и в реальной жизни судмедэксперта. Однако нам приходится набраться терпения и ждать, пока криминалисты не соберут улики со всех доступных частей тела и одежды. Они прочесывают поверхности, стараясь не пропустить ни единого волоска, ни кожной чешуйки, ни мельчайших волокон, которые могли бы указать на преступника. Они фотографируют все во всех ракурсах, в последнее время в основном с помощью систем 3D-камер. И лишь после этих манипуляций начинается наша экспертиза…

Что же может рассказать нам покойник? Как он умер? Когда? Есть ли информация о преступнике? На эти вопросы мы и ищем ответы. Вот чем занимается судебная медицина. Благодаря полученным сведениям она с самого начала помогает направлять полицейские расследования в правильное русло.

В действительности мертвые не молчат. Они рассказывают, что с ними сделали. Не с помощью слов или жестов – язык их тела менее очевидный.

Тем убедительнее они описывают детали, динамику, быть может, драму: «Кто-то набросился на меня с ножом. Я попытался защититься от нападающего, в страхе схватился за лезвие, но преступник продолжал наступать. Он ранил меня семь раз, кровь из раны на руке брызнула мне на шею и лицо. Нож вошел глубоко в живот и пробил печень. Я хотел отползти, позвать на помощь, но через несколько метров силы иссякли. Я лежал, и мне было ужасно больно, я истекал кровью, и моя агония продолжалась очень долго. Но никто не мог мне помочь. Я был один».

Мы воссоздаем картину преступления не только путем ощупывания или беглого осмотра. Это результат тщательного изучения следов, обнаруженных на месте преступления, а также многочисленных обследований, наблюдений и измерений, которые мы можем провести только в секционном зале. Но даже на месте преступления судмедэксперт получает лишь приблизительное представление о характере повреждений. В конце концов, полиция ожидает, что я сделаю первые заключения о причине смерти: был ли это удар острым или тупым предметом, а может быть, имели место удушение или огнестрельное ранение? Кроме того, мы проводим обследование, чтобы примерно установить время смерти. Для этого мы измеряем ректальную температуру и проверяем, насколько сильно распространились трупные пятна (как я уже говорил, они появляются самое раннее через 30 минут и к тому же могут перемещаться). Поначалу этот процесс идет легко. Однако через 20–24 часа говорят о фиксированных мертвых или трупных пятнах, потому что даже сильное надавливание большим пальцем больше не может заставить их изменить интенсивность[28]. Также мы проверяем, насколько далеко зашло мышечное окоченение. Оно начинается через два-три часа после наступления смерти с височно-нижнечелюстного сустава. Мышцы становятся жесткими, а суставы теряют подвижность. При полном трупном окоченении тело твердеет, словно доска. Также мы осматриваем пространство вокруг трупа. В большой ли луже крови он лежит? Присутствуют ли брызги крови жертвы, возможно, даже преступника? Какую форму они имеют, как расположены? Все это позволяет сделать вывод о том, как совершалось преступление.

Однако на месте нам обычно удается сделать лишь несколько довольно поверхностных заключений о действительной причине смерти. Вот почему мы стараемся провести вскрытие как можно раньше. После сбора вещественных доказательств тело передают в Институт судебной медицины, где немедленно должно быть произведено вскрытие – часто ночью и в выходные дни. Как и врачи из отделения неотложной помощи, судмедэксперты при необходимости работают круглосуточно. Я категорически не согласен с неоднократными возражениями коллег-медиков из других специальностей, что мои пациенты иногда могут и подождать, ведь они мертвы: чем точнее и быстрее мы установим причину смерти, оружие, время совершения преступления и его вероятный сценарий, тем успешнее будет расследование убийства. Неоднократно подтвержденный принцип заключается в том, что шансы поймать преступника сходят на нет через 24 часа. Потому что следы остывают, воспоминания свидетелей тускнеют, а труп раскрывает тем больше подробностей, чем раньше мы начинаем его исследовать. Это касается как обнаружения улик на теле, так и микроскопических или токсикологических исследований. Мы действительно стараемся понять все, что он хочет рассказать.

Да, мы, судмедэксперты, можем понимать мертвых, например благодаря проведению компьютерной томографии перед вскрытием. Таким образом, помимо внешнего осмотра тела, мы получаем довольно хороший обзор внутренних повреждений, будь то расположение застрявших пуль или же пролегание раневых каналов. Но в конечном счете только вскрытие предоставляет всю необходимую информацию. На вере, предположениях и надежде далеко не уедешь. Пусть мертвые покоятся с миром? Нет! Это было бы несправедливо по отношению к ним и их семьям. Нам нужно выяснить, действительно ли кто-то умер от сердечного приступа или его могли задушить. Нам нужно узнать, случился ли у покойника инсульт или кто-то его убил. Нам нужно разобраться, было ли у него опасное для жизни заболевание или его отравили. У нас есть обязательство перед умершими – внимательно смотреть, чтобы не пропустить случаи насильственной гибели. 85-летняя женщина, которая, по словам сына, умерла во сне, на самом деле могла быть убита с целью скорейшего получения наследства. К сожалению, мы постоянно сталкиваемся с подобным. И, как защитники слабых и мертвых, мы, судмедэксперты, докопаемся до истины.

Я также вижу смерть как своего рода освобождение для многих немощных стариков, и так страдающих от сонма заболеваний. Конец пути на этой планете достигнут. Но в то же время я регулярно сталкиваюсь с абсолютно преждевременной гибелью людей в расцвете лет – молодых мужчин и женщин, у которых, по сути, вся жизнь была впереди. Иногда попадаются и мертвые дети, чья жизнь только началась. Расследование именно таких смертей и выяснение, когда и как эта жизнь внезапно оборвалась, является прерогативой судебной медицины. И всегда возникает вопрос – почему.

Вскрытие – эстетичная и чистая процедура. Наш современный секционный зал оборудован как операционная. Там мы пробираемся в глубины тела с помощью различных ножей, ножниц, скальпелей и пинцетов, а также специальных пил – так называемого секционного набора инструментов.

Мы очень внимательно смотрим, принюхиваемся, трогаем, документируем. Кроме того, при вскрытии мы берем образцы для микроскопических и токсикологических исследований, чтобы отследить незаметные глазу следы и токсины.

Вскрытие – это в прямом смысле слова серьезное вмешательство в безжизненное человеческое тело. Поэтому мы действуем благоразумно и осторожно: бережно обращаемся с лежащим перед нами безмолвным и беззащитным трупом. Каждый разрез выполняется очень аккуратно. Мы не препарируем, а вскрываем миллиметр за миллиметром. Человеческие ткани и органы изумительны и необычайно красивы, в чем я убеждаюсь снова и снова. Некоторые из тонких структур очень живописны, например поверхности срезов головного мозга, сердечных клапанов и надпочечников. Порой изображения под микроскопом напоминают мне современное искусство, которое поражает своим многообразием.

Но кроме симметрии и совершенства в некоторых случаях мы наблюдаем еще и причудливые разрушения в результате внутренних болезней. Особенно это касается злокачественных опухолей. Ткань деформируется и ветвится. Разрастается аморфная опухоль. А склерозированная артерия под микроскопом иногда напоминает причудливый ландшафт со скалами и кратерами.

Любой, кто представляет себе вскрытый труп, вероятно, думает о мертвой плоти, обнаженных органах, костях, сухожилиях и кровеносных сосудах. Все это мы видим, анализируем, измеряем и взвешиваем, рассматривая каждую мелочь. Ничто не должно ускользнуть от нашего внимания. Но, помимо органов, тканей, крови и содержимого желудка, мы видим ценные возможности: продолжаем учиться у мертвых ради живых. Мертвое тело полно посланий, а мы расшифровываем эти послания. Что-то написано крупными четкими буквами, что-то – мелкими каракулями, но и едва заметные намеки мы не пропускаем. Мы читаем покойного как книгу: вскрываем грудную клетку и живот длинными разрезами от подбородка до лобковой области и от плеча до плеча. Осматриваем полость черепа и головной мозг. Отделяем скальп, проводя разрез скальпелем от уха до уха, затем осциллирующей пилой отпиливаем черепную крышку. При необходимости тщательно осматриваем спину, руки и ноги, особенно при наличии здесь огнестрельных или колотых ранений, повреждений, полученных в результате дорожно-транспортного происшествия или других травм. На кистях и предплечьях мы ищем любые травмы, полученные в ходе самообороны.

В прозекторской происходит профессиональная работа, требующая высокой концентрации. Здесь нет места ни красному вину, ни табачному дыму, ни вагнеровским операм, ни жевательной резинке, ни отвлеченным беседам. Мы не циники в белом, мы чтим достоинство умерших, относимся к ним с уважением. И с точностью. Личным вещам вроде портфелей или уличной одежды здесь не место. Криминалисты также должны надевать защитные костюмы, чтобы обеспечить гигиеничное обращение с трупом. Нам далеко до атмосферы криминального фильма, где секционный стол порой выступает в роли декорации для обмена шутками и колкостями.

Мы не ждем, что кто-то из членов семьи опознает умершего в прозекторской. Скорее, судебная медицина способна избавить и без того травмированных родственников от дальнейших страданий.

На самом деле такие эмоционально заряженные сцены, как нам показывают на экране, когда близких людей жертвы преступления приводят в секционный зал, где они разражаются рыданиями, в реальной жизни не происходят.