Дворянство, т.II "Ступай во тьму"

Дворянство, т.II "Ступай во тьму"

Глава 1

Категорическая и всемерная благодарность:

Михаилу Денисову, как всегда, уже четвертую книгу подряд, за неоценимую и незаменимую помощь в проработке мира, религии, деталей быта и других вопросов, вычитку текста эт цетера;

Андрею Самородову, без помощи которого «Дворянство» легко могло уехать на пару лет вперед по сугубо финансовым причинам;

Александру Любимову - за иезуитов и другие интересные советы насчет теории и практики заталкивания людей в светлое, но страшное будущее;

Илье Мостовых и Александру Поволоцкому, за медицинские советы, от гнойной хирургии до родов;

Дмитрию Шеину, он знает;

Mxb, он тоже знает;

Михаилу Беляеву, Сергею Владимировичу, Никите Михайловичу;

Моему дорогому отцу, ценой здоровья протащившему семью через «святые годы».

Алексею Фетисову – за Фиоре;

Михаилу Даньшину, которого я без спроса позаимствовал как персонажа, вместе с мечом;

Роберу Дж. Гольярду, который объяснил мне, что без малого тридцать одних лишь герцогских семей – перебор;

Злону и Сэму, за психоконсультации относительно душевного состояния Артиго;

Моим читателям и комментаторам на АТ, которые регулярно напоминали о том, что мир Ойкумены для них важен и ценен;

О.А., которой больше нет с нами…

И наверняка кого-то забыл… Не взыщите, я уже старенький, в голове у меня опилки, как у Винни пуха, а память дырявая, как у Буратино.

Дворянство

Том II

Ступай во тьму

«Красные рубины, зеленые изумруды, васильковые сапфиры, белоснежные, черные и розовые жемчуга сливались в один блестящий фейерверк. Но больше всего ослепляли белые и голубые брильянты… Светало, когда я вышел с бала и с одним из приглашенных пошел по улицам уже спавшего в этот час города.

- Мне кажется, - сказал я своему спутнику, - что этот бал - последний на нашем веку.

- Почему вы так думаете? - удивился мой собеседник.

- Да только потому, что дальше идти некуда.

Я не знал, что это простое предчувствие окажется пророческим предсказанием конца старого мира»

А. Игнатьев «Пятьдесят лет в строю»

«Ты попал в мир, что стоит на трех китах: деньги, секс, дурь и экшен. Это ж четыре... Да и похер»

Фильм «Baby Driver» (2017)

Часть I

Маленькая смешная армия

Глава 1

«Да, так мы и направились в сердце Империи. Шумно, весело, медленно. По правде говоря, здесь трудно вспомнить что-либо особенное, задержавшееся в памяти, словно крупица золота в промывочном лотке. То был поезд благородных особ, этим сказано все. Общая численность воинов и спутников достигала трех сотен человек или около того, богатство, спесь и презрение к низшим сопровождали многочисленное собрание, как пыль и смрад - марширующую пехоту. Музыка, веселье, непотребные женщины, потешные битвы, реки вина и другие развлечения… Словом, непреходящий праздник, вот, что представляла собой процессия, долженствущая привезти императорского «сына» ко двору тетрарха.

Следует отдать должное - нас не обижали, в поезде мы обрели ночлег и пропитание. Разве что к нашей компании сразу и накрепко привязалось снисходительное именование «маленькая смешная армия», однако то была невеликая цена за приют и хлеб. Скажу более, захоти кто-нибудь из нас бежать, при некоторой осторожности, а также подготовке это не составило бы особых затруднений. Тем не менее, никто из «смешной армии» такой возможностью не соблазнился. Наверняка у каждого были свои мотивы, но я никогда не спрашивал об этом спутников, а гадать сейчас, беспокоя тени мертвых душ, не вижу смысла. Про себя могу сказать, что я с большим успехом пользовался неожиданной возможностью, совершенствуя мастерство пиита и господина флейты, завоевывая новых поклонников моего скромного таланта. Огорчало, впрочем, то, что признание настигало меня главным образом со стороны воинов, созданий суровых, далеких от подлинной куртуазности, способных вознаградить лишь деньгами. Твой же отец в силу юного возраста и неутоленных страстей алкал нежной милости дам благородного происхождения. Впрочем, я надеялся, что в городе доберу свое.

А Хель… Хель была… как всегда, незаметной, сдержанной, молчаливой. Лишь самые близкие люди видели, что эта женщина с нечеловеческим упорством оттачивает навыки боя с клинком, а равно иным оружием в твердых руках. Так, словно ждала неизбежной встречи с противником, чье мастерство лежит далеко за пределами людских возможностей. Кто же мог предположить, что так оно и есть, более того, однажды мы встретимся с этим врагом-загадкой? Впрочем, каждой истории свое время.

Итак, она закаляла дух и тело, стараясь не привлекать внимания, быть как можно более незаметной среди карнавала тщеславия и роскоши, окружавших нас. Но Хель не была бы собой, обойди ее новые удивительные события и неожиданные знакомства… так и состоялась встреча, которой суждено было отлиться со временем большой кровью»

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Девятнадцатое письмо сыну, о путешествии в Пайт-Сокхайлхей

и занимательных событиях, кои случились по дороге»

Кто-то за избой громко проорал, что соль «несвежая», эту солонину есть невозможно, и сейчас грязное мужичье или достанет хорошую, или отправится под плети.

Елена сидела на завалинке, привалившись к стене, сложенной по местной традиции из вертикально поставленных бревен. Женщина меланхолично смотрела, как пейзане весело, с добродушной руганью и энтузиазмом, смолят свежезабитую хрюшку, обкладывая соломой. Правее, там, где от речки была отведена канава, существенно более мрачные тетки промывали и скоблили щетками кишки, готовя их к набивке мясом и салом. Покойная свинья обещала еще до заката обернуться колбасой и прочими яствами для господ. Слугам тоже полагалась колбаса, но попроще, в основном из начиненной потрохами гусиной шеи, а также тушеные в масле козьи мозги с мелко рубленой требухой и овощами.

В другой стороне грустный паж тщетно старался вывести с хозяйского кафтана жирное пятно. Паж был противный и прежде смотрел на «маленькую смешную армию» как солдат на вошь, поэтому Елена не стала ему говорить, что хлебные крошки годятся для простой, грубой ткани, а бархат лучше посыпать отрубями. Мучения спесивого юноши наполняли сердце женщины спокойной, несуетливой гармонией.

Основной лагерь расположился далее, не унижая себя близостью к деревеньке и крестьянскому быту. Там светились огнями и яркими красками тенты с павильонами, играла музыка, раздавались песни. Многохвостые вымпелы и хоругви полоскались на ветру или обвисали тяжелыми складками - в зависимости от богатства отделки, вышивки, а также ткани. Выше прочих оказались подняты штандарт тетрархов Сибуайенн и «корнет» - прямоугольное, очень длинное полотнище, на котором был вышит (а может и пришит) двойной герб – «Сломанные Ветви» правящего дома Готдуа и «Две Щуки» семьи Пиэвиелльэ. Корнет символизировал наличие в поезде юного Артиго, которого Елена больше и не видела - мальчика охраняли как величайшую драгоценность.

Пейзане подожгли солому, крепко запахло жженой шкурой. Пребывая в медитативном спокойствии, Елена тренировала мелкую моторику вращением небольшой медной ложки, то было еще одно упражнение от Пантина – разнообразно крутить что-нибудь маленькое, используя лишь пальцы, выключив из движения кисть. Получалось так себе, руки загрубели от суровой жизни - но уже существенно лучше, чем пару месяцев назад. Послышались характерные звуки, за углом кто-то шумно блевал, поминая через каждый приступ сатанинское воинство и все людские грехи. Кто-то из благородных опять напраздновался. Столичные дворянчики посещали встречавшиеся на пути маленькие городки, а также деревни, как занимательный аттракцион и сафари, где можно было развлекаться на всю катушку, в том числе поколачивая мужчин и соблазняя девушек посимпатичнее, благо серебра полные кошели, а золота подлому сословию не надобно.

Мимо прошел, тоскливо шаркая, Гаваль, юноша уже неделю пребывал в сплошной фрустрации и саморефлексии. Поэт-песенник надеялся, что в благородном обществе, наконец, обретет достойное признание и гарантированный достаток. Однако быстро выяснилось, что менестрель он для всяческого быдла, в кабаках и придорожных деревеньках, где за выступление наливают кружку пива и дают несколько подопревших луковиц. Приличная же публика воспринимала Гаваля лишь как экзотическое разнообразие высокой культуры - скоморох, да и только. Благо с поездом тащилась целая арт-группа из непотребных девиц и всевозможных песенников, на фоне которых любительская самодеятельность Гаваля была видна особенно ясно и неприглядно. Пока юноша играл и пел что-нибудь «народное», с хорошей примесью сортирного юмора, он имел успех и благосклонное внимание аристократической публики. Но любые попытки влезть чуть повыше неизменно венчались освистыванием и забрасыванием свежеобглоданными костями.

Гамилла не видела в этом ничего плохого, дескать, какая разница, платят тебе за изысканную культуру верхов или пошлые частушки, главное, чтобы публика была довольна, и монетки звенели в кошеле. Но Гаваль все равно страдал. Насильник со знанием дела посоветовал ему сохранять такой же настрой до королевской столицы, где найдется много вдовушек и скучающих мещанок среднего возраста, эти с легкостью ловятся на комбинацию «свежесть юности + дудка + качественное страдание». От совета мудрого искупителя Гаваль огорчился еще больше.

Раз или два молодого человека пытались побить более изысканные и удачливые конкуренты - профилактически, чтобы не оскорблял профессию. Тут и выяснилось, что Гамилла берет свой процент с доходов менестреля вполне заслуженно, а крепкая дубина при должном навыке отлично компенсирует легкость женского кулака.

Елена вздохнула, убрала ложку в поясной футляр, где хранилась всякая мелочь вроде складного ножика и однозубой вилки. Посмотрела на корнет, опять вздохнула, предвидя вечер и кислую морду бретера, который тщетно искал возможность как-нибудь попасть в ближний круг, охранявший Артиго. Из-за угла, пошатываясь, выбрел, утирая мокрый рот, один из рыцарей королевской свиты. Елена припомнила, что это какой-то барон, естественно родовитый, однако не знаменосный, то есть не способный набрать и вооружить за свой счет, по меньшей мере, десять «копий». Несмотря на по-зимнему холодный день, здоровенный плечистый мужик щеголял голым торсом, демонстрируя приличный набор шрамов, при этом ниже пояса рыцарь был закован в металл, от кольчужной юбки до сабатонов со шпорами. Посеребренные колесики шпор звенели при каждом шаге.

Жандарм посмотрел на женщину, женщина посмотрела на жандарма, оба друг другу категорически не понравились. Из-за спины полуголого рыцаря выглянула молоденькая девчушка очень сельского вида, неуловимо похожая на дочь фрельса, которая запомнилась Елене. Только насчет этой девочки сомневаться не приходилось, у нее разве что на лбу не было написано «крестьянка». Она, кажется, хотела обнять мужчину, куда-то его отвести, но завидела Елену и ойкнула, зардевшись, как свекла перед осенними дождями. Закрыла пунцовые щеки ладошками, демонстрируя уже припухшие в ожидании скорого артрита суставы. Исчезла, будто ее здесь и не было.

Интересно, все с той же меланхолией подумала Елена, тут все по любви (разумеется, большой и чистой), за денежку или девчонка хочет просто любой ценой попасть в город, сбежав от непосильной работы? И что насчет этого думают родители? В деревне невозможно скрыть какую-либо тайну, здесь все на виду. Да вот хотя бы эти свиное… воды. Впрочем, это не ее дело.

- Эй! – гаркнул жандарм. – Ты-ы-ы-ы…

Судя по всему, он пытался вспомнить имя.

- Хель, ваша милость, - вежливо подсказала Елена.

- Хель, - повторил жандарм, которому пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Рыцаря тряхнул спазм, воздух с утробным гулом вырвался из глотки.

- Хель… А-а-а… А почему ты сидишь передо мной? – недовольно гаркнул жандарм, продышавшись после могучей отрыжки.

- Со всем уважением к вашей милости, - все с той же рафинированной вежливостью Елена встала и поклонилась, сняв шапку.

- Вот… - пробурчал рыцарь, явно не понимая, что делать дальше. Кажется, он по какой-то причине ожидал, что странная рыжая баба начнет артачиться и демонстрировать особый статус.

- Писца! Срочно писца!!! – прокричал кто-то за домами. В голосе звучало неподдельное страдание, буквально дистиллированная мука.

- Чего изволит ваша милость? – Елена избегала прямого взгляда, чтобы не провоцировать конфликт. Формально группа бывших театралов считалась привилегированными гостями, их нельзя было просто так обижать и тем более обходиться как с обычными селянами. Но… зачем без лишней нужды проверять, как далеко простираются твои права?

- Чего… изволю… - глубоко задумался рыцарь, вращая налитыми кровью глазами. Тут его взгляд упал на пажа, все еще бесплодно мучающего себя и господское платье. Жандарм сразу, как по щелчку пальцев, забыл о Елене и переключился на новую жертву.

Вот и славно, подумала женщина, садясь обратно. Пока разворачивалась драма с выволочкой и громогласным требованием вылизать драгоценную ткань, Елена подставила лицо неяркому, но умеренно теплому солнцу. Мышцы болели после обеденной тренировки, рыцарь бесился, паж страдал, жизнь шла своим чередом. Кто-то продолжал взывать, требуя писца. Елена даже чуточку задремала, ощущая теплый уют войлочного коврика под седалищем. Пахло жженой щетиной и паленой шкурой. Кудахтали куры, словно предчувствуя скорый финал жизненного пути – кавалькада из сотни человек, привыкших есть вкусно и ежедневно, а также их свита сжирали, подобно саранче, все на пути. Впрочем, следовало признать, королевские воины платили за еду и кутеж, ведя себя как хамоватая и наглая компания гостей, а не шайка захватчиков.

Чуткий слух вычленил из общего фона знакомые шаги – тяжелые, с подволакиванием, как у человека, далекого от немощной старости, но помеченного хворью. Елена открыла глаза и посмотрела на комита Дан-Шина. Имперский комиссар, как обычно, держал на плече двуручный меч в простых ножнах и смотрел на женщину сверху вниз с привычным уже выражением усталого недовольства на помятом лице. Как высказать должное уважение простолюдину, но с бляхой императора, Елена понятия не имела, поэтому на всякий случай опять встала и обозначила поклон, не слишком, впрочем, глубокий. В конце концов, комит был врагом, кровно заинтересованным в смерти Артиго Готдуа и, наверное, всех его спутников.

- Я слышал, ты знаешь грамоту? – спросил Дан-Шин с неприветливостью в голосе, полностью соответствующей мрачной физиономии.

- Я умею писать, - нейтрально согласилась женщина, надеясь, что комит отстанет. В конце концов, многие здесь были грамотны.

- Говорили, ты хороший писец, - не унимался комиссар.

Елена молча пожала плечами, дескать, кто говорил, у тех и спрашивайте.

- Ступай за мной, - комит что-то решил для себя и пошел дальше, не оборачиваясь, пребывая в уверенности, что рыжая пойдет следом. Елена снова вздохнула и пошла. Пьяный рыцарь хлестал пажа по лицу рукавом кафтана, превращая грязную одежду в рваную и площадно матерясь. Мужики, занятые свиньей, и бабы с кишками, смотрели на воспитательный процесс уважительно, с почтением. Близился вечер, кажется, тринадцатый с того момента как «смешная армия» влилась в ряды армии настоящей. Если верить болтовне слуг, до города оставалось еще по крайней мере неделя столь же неспешного пути. Вообще казалось, что поезд категорически не торопится.

Елена ждала, что комит отведет ее к лагерю шатров и тентов, но Дан-Шин отправился в сторону одной из местных изб, той, что выглядела поприличнее. Рядом переминался с ноги на ногу мужчина в дорожной и очень грязной одежде, явный гонец, из настоящих, что сбивают зад в кровь, но доставляют послания вовремя. Загнанную до полусмерти лошадь вели в конюшню где, кажется, уже седлали свежую.

Интересно, что за спешка?..

Внутри дом был умеренно чист и пригож, наверное, изба принадлежала старосте. Над столом даже висела чернильница, сделанная из коровьего рога на веревочке. Человека, жаждавшего услуг писца, Елена помнила. Он явно был какой-то значимой, однако, не знатной особой, почти все время находился рядом с Блохтом и прочими главарями. Одет дорого, но в рамках ограничений, установленных для горожан. Кольца золотые, но без камней, так же как и золотая цепь на шее – обычная цепь, без украшений, со звеньями самой простой формы. Судя по многочисленным шкатулкам и стопкам бумаг бухгалтерского вида, мужчина оккупировал избу как свою штаб-квартиру и контору. Лица хозяев дома лоснились, будто смазанные маслом блины, из чего следовало, что гость не поскупился, оплатив постой, хотя мог просто заставить - беги потом, жалуйся, кому захочешь.

- Мэтр Ульпиан, - вежливо поприветствовал мужчину Дан-Шин. Тот кивнул, явно занятый какими-то помыслами.

- Я привел писца.

«Мэтр» уставился на Елену. Лицо было по-своему интересное, с очень высоким лбом, да еще и начинающейся лысиной, от чего голова казалась яйцеобразной, вытянутой по вертикали. Елена подумала, что вот первый встреченный ею человек в Ойкумене, который отращивает нормальные бакенбарды, доходящие почти до краешков губ. Глаза были все время прищурены, как у близорукого, а радужки казались очень чистыми, будто отполированными. В отличие от каменных морд слуг и спесивых рож дворян лицо мэтра казалось вполне живым и нормальным. Что еще заметила Елена, вместо традиционного кольца Пантократора названный Ульпианом носил на цепи фигуру, похожую на баранью голову с спирально закрученными рогами. Кажется, это была символика двоебожников, обозначавшая что-то насчет круговорота света и тьмы в мироздании.

- Это она?

Елена отметила - голос «мэтра» тот же, что страдальчески звал писца. Судя по кислой мине, Ульпиан отнесся к кандидатуре весьма скептически, так что в душе Елены, готовой увильнуть от сомнительной чести, снова проснулся демоненок тщеславия, тот, что уже подвел ее под приключение с беременной баронессой, к счастью, хорошо закончившееся.

- Я умею писать, - с холодком в голосе сообщила женщина. – Составляла письма, прошения, долговые расписки. И любовные послания.

- Хм… - протянул мэтр. – Благодарю, мой друг.

Дан-Шин кивнул и развернулся, чтобы уйти. Елена снова отметила неровную походку и легкую гримасу на лице комита, так, словно каждый шаг причинял ему боль, но боль привычную, как мерзкий родственник, которого приходится терпеть. Интересно… может, пригодится как-нибудь и когда-нибудь.

Мэтр небрежным движением руки отослал хозяев дома, снова поглядел на женщину, очень внимательно, по-прежнему щурясь, так, словно угадывал ее черты близорукими глазами.

- Значит, писец? – все с тем же сомнением в голосе повторил Ульпиан.

- Дайте бумагу и перо, - предложила Елена, не пытаясь скрыть раздражение.

Мэтр жестом указал на стол, где имелось все потребное для записей. Сам стол был чист и кажется даже выскоблен, надо полагать, загадочный Ульпиан предпочитал работать в комфорте. Со светом было хуже, солнце заходило, свечей или лампы не имелось, но Елена решила, что пока и так сойдет. Женщина села на табурет, выбрала из стопки лист неплохой (хотя и не самой лучшей) бумаги, открыла чернильницу из настоящего стекла со стеклянной же пробкой. Перья лежали на углу стола россыпью, новенькие, так что Елена быстро очинила одно из них специальным ножиком.

- Надо подточить, - заметила она между делом. - Затупился. Отдайте костоправу, они часто вскрывают фурункулы и умеют править маленькие лезвия.

- Ну-ну, - с неопределенной интонацией буркнул мэтр и начал диктовать какую-то околесицу в стиле «А роза упала на лапу Азора». Елена пожала плечами, дескать, хочет человек тратить дорогую бумагу на такую глупость, ну и ладно.

Заметив, что испытуемая не тушуется и оперативно записывает, Ульпиан прищурился еще сильнее, встал за плечом женщины, глядя как скользит по желтой поверхности перо, регулярно окунаемое в стеклянную бутылочку. Чернила тоже были хорошие, разведенные на правильно очищенной ржавчине, высохнув, они обретали глубокий черно-синий цвет и почти металлический отблеск. Соскоблить буквы с бумаги потом не было никакой возможности.

- Ого, - Ульпиан опять же не стал скрывать удивление, Елена молча и едва заметно улыбнулась.

- Где ты училась? – с толикой недоумения спросил мэтр, взирая на строчки, выведенные твердой рукой женщины-писца. Десятки исписанных в школе тетрадок принесли хороший результат, по меркам Ойкумены Елена писала удивительно быстро, точно и разборчиво, отделяя слова пробелами, выравнивая строчки, а также пренебрегая всякими завитушками, которые легко превращали символы в нечитаемую готику. Кроме того, женщина почти не сажала кляксы - бич рукописного текста с пером и чернильницами.

- Практика, - лаконично отозвалась Елена, не желая откровенничать.

- Сойдет, - против ожиданий Ульпиан воздержался от дальнейших расспросов, очевидно текст ему сейчас был важнее всего. – Вот новый лист.

На этот раз лист оказался пергаментным, с ровной обрезкой краев, причем новенький, ни разу не скобленый от предыдущих строк. Вместо пера Ульпиан дал Елене серебряную трубочку с косым срезом, удивительно тонкой работы. Трубка выполняла ту же задачу, что и перо, однако не нуждалась в очинке, набирала больше чернил и в целом была удобнее.