Белые пешки

Марти молчала. Руслана она помнила: парень лет двадцати пяти, русый, с пирсингом в носу. На зеленом «ягуаре» часто приезжал забирать сестер. Вроде они познакомились с Лоркой перед каким-то киносеансом. Да, точно, зацепились языками возле плаката «Хроник Нарнии» и стали обсуждать библейские мотивы.

– А можно пораньше, если родители разрешат, а мне разрешили! – улыбнулась Лорка, и веснушчатое лицо ее зарделось. – Он же хороший такой.

Хороший. А еще держит свой ночной клуб, прилично зарабатывает. Марти знала: Лоркины и Норкины родители без «гаррипоттеровских» заморочек насчет чистоты крови. Вообще приятная, понимающая семья. Мама как-то раз гадала маме близняшек, была в их доме, так ее там даже ужином накормили. Только вот…

– А тебе… – начала Ася озадаченно.

– Шестнадцать! Мне уже шестнадцать! – Лорка помедлила. – И… секрет, ладно?..

Она замялась. Девочки с любопытством ждали, даже те, кто не очень с ней дружил. Удивительно, но близняшек никогда не обижали по-серьезному, не задирали, классу к восьмому перестали звать жидовками. Есть такие люди, которых почему-то любишь, даже не общаясь близко. От них идет что-то такое светлое, приятное… живое. К тому же было интересно: чужая почти-взрослая, почти-настоящая-большая жизнь. Парень-бизнесмен, как из сказки. Свадьба. Платье. Марти тоже ждала, но параллельно продолжала вспоминать, что нагадала этой семье мама. Лора неуверенно произнесла:

– Я же беременна. Норка крестной будет. А вас… вас я на свадьбу позову, ладно?

Некоторые девочки даже завизжали, другие запрыгали. Ася опять ахнула, хватая Марти под руку – и кубарем вышибая из мыслей.

– А-а-а! Лорка, поздравляю!

– Что бы тебе подарить… – Марти посмотрела Лоре в глаза, беззаботные, счастливые. «Горя я много увидела, Маришка, горя. Но, может, это меня прошлое их сбивает, у них же родные в лагерях умирали, а такое не стирается. Свадьбу я нагадала. И внуков ранних. Вот. А про горе промолчала, непонятное оно, черное и мутное. Может, и не случится. Попросила только внимательно следить за проводкой и газом».

– Главное, приходи. – Лора улыбнулась в ответ. Марти поборола порыв взять ее за руку и вглядеться в ладонь. – Весь класс хочу, мы ведь семья, да? И мальчишек! Позовете мальчишек?

Оберег. Нужно подарить ей оберег. Какой-нибудь камешек заговоренный.

– Позовем, Лор. Постараемся. А хочешь, папа… папа вам еду со скидкой продаст для свадебного стола? Под ним же рынок уже весь, у нас там и кошерный ларечек есть.

Это ответила Алинка Остапова. Она, нежа красивое лицо на солнце, тоже улыбалась. Сильно выросла за последний год, привычным осталось только то, как поглаживала толстую, длинную пшеничную косу. Лора подскочила к ней и… чмокнула в щеку. Алина не поморщилась, а хихикнула и обняла ее в ответ.

– Скоро перекрашусь обратно в рыжий, – сказала Лорка, подкрутив свой черный локон. – Хочу быть настоящей. Снова. Собой. Здорово быть собой…

«Здорово быть собой». Марти тихо повторила это про себя. Компания свернула во дворы и притормозила у выкрашенной в канареечно-желтый многоэтажки; Лора и Нора побежали к подъезду. Нора скрылась первая, а Лорка, прежде чем последовать за сестрой, обернулась и помахала рукой:

– До понедельника, девочки!

Солнце играло в ее густых волосах. В субботу эти волосы превратились в угольки.

Ее труп в гробу закрыли черным брезентом: лицо не уцелело. Никто так и не узнал, почему тот дом сгорел, но он сгорел весь. Обугленная желтая канарейка… полная мертвецов. Какое-то проклятье, правда, из всей семьи только Нора и выжила: ночевала у друзей. А мы… да крыши у нас поехали, что еще скажешь? Мы все были на похоронах, все принесли цветы и почти все поцеловали Лорку – ее скелет – сквозь этот брезент. А потом мы стали дружить. Ну, почти дружить. Прекратили оскорблять и стебать друг друга. Курить теперь бегали вместе, табуном. И… яблоки. Мы вспомнили те яблоки, они как раз созрели и начали падать.

Когда мы из церкви вышли, один наш парень, Дрейк, все ходил туда-сюда и повторял: «Я буду верить, что она просто улетела. На Бали. Пьет там коктейли и катается на серфе». Мы все кивали. Уверена, многие думали о том, что Лорка на Бали никогда не хотела, она хотела только в Иерусалим – все время шутила, что разбудит свою внутреннюю еврейку и отправится туда, потому что слышит зов. И Руслана увезет.

Я не знаю, куда все мы попадаем после смерти, даже мама не знает. Может, каждого вообще ждет какое-то свое место. И может, все наши прижизненные странствия – из садика в школу, из школы в институт, из института на работу, а оттуда в какое-нибудь страшное место, например на войну, – это только репетиции последнего путешествия.

Я жду свою. Мы все ждем. Скорее бы школа кончилась.

20.05.2006. Данила Ленский

Не знаю, как мне-то начать. Может, с того, что я тут лишний? Немного лишний, что ни говори. В школе. И даже в городе.

Нет, Москву я люблю. Полюбил еще в детстве, когда родители брали меня на работу в театр, полюбил со всеми пробками, взрывающим голову шумом и какими-то особенно грязными, наглыми воробьями. С яркой листвой и Кремлем. С недовольными лицами автобусных обитателей, просящимися на карикатуры. Наверное… я бы хотел тут жить. Когда-нибудь. Но зачастил сюда я только потому, что год назад решил сблизить нужные мне точки, прочертить линию между учебой, курсами и работой. Самый простой способ был сменить класс.

Школу свою я все равно не любил, с детства слыл там блаженненьким («Да че ты, Даник, все художники – педики! И батя твой – педик, а ты вообще откуда тогда взялся?»). Привязываться к новой не собирался, на старости школьных лет не заводят неземную дружбу. Старшие классы – время сплотившихся стаек, куда тебе вход уже воспрещен. Особенно если ты «педик», «блаженный» и «лимита». Я знал это и потому не переживал. Такой он – путь джедая.

Вряд ли первый понедельник в новой школе мог начаться хуже: Дэн проспал, опоздал на электричку, приехал после звонка и только тут обнаружил пятна краски на джинсах. Красные, на коленях, – будто он кого-то убил, а потом еще поползал по окровавленному трупу. Ожидаемо охранник не захотел пускать его – горой преградил путь на лестницу и собрался читать нотацию. Даже начал: раздулся как бульдог, ткнул под нос часы.

– Ну и где мы были?

Дэн всмотрелся в пухлое, вроде доброе веснушчатое лицо. Извинился, неловко забормотал про электричку, но вскоре потерялся в словах и по-детски уступил:

– Я больше не буду. Правда. Я никогда не опаздываю.

– Все вы так говорите, – начал напирать охранник, почуяв слабину и уперев руки в бока. – Говорите, а потом лохматые являетесь, в непотребном виде, вот ты…

– Это краска, не кровь! – сглупил Дэн, и маленькие из-за пухлых щек глаза стали еще меньше:

– Кр-ровь? – Охранник будто услышал только последнее слово. Оглядел запачканную джинсовую ткань и спохватился: – Та-ак, может, мне вообще милицию…

Дэн скрипнул зубами, затравленно осмотрелся – и опять наткнулся на этот бульдожий взгляд. Он не любил спорить, не умел, как говорила мама, «качать права», а потому просто старался все всегда делать правильно. А еще он прекрасно видел, что опаздывает все больше. Как бы вообще не пропустить первый урок…

– Ну пропустите, пожалуйста, у меня контрольная! – попробовал он снова.

– У кого? – «Бульдожий» настрой только усилился, а Дэн, вот досада, от волнения забыл имя учительницы.

– У… – оставалось только назвать кого-то наугад, в надежде, что выгорит, но, к счастью, тут ему пришли на помощь, да так, что он подпрыгнул. Охранник тоже.

– Отста-авить! – прогремело на весь вестибюль, сочно и басисто. – Беспреде-е-ел!

К лестнице подошел высокий мужчина лет пятидесяти, в защитной рубашке. Она напоминала скорее гимнастерку: с большими карманами, широким поясом, только портупеи не хватало. Тяжелой была и обувь, явно не сменка. Солидные боевые берцы.

– Человек рвется к знаниям, зачем задерживать? – уже тише изрек мужчина с важным видом. Отзеркалил позу охранника: упер в бока руки. Да, не бульдог уже. Овчарка. Немецкая. – Иди, Слав, судоку разгадывай. Я тебе «Крота» свежего вон на стол кинул.

Пока Дэн гадал, кто это может быть, выбирая между обжшником, трудовиком и физруком, охранник вдруг завял, буквально вытянулся в струнку и, энергично сдавая назад, пробормотал:

– Так точно, товарищ директор, Анатолий Викторович… сэр! Спасибо!

Вот это «сэр» Дэна и добило. Даже больше, чем «товарищ директор».

Мужчина кивнул, властно отмахнулся и двинулся к лестнице. Шел он быстро, чеканно. Дэн подумал – и увязался за ним, надеясь выяснить, где обитают десятиклассники, ну и, может, поблагодарить. Новая школа неприветливо обступила его зелеными стенами; по ступеням шаги зазвучали как-то гулко, словно каждый падал в невидимый колодец. Бр-р… хотя дома было круче. В старой школе из стен местами что-нибудь высыпалось, например известка, окурки или дохлые мухи.

На середине первого пролета директор соизволил-таки оглянуться, заметил преследование и даже первым завел беседу:

– Что-то я тебя не видел. – Глаза его, темно-карие и мерцающие под густыми бровями, словно угли, сузились, но вроде беззлобно. – Новенький, да?

Дэн представился, назвал свой класс, сказал неловкое «Спасибо» и под ленивый кивок все-таки уточнил:

– А вы что, всех знаете в лицо?

Тут же он спохватился: может, для нормального директора это и обычное дело. Это его старенькая Марьлеопольдовна из Наро-Фоминска путала даже спортивный зал с актовым, не то что учителей и учеников.

– Допустим, – кивнул Анатолий Викторович, не углубляясь в подробности. – И… что привело?

Вопрос был, может, и с намеком: то ли «Большой уже лось, чтоб школу менять», то ли «Вид у тебя немосковский», но Дэн решил не обращать на это внимания:

– Ну, я здесь недалеко работаю, езжу вот из своего города…

– Кем работаешь? – продолжился допрос. Даже странно. Шпионов, что ли, ищет?

– Курьером. – Дэн помедлил. – И продавцом. В художественном магазине.

– Продавцо-ом… – протянул директор тоном пооживленнее и вдруг радостно фыркнул. – Думал, скажешь, «менагером», у нас теперь все, кто что-то впаривает, – «менагеры». Менеджер по впариванию кисточек, ась, как тебе? – Он подмигнул и словно стал еще на пару градусов добрее. – Сам рисуешь небось? Штаны все в краске…

– Есть немного. – Дэн чуть выдохнул. Хоть не спросили «Кого зарезал?»

– Маковое поле рисовал?.. – Директор возвел к потолку глаза, прокашлялся и продекламировал: – «Качают маки головами над тихой Фландрии полями…»

Что удивительно, угадал. Маки Дэн и рисовал. И усатого длинноволосого офицера среди них. Но от деталей он решил воздержаться: кому это интересно?

– Штаны почисти. И не носи джинсы, у нас уже год форма, хоть всем плевать. И будешь стенгазету выпускать, во! – Безапелляционно заявив это, директор подкрутил ус. – Так, десятый, говоришь, «А»? Четвертый этаж. Пойдем провожу, все равно надо проведать, как они там…

Прозвучало странно. Будто путь лежал как минимум в больничную палату. Дэн притих.

В кабинетах, мимо которых они шли, кипела жизнь: учителя опаздывали, ученики болтали. Кто-то орал во всю глотку, и явно за кем-то бегал, и ржал конски. Играла музыка. Ничего необычного. Ничего тревожного. А вот за дверью, у которой директор остановился, оказалось тихо. Как-то… могильно.

– Контрольная? – спросил Дэн уныло. Накликал. Когда охраннику соврал.

Анатолий Викторович… директор… сэр… промолчал и открыл дверь. Его напряженная спина была очень прямой.

В классе сидело двадцать ребят, и все молчали. Никто не открыл окна, воздух казался спертым. Жужжала одинокая муха, громче самолета. В тон ей жужжали лампы под потолком.

Заметив директора, все встали, по кивку – сели. Некоторые посмотрели на меня, но во взглядах не было вообще ничего, чего я ждал, – ни враждебности, ни симпатии, ни просто любопытства. Наверное, они не шелохнулись бы, даже будь на мне клоунский наряд или, например, если бы я был Чубакой. Все выглядели… пустыми. Будто у них было уже уроков восемь.

– Молодежь! – Директор прокашлялся. – Это Данила Ленский, и он будет учиться с вами. Прямо от Пушкина пришел, да? Вот у вас на параллели есть девочка… родственница его, Сашей зовут! Родственница Пушкина в смысле, не Данилы!

Звучало забавно и дружелюбно, но никто не улыбнулся, скорее наоборот – повеяло холодком. Решив не ждать приглашения, Дэн пересек класс и сел у окна, рядом с высоким брюнетом в балахоне. Тот безучастно смотрел вперед. Рука, сжимающая карандаш и исчерканная длинными свежими порезами, машинально чертила уродливое граффити на листе. Имя какое-то, все из углов и терновника. «Ло-ра»…

– Ребят, ау? – Директор нахмурился. – Где Наталья Сергеевна-то, красится опять? Плутовка моя…

– Вышла, – хрипло ответила сидящая за первой партой худая девушка с длинными всклокоченными темными волосами. – За нашими тетрадями для сочинений.

– Сочинение? – почему-то удивился Анатолий Викторович. – Сегодня? – Последовало несколько нестройных кивков. – И какое произведение вы сейчас изучаете?

– «Завтра была война», – тихо сказала соседка лохматой, блондинка с хвостиками.

– О как. Хорошая книжка! – Но что-то в тоне директора по-прежнему было неправильным. – Тема какая? Героизм? Коллективная память?

Дэну показалось, губы у блондинистой девочки – к слову, красивой, очень – задрожали. Да и брюнетка помрачнела еще сильнее, даже голову в плечи втянула.

– Мы пишем о Вике Люберецкой. И ее смерти.

Повисла тишина. Анатолий Викторович прошелся туда-сюда и начал дергать себя за ус.

– Интересно, – процедил он наконец в пустоту. – Подход-то какой, а? Гуманный, прогрессивный!

Сдвинулись брови; лоб треснул морщинами. Дэн подумал, что зарисовал бы это занятное лицо, определенно не кабинетное, скорее командирское. Вот кому самое место на полях Фландрии. Или…

– Можно выйти? – крикнул вдруг кто-то, и тишина будто взорвалась.

Дэн вздрогнул, а директор не успел ответить. Из-за последней парты выбралась рыжая девушка в черном длинном платье, пробежала по классу и вылетела прочь. Одноклассники не провожали ее взглядами. Большинство таращились на свои руки. На пеналы. На дневники. Не удивились. Знали, почему убежала. А тишина сердито зазвенела по новой, более ровным и вкрадчивым голосом:

– Так, кто ее отпустил? Что это еще такое?

В дверном проеме появилась моложавая белокурая женщина, прижимающая к груди стопку тетрадей, окинула класс взглядом из-под прямой челки. Дэн ее легко вспомнил: тетя Наташа, Наталья Сергеевна, мамина подруга. Это она за пару контрамарок хлопотала, чтобы его зачислили поскорее.

– Кто отпустил Нору Горскую? – Учительница сердито зыркнула на аккуратные золотые часики. – И так времени много потеряли, не резиновый урок! О… – Она осеклась. Заметила, что дети не одни.

– Здравствуйте, Наталья Сергеевна. – Директор странно смотрел на нее, так, будто… укусить хотел? Шагнул навстречу. – Ой, тетради, спасибо. Как раз хотел проверить их прошлые сочинения, знаете ли, сантименты заели.

– Извините? – теперь она испепелила взглядом его. То есть вряд ли правда хотела испепелить, просто такие у нее были глаза – синие, строгие. – Что проверить?

– Ну. – Он потеребил ус снова, но продолжил жестче и угрюмее, протянул руки: – Должен же я знать, чем живут наши десятиклассники. Давайте, давайте сюда.

– Что? – Она удивленно отшатнулась. – С чего вдруг? У нас сейчас еще…

– Нет-нет, это потом, – с нажимом возразил директор и почти выдрал у нее из рук тетради. – Тем более на эту тему. Перенесите, пройдите сегодня что-то еще или повторите материал. – Он подумал. – Да. Что-нибудь о милосердии. «Чудесного доктора», например, почитайте. Или «Кусаку».

Дэн все гадал, из-за чего ссора. Правда, чушь какая-то, точно и так-то странный «сэр» внезапно помешался. Но парень рядом вдруг сломал карандаш, черноволосая девушка и блондинка почти одинаково сжались, да и остальные стали переглядываться – не тревожно, скорее… замученно? Зато тетя Наташа явно была зла. Несколько секунд она медлила, потом сощурилась, глубоко вздохнула – и пошла в атаку:

– Анатолий Викторович, я понимаю, но уже достаточно понимания. Надо бороться и переживать! – Поняв, что ответа не будет, она всплеснула руками. – И потом, вы срываете мне план! Они должны были писать еще раньше, а вы освободили их от…

– Какой план, милая моя, ну какой? – процедил директор сквозь зубы. – Вы сами, что ли, не видите? Вот то… оно что, по плану было?

Тетя Наташа мягко, почти по-кошачьи отступила, но тут же расправила плечи. Она не пробовала отобрать тетради, только сжимала губы до белизны. В те два или три раза, что она была в гостях, Дэн не помнил у нее такого лица. Она всегда улыбалась.

– Каникулы им устроим тогда? – процедила она уже не зло, устало. – На девять дней? На сорок? А ее парту оставим как памятник всем бедным девочкам на свете?

– Нет, конечно, – смягчился и директор. – Но все-таки давайте как-то без разорванных на груди рубашек и разговоров о стойкости. Не солдат растим. Надеюсь.

– Да это вы ее рвете! – Она покачала головой, но на последних словах будто вспыхнула. – Это вы на что намекаете? Что я жестокая? Вот не надо этого, я одного не хочу: чтобы пустых парт прибавлялось. Детей отвлекать надо от всяких ужасов. Дальше вести, а не идут – так толкать! Раз сами раскисли! И…

Кто-то зашипел, то ли зло, то ли отчаянно. Директор довольно громко цокнул языком. А сосед Дэна вдруг вскочил и сжал порезанную руку в кулак. Он оказался очень высоким, тощим и сутулым. Напоминал то ли всадника смерти, то ли очеловеченного ворона.

– Замолчите! – Его лицо побелело и перекосилось, но смотрел он прямо, тете Наташе в глаза. – Прекратите хуйню нести, сейчас же, или я…

– Дрейк! – пугливо зашептала девочка сбоку.

Дэн не успел к ней повернуться. Тетя Наташа уже взвилась и шагнула вперед. Директор пристально смотрел на ее спину. Но не вмешивался, не вмешался, даже когда она прорычала:

– Угрожать мне надумал? Милости прошу! Давай, Вертер юный, давай!

А он закричал. Просто взял – и закричал, горько так, на одной ноте и коротко. Уже через несколько секунд закрыл лицо руками и упал на стул. А тетя Наташа… тетя Наташа сама к нему кинулась, обняла, как если бы была его мамой, и начала шептать. Что ей жаль, что она не хотела, что все это вообще несправедливо. Парень впился в нее. Испачкал кровью ее белую блузку, потом сам отстранился – и тоже стал просить прощения. Никто не лез. А когда мы все очнулись, оказалось, что директора с тетрадями след простыл.

Остаток урока – когда этот Дрейк успокоился – она правда читала нам, стихи. Цветаеву, Ахматову, Есенина. Потом спросила, не хочет ли кто-то тоже что-то прочесть, и вызвалась та черноволосая девчонка, что сидела с блондинкой, имени ее я еще не знал. Она читала Гумилева. Самую жуткую вещь Гумилева – «Пять коней подарил мне мой друг Люцифер». Хорошо читала, с выражением, а я все смотрел то на нее, то на учительницу и не понимал, куда попал, что происходит. Меня ткнули в бок. Я повернул голову и увидел злые, усталые глаза Дрейка, шепнувшего:

– Не садись сюда больше. Это ее место.

Чье?..

– И отчаяние было имя ему, – закончила черноволосая, и прозвенел звонок.

Все стали собирать вещи. Со мной никто так и не заговорил, кроме тети Наташи: когда я выходил – последним, – она удержала меня и вдруг тоже обняла, хотя мы не так чтобы близко друг друга знали. Но она пробормотала:

– Прости, пожалуйста. Что же вы все хрупкие такие…

И выпустила меня в коридор.

В столовой Дэн сел один. Он пил сладкий чай, оглядывался и с удивлением отмечал, что хотя по расписанию завтрак, почти никого из десятого «А» нет. Только малышня бегала да сбившиеся в кучу одиннадцатиклассники флегматично жевали что-то за дальним столом. У самого Дэна, хотя он даже не позавтракал, аппетита не было. Как и всегда, когда так портилось настроение.

– Эй! – окликнули его вдруг. – Новенький! Не спи, замерзнешь!

Едва не подавившись, Дэн вскинулся. К нему шла лохматая девчонка, читавшая стихи. Угловатая нескладная готка или что-то вроде того: темная одежда, перстни-когти на средних пальцах. Явно из тех самых – которые, по словам «сэра», плевали на форму.

– Привет еще раз, что ли? – Она приблизилась вплотную. От нее пахнуло крепким парфюмом, который подошел бы скорее старушке. – Можно к тебе?

Дэн молча подвинулся, но даже улыбнуться не успел. Девчонка плюхнулась рядом, шумно поставив стакан с кофе, подперла кулаком подбородок и без обиняков спросила:

– Ну как ты? Пересрал? Не надо.