Генерал-майор

Туда и пошли. Побежали, благо недалеко… рядом совсем… Дэн проворно сбросил с себя всю одежду, опустился в медвяную траву, прижался, налег на упругое девичье тело… и в единый миг окунулся, утонул в изумрудной зелени глаз, в этой сладкой, томяще-трепетной неге, в солнечном пряном счастье…

– Ах, милый… – утомившись, только и смогла вымолвить Танечка. – Ах…

Она разлеглась в траве, подложив под голову руки, вся такая беззащитно-зовущая, голенькая, с золотистою нежною кожей, с трепетными сосочками груди… Под левой грудью Денис вдруг заметил знакомую родинку… И – словно черт потянул за язык:

– Тань, это ты танцевала там, у масонов? В образе египетской богини…

– Мерт-сегер… – Неожиданно улыбнулась девушка. – Хранительница царства мертвых. У нас многие отказались ее танцевать… А я вот – нет! Я во всякие глупые приметы не верю. Тебе, кстати, понравился танец?

– Очень, – признался гусар. – Он такой… Как эта трава, эти цветы… как ты…

Рука Дениса легла на плоский животик Танечки, погладила, поползла вверх, к груди, потом резко скользнула вниз, к лону… Красотка задрожала, облизывая губы, послышался легкий приглушенный стон и шепот:

– Нет, ты лежи, милый… Я сама…

– Ты, как наездница… в этой траве… индеанка…

Когда любовники пришли в себя, солнце уже клонилось к закату, зависнув низко над рекою жарким оранжево-золотистым шаром. Пахло пряными травами и свежим сеном. Однако уже начинало холодать – на дворе все же стоял сентябрь, осень.

– Что это? – одеваясь, вдруг насторожилась Танечка. – Кажется, стонет кто-то?

– Стонет? – Денис выхватил из кармана стилет, пожалев, что не прихватил с собой оставшиеся в коляске пистолеты.

Постоял, поиграл лезвием, прислушался… И впрямь кто-то стонал! Однако стонали вовсе не надсадно, с надрывом и нервами, а вроде бы как даже вдохновенно и с явным безудержным удовольствием. Ну вот как буквально только что Таня. Стонали и на лугу, и чуть подальше, у липы, и на берегу, за ивовыми кусточками…

Денис присмотрелся и едва подавил готовый врываться хохот.

– Черт… Да они же…

Молодой человек восхищенно присвистнул, Танечка же негромко рассмеялась, причем без всякого смущения. А вообще-то ведь было от чего смутиться и даже чуть-чуть покраснеть, как и положено юной благонравной барышне… Впрочем, к балетным, наверное, слово «благонравие» не очень-то и относится.

Как бы там ни было, а вокруг – на лугу, под липами, у речки – валялись бесстыдно в траве молодые девчонки и парни, смеялись, обнимались, лобзались, а некоторые бесстыдно предавались плотской любви. Они-то, к слову сказать, и стонали.

– Ах, черти… – Юная актриса повела загорелым плечиком и восхищенно выругалась. – Даже не знаю, как нам теперь и к лодке-то подойти?

– А так и подойти, – наконец, рассмеялся и Денис. – Запросто!

– Нет… – Оглядываясь вокруг, Танечка решительно замотала головою, отчего мокрые локоны ее разлетелись по плечам серо-стальными океанскими волнами. – Не будем мешать… Нам же они не мешали… Чуть-чуть выждем… Ой, какие тут девушки, статные… А груди? Это же просто арбузы какие-то! Да-да, как есть арбузы. А животы толстые… И бедра… пышные уж слишком… Как на картинах у Рубенса. У старых голландцев, ага… Ну некрасиво же!

– Да нет, милая, – в меру своих сил попытался объяснить Давыдов. – Это у нас просто разные понятия красоты.

В ответ на это девушка удивленно подняла брови:

– У кого это – у нас? У нас с тобой – разные?

– Нет. У нас-то с тобой взгляды как раз одинаковые, дворянские, – тут же запротестовал Дэн. – Как и принято в светских кругах. А у крестьян, у них взгляды иные почти на все.

– Это что же? – Ожгла изумрудным взглядом дева. – Два народа в России у нас, так, что ли?

– А выходит, что так. – Денис проводил взглядом бегущих к речке пейзан. – Два народа, два образа жизни. Даже языки и те разные… Мы больше по-французски промеж собой говорим, русскую же речь многие дворяне – в столицах особенно – плоховато ведают. Что же касаемо женской красоты… Мне, к примеру, нравятся женщины легонькие, стройные… Вот как ты! У пейзан же иные в чести. Их эталон – баба дородная, с арбуз ной грудью, с ногами могучими, как у слона. Такая и детей с десяток родит-выносит, и… «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».

– Как ты сказал? В горящую избу войдет?

– Да не я это сказал, это Некрасов.

– Кто-кто?

– Здрасьте-пожалте! – позади вдруг раздался чей-то звонкий, уверенный в себе голос.

Любовнички разом обернулись, увидели невысокого росточком мальчишку лет тринадцати, белобрысого, с круглым, тронутым россыпью веснушек лицом и чистыми васильковыми глазами. Одетый в серую посконную косоворотку и узкие сермяжные штаны, парнишка был бос, но весел – стоял, уперев руки в бока, улыбался:

– Это не вы ль, господа мои, лодочку у дядьки Кузьмы Ярыгина наняли?

– Ну, допустим, мы, – хмыкнул Денис.

Мальчишка хлопнул в ладоши:

– Ой! Вот и славно. А то я уж заждался вас. Так и подумал, что могли задержаться на празднике…

– На каком это празднике, скажи-ка ради бога? – быстро поинтересовалась Татьяна. – На Воздвиженье?

– В Красноухове, недалече тут, на церкву колокол нынче вешали, – охотно пояснил босоногий пейзанский гаврош. – Службы отстояли… Опосля мужики все – в трактир, а молодежь – на луга, хороводы водить.

– Видали мы их хороводы…

– Небось, любилися? – Гаврош подмигнул с полным знанием дела. – А то ж!

Глядя на творящееся вокруг, Денис, опять же вполне себе к месту, вспомнил о крестьянской морали. Женщина должна работать и рожать детей. А что уж она там до свадьбы делала, мало кого интересовало. Выйти замуж не девушкой или даже с прижитым от заезжего молодца ребенком таким уж большим грехом не считалось, никто не осуждал. Осуждалось другое – бездетность. Наверное, правильно…

– А ты, верно, Ерема? – Денис накинул на плечи подружке свой сюртучок.

Мальчишка покивал:

– Ерема, да. Ну так что, здрасьте-пожалте, на остров поедем? Я уж там и хворост, и шалаш приготовил – тепло будет. У меня там с печкой шалаш!

– С печкой? Ну надо же.

– Так идете? Вы ж с лодкой… И я тогда с вами!

– А ты пешком, что ль?

– Здрасьте-пожалте! Пешком. А от островка – вброд.

– Тогда да, давай с нами, к лодке… – Давыдов вдруг замялся. – Только это… Не помешать бы.

– Да не помешаете! – захохотал Ерема. – Время такое, праздник. Никто никого не стесняется. Некоторые даже сноровку приходят поглазеть… Пока шел, здрасьте-пожалте, одного черта приметил за липами…

Денис и Танечка переглянулись: выходит, не померещилось девчонке! Кто-то следил за ними из кустов… Или все же померещилось, и здесь, за липами, совсем другой человек? Всяко может быть, всяко…

– И что там был за черт? Молодой, старый? Или, может, отрок, вроде тебя? – Денис строго взглянул на мальчишку.

– Не-а, не отрок, – замотал башкой тот. – Мы-то с робятами не под липами. На дубы забираемся, вон там… – Ерема указал рукой. – Оттоль все хорошо видать. Как на ладони!

– Вуайерист ты, Ерема! – хохотнул Дэн. – Ну так кто там, под липами, был-то?

– Не наш мужик, пришлый. – Подросток понизил голос, глядя, как, сверкая пятками, бегут по лугу, ныряют в речку нагие девки и парни. – Посейчас костры жечь будут. Да всю-то ноченьку – хороводы, песни…

– Ты не о песнях, о мужике подозрительном рассказывай! Как же он выглядел-то?

– Такой, здрасьте-пожалте… Морда лошадиная, желтая…

– Не-не! – Вспомнив методику составления словесного портрета, Давыдов замахал руками. – Давай-ка по порядку, брат… Итак, форма головы – овальная, лицо вытянутое. Глаза? Прическа? Уши, нос?

– Лицо бритое, волосы светлые, низкий лоб, едва заметные брови, маленькие глазки такие, взгляд исподлобья… Длинный нос…

– Фигура, одет как?

– Плечистый такой… Одежка, здрасьте-пожалте, ровно как у приказчика или офени. Рубаха с косым воротом, поддева… Сапоги чищеные. Да! Ищщо картуз. Мужик осанистый, а голос, здрасьте-пожалте, – пискля!

Интере-есно… Неужели это… немой? Или, точнее, тот, кто таковым притворялся. Кто похитил у художника Митеньки эскизы египетского браслета, кто потом заказывал эти браслеты, точно такие же, какие заказывались по велению великого князя Константина! Неужели…

– Та-ак… Ты что же, говорил с ним?

– Спрашивал, мало ли, не нужна ли рыба? – Ерема обиженно засопел и шмыгнул носом. – А он… Он меня – нехорошим словом. Погнал: иди, мол… Глазищами этак зыркнул… А за поясом-то у него – пистоль!

Глава 4

Низкое петербургское небо давило, теснило душу. Мерзкие свинцово-серые тучи обложили все вокруг, цеплялись за крыши, исходили мокрой снежной крупой. Под ногами противно чавкала грязно-коричневая снежная жижа, проезжавшие мимо извозчики запросто окатывали прохожих холодным душем из луж. Оттепель, пожалуй, самое угрюмое время в Санкт-Петербурге… Не считая осени. Весна, правда, тоже не очень, а лета, по сути, вообще нет!

Мерзость кругом, мерзость! И еще этот вечный ветер, дующий с Невы. Ах, что за гадость, ну вот бывают же места, для человеческого существования не приспособленные! Особенно зимой. Продуло, промочил ноги – и ходи, носом хлюпай.

Прижавшись к ажурному парапету набережной, Давыдов пропустил очередного извозчика. Хотя нет, это все же был чей-то выезд, коляска с поднятым зеленым верхом, запряженная парой гнедых… Эх, в Москву бы сейчас! Там в этакую-то пору все ездили на санях. По морозцу легкому, по снежку! По белому хрустящему снежку, а не по этой чавкающей серо-бурой дряни.

Да уж, погоды-то на Москве обычно стояли куда как лучше! Лето – так лето, зима – так зима. А здесь вообще не пойми что. Да и суета кругом… И народец… Тот еще народец! Чванливый, сам себе наособицу… Ага, вон, опять карета… Не простая, с форейторами. Видать, какой-нибудь лопающийся от собственной важности столоначальник мчит себе по делам или по какой личной надобности. Снова повозка… Много в Петербурге чиновников-бюрократов, много военных, моряков. Что и говорить, столица и первый в России порт!

Здесь царь-государь, здесь двор, центр политики, модные салоны! Ресторации – не чета московским, хотя и там, бывало, заедешь, так только к утру и выберешься! Москва все же как-то провинциальней, родней. Улочки кривоватые, яблоневые сады, дворики – душа! А вот Санкт-Петербург какой-то бездушный. Оплот чиновничьей рати. Столица. Город без души и сердца.

И тем не менее наезжать сюда Денис Васильевич очень любил! Нет, жить бы не смог, но вот так, наездами… Здесь молодость прошла в лейб-гвардии! В казармах! Здесь первые стихи, друзья… Ах, друзья! Друзья-товарищи… Кузен Сашка – Александр Львович, Василий Жуковский, князь Львов… Да мало ли! Ради них Денис сюда и ездил… И еще по книжным лавкам любил походить, хоть и не дешево давалось гусару сие увлечение: хорошая книга стоила рублей пять, а то и все десять! Правда, в некоторых местах можно было сторговать и за три. Но все равно дорого! За три-то целковых можно было три фунта чаю купить. Или пять фунтов кофе. А уж мяса, говядины – вообще на неделю. Да, да… Петербург – это не только ветер, и сырость, и погодка мерзкая… Это – друзья, это общение, встречи… и книги.

Свернув с набережной Мойки на Гороховую, Давыдов невольно замедлил шаг, подходя к широкому Адмиралтейскому проспекту. Здесь, на углу Гороховой и Адмиралтейского, в красивом доме, выстроенном по проекту знаменитого Джакомо Кваренги, Денис останавливался еще в ранней юности, когда поступал в кавалергарды. Ах, были же времена…

Вот и сейчас при взгляде на красивейший, с десятью белыми колоннами портик Денис Васильевич ощутил все то же волнение… и легкую грусть. Увы, года проходят… В то время, лет десять назад, в этом доме, принадлежащем генерал-прокурору и государственному казначею графу Александру Самойлову, жил его племянник – Сашка, Александр Львович Давыдов. Впрочем, он сейчас здесь живет… У него-то по приезде в Санкт-Петербург и остановился Давыдов… Совсем так же, как в старые добрые времена.

Черт! Снова чуть не обрызгали. Опять та коляска с зеленым верхом… Или просто похожая? Да нет, та же. И кучер в армяке, в низко надвинутом на глаза треухе, и та же пара гнедых. Ишь как кучер-то глазищами зыркнул… Следит? Интересно, кто там, в коляске? Жаль, не рассмотреть…

Кстати, тогда, в сентябре, под Москвой, так же вот появилась такая же коляска… Появилась как раз вовремя! Правда, без верха, но тоже пара гнедых. Господин Ураковский, знакомый, как раз проезжал мимо… Всех до Москвы и довез. Честный человек оказался, да и не было никаких оснований подозревать его в непорядочности. Просто он так на Танечку смотрел… та-ак… Что ж, юная артистка Танечка Иванова нравилась очень и очень многим, и оттого, похоже, была счастлива. Да и вообще сама себе на уме. Ах, Танечка, Танечка…

Кивнув отворившему двери парадной лакею, Денис поднялся на третий этаж по широкой мраморной лестнице, устланной темно-красной ковровой дорожкой. Подошел к парадной двери, отделанной позолоченной бронзой, потянул за шнурочек звонка… Вышколенный слуга в темной ливрее отворил дверь, поклонился, принимая от Дениса вымокший плащ, шляпу и зонтик. Да уж, без зонтика никто в Петербурге на улицу не выходил… или без трости. Без зонта или трости вообще считалось непорядочно как-то, не комильфо. Так уж было принято в столице.

Пройдя в отведенные ему покои, Денис сменил сапоги на мягкие турецкие туфли и, накинув шлафрок, уселся в глубокое кресло. Заказав слуге чай с булочками, принялся листать недавно приобретенную на развале книгу – Жан-Жак Руссо, «Эмиль». О воспитании детей. Естественно, на французском. Правда, что-то не читалось совсем… Может быть, оттого, что погода за окном была такая дрянная, а скорее… скорее всего потому, что вспомнилась Танечка и их последнее свидание на речке, на лодочке, в теплом подмосковном сентябре…

* * *

Ушлый мальчишка Ерема, углядев покачивающуюся на речной волне лодку, тут же помчался к ней, сверкая пятками. Правда, сразу в челнок не полез, а, дожидаясь господ, во все глаза пялился на купающихся. Те особого внимания на парня не обращали, веселились себе да собирали хворост на костер.

– Вот ведь, у людей праздник. – Опираясь на руку Дениса, Танечка уселась в лодку. Все так же на корму, забрав подол платья выше колен и вытянув ноги. Модную шляпку свою она в этот раз не надела, пепельные волосы так и оставались распущенными, падали по голым плечам. А как сияли изумрудно-зеленые очи! Нет, не глаза – звезды. И все так же таились в них нахальные золотисто-желтые чертики.

– Я могу и на весла… – высказал было Ерема.

Денис подумал и, согласно махнув рукой, переместился на корму – поближе к своей пассии. Уселся, не стесняясь, обнял девчонку за плечи и, чмокнув в шейку, обратил взгляд на парня:

– Да острова-то твоего далеко?

– Да недалече! – Отрок шевельнул веслами, направляя суденышко на середину реки. – Пять верст. По теченью-то доплывем быстро.

– Хорошо, – глянув вокруг, согласно кивнул Денис. – А то уж холодать скоро начнет. Вечер, однако.

Танечка хмыкнула:

– Так ведь теплынь!

– Теплынь-то теплынь. Так ведь все же не лето.

– Вот уж точно, барин, не лето. – Ерема тряхнул головой, скидывая упавшую на глаза белобрысую челку. – Ничо! Там у меня дровишки-то приготовлены. Костер разложу… А в шалаше, говорю ж, печка есть.

– Не шалаш, а целый дворец! – рассмеялась девушка. – Итальянский палаццо. Ну надо же, с печкой. Что у тебя там за шалаш такой?

– А, барышня, увидите! Вот скоро доплывем…

Вечерело, но смеркаться еще не начинало, еще оранжево-золотистое закатное солнышко только-только повисло за деревьями, протянув по реке дорожку. Небо оставалось все таким же светлым, как и днем, и все так же было тепло, но уже не жарко.

Однако же опытный воин Денис Васильевич Давыдов прекрасно понимал, что все это впечатление обманчиво. Не лето уже, осень, сентябрь. Как только солнце сядет, темнота наступит незамедлительно, не успеешь и глазом моргнуть. А вслед за темнотой придут и холод, и мрачная сырость, и…

– Успеем до темноты-то?

– Здрасьте-пожалте, барин! Успеем, ведь сказал.

Гребец приналег на весла, и Денис, крепко обнимая возлюбленную, невольно залюбовался проплывавшими мимо берегами, поросшими густыми, клонящимися к самой воде ивами. За ивами виднелась поросль молодых березок с редкими желтыми прядями на фоне все так же зеленой листвы.

За березами вдруг прогрохотала телега, а за ней проехал верхом на пегой лошади какой-то мужик в поддеве поверх серой косоворотки и в чищеных сапогах. Путник сей ехал весьма неспешно, даже телега и та его обогнала.

– Там что же, дорога? – уточнил Дэн.

Ерема вскинул голову:

– Так да. Так вдоль реки и тянется до самого Сугорова. А там – на мост.

– А этот вот черт… – Гусар сузил глаза. – Вон, на лошади… Это ты не его случайно видел?