Пятнадцать ножевых. Том 5

— Так я не один, у меня соавтор есть, доктор наук…

Карамышев слушал и мрачнел прямо на глазах.

— Лауреат, готовишься к кандидатской?

— Так точно.

— А готовиться надо к рейдам! Кишки у солдатиков собирать с земли, понял! — внезапно старший лейтенант перешел на крик. Я аж вздрогнул, но сумел совладать с собой, лишь спросил:

— Зачем кричать?

— Затем, чтобы ты, Панов, задумался о жизни своей. Повспоминай. Может придет, что на ум. Поймешь, почему здесь оказался, а не в Цюрихе, — Карамышев последнюю фразу вроде как с намеком произнес, типа знает больше чем сказал.

… и мстя будет моя страшна. Значит, все-таки Щелоков. Или Андропов? Очень плохо. Жизни мне Карамышев не даст, его задача меня тут похоронить. Что же ему за это пообещали? Даже интересно стало.

— Свободен. Шагом марш в расположение медроты.

Я взвалил на себя вещмешок, вышел на свежий воздух. Ну как свежий — раскаленный. А у особиста то не палатка — щитовой домик. И кондей стоит. Огромный, гудящий. Хорошо живет на свете Карамышев. А вот мне как теперь жить?

Чем хороша армия, так это тем, что особо размышлять о жизни тут времени нет. Ать, два правой. Утреннее построение, вечернее, прием пищи. Меня словно песчинку продолжало крутить в вихре военной бюрократии. Сначала в оружейку, получить ПМ и автомат Калашникова, укороченный. Потом тут же сдать укорот в запирающуюся пирамиду в жилой палатке. Где мне выделили спальное место, тумбочку. Отдельное построение медроты. Капитан Шота Шалвович Георгадзе представляет меня личному составу, определяет в сортировочно-перевязочный взвод. Под начало старшего лейтенанта Копца, Ильи Антоновича. Уроженца… черт, города Орла! Вот свезло так свезло.

Копец был похож на принца Гамлета. В смысле, тучен и одышлив. Он сразу тащит меня в свою персональную палатку. Как же! Земеля приехал. Тут я, конечно, струхнул побольше, чем с особистом. Орловец расколет меня на раз-два-три. Я и был-то в городе пару раз, знаю его плохо, а уж всякие реалии типа кто в какую школу ходил и какой район с кем дрался — вообще темный лес. Но Копец очень любил поговорить сам. Узнав, что последние шесть лет я обитал в Москве, перевел разговор на себя любимого. Как ему тут плохо, как он за полгода потерял двадцать кило, дважды болел разными болячками. Илья заваривает нам зеленого чая — «лучше всего на такой жаре» — выкладывает на стол нехитрую армейскую снедь. Чем Родина солдата кормит? Вся та же тушенка, консервированный перец, подсохший хлеб, само собой, фляга с местным фруктовым самогоном — шаропом. Как объяснил хозяин, бывает напиток двух видов — просто забродившие плоды, это пойло больше двадцати пяти градусов не бывает, и наш вариант — чистый как слеза, градусов пятьдесят.

— Сейчас вестового пошлем за запивочкой, — обещает Илья, выкладывая «богатство» на газету «Красная звезда». — Компотика из столовки принесет. Кстати, вот и он, знакомься, сержант Полынец.

В палатку заглянулт сильно загорелый боец с живой рожей. На голове ежик, в руках бидон, в котором что-то плескалось.

— Здравия желаю. Сок из гранатов, — сообщил нам Полынец, ставя емкость на стол. — Этого добра тут, как у нас дома картошки, — это уже для меня сказал сержант. — На каждом втором дереве

— Воот! Незаменимый человек, — пояснил лейтенант. — Только мы подумали, а он уже все сообразил.

— Есть шанс еще на бараний шашлык.

— Да ладно?! — эта новость очень воодушевила Копца. — Для полковника готовят?

— Для всего штаба. Барашка зарезали.

— Э… с одного барана нам ничего не достанется. Кстати, нога у тебя какая? Сорок второй?

— Сорок третий.

— Считай, повезло, — Илья полез куда-то, достал поношенные кроссовки «Адидас», те самые, синие, в Москве шитые. — На вот пока, а то в ботинках этих ногам моментально хана. Чеки получишь, дуй сразу в «Военторг», там они по сороковнику идут, но надо червонец сверху дать. Полынец, а ты что стоишь? Иди уже.

Илья тяжело вздохнул, разлил водку. Мы выпили, закусили, и почти сразу лейтенант выдал свою кличку в бригаде — Капец.

— По фамилии дают. Тебя Паном обзовут.

— Так в институте и называли, — я постарался влить в себя как можно больше сока. Хоть под вечер жара немного спала, развезет легко.

— И как же ты, Андрей из института умудрился в армию загреметь?

Без особых подробностей я рассказал свою историю, чем очень удивил Копца.

— Постой, постой, так это тебя показывали в программе «Здоровье»?!

— Меня.

— И сейчас ты тут?

— Ага. Забрили за сутки, даже медкомиссию не проходил. Слушай, а вы тут, выходит, телевизор смотрите?

— Ну не совсем дикие! — обиделся Илья. — Даже агитбригады с артистами бывают. Зыкина приезжала, Пьеха… У нас болтали, что Эдиту очень Наджибулла любит. Это у них министр информации.

Дальше захмелевший Копец посвятил меня в местные расклады. Командовал бригадой полковник Мещерский. Недавно, с Нового года. Но то выси дальние. А медикам и на месте начальников хватает. На меня вывалилась целая куча фамилий и званий — хирургов, терапевта, стоматолога, эпидемиолога, анестезиолога, бактериолога, начальника медснабжения, аптеки и медсклада, фельдшеров, старшины, еще кого-то. Я даже не пытался запомнить. Лучше потом, при личном общении, переспрошу. Не Наполеон же я, который помнил по имени и в лицо всех своих солдат.

— Незаконно тебя забрили, — «Капец» попыл, подпер голову рукой. — Пиши жалобу военным прокурорам. Медкомиссии не было, прививок тебе тоже не сделали, так?

— Не сделали, — покивал я, отставляя водку.

— Отхватишь брюшной тиф или гепатит, и все. Закопают. Оно тебе надо?

— Мне-то не надо. А вот кое-кому очень даже…

Тут то старшой и протрезвел. Я увидел, как он резко все осознал, представил в красках.

— Что, проблемного подчиненного тебе прислали? Зассал?

Прозвучало грубо, но что делать. Лучше сразу расставить все точки над и. Нет, я не надеялся, что Копец будет меня прикрывать. Своя тельняшка всегда ближе к телу. Но хотя бы не вредить…

— Уколы завтра не забудь сделать — только и буркнул Илья — Давай сворачиваться, впереди тяжелый день.

— Есть, товарищ старший лейтенант! — я напялил панаму, козырнул по уставному.

— Ты это… Андрей, не лезь на рожон. Пересидишь московские бури, вернешься домой.

— Ага. По частям, в цинковом гробу. Ладно, это все лирика, ты лучше скажи, что за персонаж этот Карамышев?

— Ссыкло конченое, завидует всему свету, еще и злопамятный. Чекист, короче.

— А шрам, медаль?

— По лбу этому уроду от десантника Вани Богатикова прилетело, как-то его Карам подставил, а тот узнал. Так пряжкой ремня и зарядил. Вот этими руками ему лоб и шили, — он засмеялся, показывая кисти. — А медальку получил, потому что в штабе сидит. Будет сменяться, и орденок выпишут, капитана дадут. Так через год дают, но его прокатили, из штаба армии сюда прислали за что-то. Всё, давай на боковую. Завтра опять жопа.

Бараньего шашлыка я так и не поел.

* * *

Как-то еще при прошлой жизни во время эпидемии гриппа мы на скорой сделали тридцать пять вызовов. Под утро реально с ног валились, не отдохнули ни секунды, на перекус несколько минут, пока лекарства докладывали в сумку. И, само собой, уже не вопли, а усталый бубнеж диспетчера, повторяющего в эфир мантру «Бригады, на станцию не возвращайтесь, много вызовов». Так вот, по сравнению с тем, что творилось в нашей медроте, это были не цветочки, а так, бутончики мелкие.

Мою гражданскую специальность перевели на военный язык и получилась «Первичная медицинская помощь». Понятно, что с первого дня меня под танки не бросили, а вполне цивильно дали время привиться, очухаться и привыкнуть. Организм молодой, акклиматизация прошла быстро. Вот тут стажировочка и поперла полноводной рекой.

Утром вместо пятиминутки опять построение, хоть и без старшинских домахиваний, как у срочников. По крайней мере мне простили легкую небритость, хотя Георгадзе и хмыкнул, посмотрев на мое лицо. Перед этим был завтрак из стандартной каши на воде и тепловатого чая в сопровождении хлеба с маслом. Как по мне, от еды рядового состава ничем не отличается. Но гордо ведь звучит: офицерская столовая.

Командир операционно-перевязочного отделения капитан Зюганов только спросил: «Десмургию знаем?» и, не дождавшись ответа, отправил на перевязки. В принципе, место работы ничем почти и не отличается от виденных мной ранее. Разве что на стенде висят специфические для этой местности памятки про то, что нельзя целоваться со змеями и без видимой причины бросать гранаты в окна местных граждан.

Хорошо, хоть фельдшер Валера Тихонов был опытный, показал где что, и помогал во всем. Без него я бы точно опозорился со своей, как оказалось, черепашьей скоростью. Потому что работа кончаться не хотела никак. А у меня нещадно болела обгоревшая накануне шея, на которой пришлось заклеить пластырем лопнувшие волдыри. Где я хоть умудрился? И на улице был всего ничего, панамку не снимал, а всё равно не уберегся. Помощник мой хоть и замечал мои косяки, но поправлял всё молча и был предельно, мягко говоря, корректен. Хоть этот понимает, что конкретный навык у меня развит слабо и надо время, чтобы набить руку.

Воздуха не хватало даже в покое, пот тек ручьем — а тут раны, обработка и перевязки, один за другим. Я даже в сортир отойти не мог, мочевой пузырь, небось, до грудины поднялся. А ведь вчерашние посиделки вылезли боком еще с утра и легче не становилось. Я только хлебал время от времени теплую и противную на вкус воду под сочувствующими взглядами Тихонова.

Солдатика на прием притащили его товарищи чуть не под руки. Складывалось впечатление, что парень участвовал в боях без правил и бой остановили из-за рассечения брови. Судя по плавающему взгляду, на пути к техническому нокауту он пережил не один реальный.

Тихонов ценных указаний от меня ждать не стал, хлопчика усадил и лицо вытер. Свежих ссадин и наливающихся кровоподтеков хватало. Готов поставить денежное довольствие за три месяца, и под гимнастеркой у военного примерно такая же картина.

— Летающий кулак? — спросил я, но ответ не получил.

Вместо этого Валера подошел ко мне и тихо сказал:

— Тащ лейтенант, разрешите, я сам? Пожалуйста? Вы отдохните пока немного, — и легонечко даже подтолкнул животом к двери.

Я и пошел — сходить в сортир и просто посидеть три минуты в условном тенечке. Про дедовщину в армии я знал не понаслышке. Мне еще повезло в свое время, у нас в части все неуставные отношения оставались на уровне чистки картошки и мытья полов в казарме не в очередь. А про Афган разное рассказывали. Как оказалось — не врали.

Что мне сейчас делать? Пойти шум поднять, что молодого избили? А он меня просил об этом? Начнутся разборки, солдатик до конца будет придерживаться версии, что споткнулся и упал неловко. Ему в этой части служить, с дедами на одной броне сидеть. Погано всё это, конечно, но сделать ничего не могу. А то до меня этого никто не видел и не знает. Отцам-командирам эта ситуация даже на руку где-то — старослужащие поддерживают какой-никакой порядок и дают офицерам возможность иногда вздохнуть спокойно.

Блин, да и кто я такой? Летеха без права голоса. О происшествии я обязан доложить кому? Непосредственному командиру. Через его голову я прыгнуть не имею права. И что он мне скажет? Дайте догадаюсь с одного раза. «Товарищ лейтенант, идите и занимайтесь своими прямыми обязанностями».

Чтобы не изводить себя лишними мыслями, пошел проведать своего самого первого пациента — рядового Скворцова. Того парня, которому Георгадзе ампутировал ступню. Парень уже очнулся, грустно лупал глазами на потолок палатки.

— Как самочувствие, боец? — бодро начал я — Попить, утку?

— Спасибо, ничего не надо тащ лейтенант.

Скворцов, поморщившись попытался отвернуться.

— Ты это, не унывай. Ступня не хер — можно протез сделать. Будешь еще по танцулькам ходить, девок кадрить.

— Вы еще мне про Маресьева расскажите, — рядовой повернулся, губы у него задрожали. — Я сельский, из Владимирской области. Дома мать и еще трое братьев. Ну вот комиссуют меня, вернусь. И дальше что? Пенсию по инвалидности получать всю жизнь?

— Ну точно не в петлю лезть. Иди учиться, военным инвалидам полагаются льготы. Легко поступишь в любой вуз, получишь специальность. Советую идти на программиста учиться. Перспективная штука, за компьютерами будущее. И работа сидя на заднице, как раз для тебя.

— Точно? — солдатик заинтересовался. — У меня в школе была пятерка по математике!

— Ну вот… С этим разобрались. Давай ногу посмотрим.

Я размотал повязку, проинспектировал. Культя заживает пока что первичным натяжением. Есть краснота, отек, а с чего им не быть? Гноем не несет, гиперемия вверх не поползла, кость кожу не проткнула — считай, повезло. Как оно дальше сложится, не знаю, но вот сию минуту беспокоиться не о чем. Это потом уже будет реабилитация, протезирование, фантомные боли и прочие «радости» ампутации.

— Тут все пучком. Давай, держи краба, — я сунул Скворцову ладонь. — Главное, не кисни, жизнь не заканчивается, впереди полно чего интересного.

* * *

В конце дня Тихонов смог меня удивить. Порылся в каком-то ящике, и достал пузырек от раствора емкостью двести миллилитров. Открытый уже, закатка из фольги сорвана, осталась только резиновая пробка. Но прозрачная бесцветная жидкость налита была почти до краев.

— Вот, тащ лейтенант, держите, — протянул он мне пузырек.

Спрашивать, что это, было глупо. Достаточно открыть пробку, и знакомый любому гражданину в возрасте старше семи лет запах спирта сразу шибанул в нос.

— Это в честь чего? — удивленно спросил я. Понятно ведь, что дефицит и валюта.

— Ну… Работаем вместе, первый день… — почему-то замялся Валера, и вдруг спросил. — Домой позвонить хотите?

— Спрашиваешь, — ответил я. — Кто ж не хочет.

— Пойдемте, познакомлю с нужным человеком, — предложил Тихонов.

Узел связи был от нас не очень далеко, но я всё равно мысленно поблагодарил Копца за кроссовки. Пофиг, что бэу, зато насколько легче ногам!

Фельдшер на правах старожила прошел мимо всех препон на пути и постучался в дверь кунга. Появилась узенькая полоска света, прерванная посередине чьей-то головой, и после недолгих переговоров Валера подозвал меня поближе.

— Ну заходи, новый доктор, — раздался жизнерадостный голос изнутри. — Будем знакомиться.

Вы встречали абсолютно довольных людей? Ну, если они не жители Таиланда? Чтобы вот улыбка от уха до уха, и не придурочная, не фальшивая, а самая натуральная, от души? Гагарина за такую первым космонавтом сделали, чтобы весь мир полюбил нашего парня.

— Добрый вечер, — поздоровался я осторожно, заходя внутрь кунга. Хрен его знает, может, мужик просто обкурился, потому и лыбу давит. Хотя запаха травы не слышно. Обычные связистские ароматы, помноженные на жару и низкое содержание кислорода.

— Хорошо, если добрый, — засмеялся молодой, лет двадцати семи, наверное, парень в полосатой майке. — Давай знакомиться, я — Гриша. Демичев. Тому самому — не родственник, — хохотнул он.

— Андрей. Панов, — пожал я протянутую руку.

— Рассказывай, что за беда? Домой позвонить?

— Ага, вот и плата за связь, — вытащил я из кармана флакончик.

— О, медицинский, уважаю, — крякнул от удовольствия связист. — А то самогонка местная — грустная песня, достала уже. Давай, куда там тебе?

— В Москву, — и я написал на полях лежащей на столе «Красной звезды» свой домашний.

— Ну давай, жди, процедура долгая, — Гриша показал на табуретку. — Посиди пока.

Что-то он такое творил, с кем-то соединялся, бормотал непонятное, и минут через пять позвал меня:

— Ну иди, сейчас разговаривать будешь. Только учти, слушать тебя могут не одни уши, так что поосторожнее с государственной тайной, — хохотнул он и протянул обычную черную эбонитовую телефонную трубку.

Связь, конечно, аховая. Но голос Анечки я узнал и сквозь треск и шипение. Я даже не успел сообщить невесте свое местоположение, как она меня огорошила сквозь слезы:

— Андрееей! Как хорошо, что ты позвонил! Юрий Геннадиевич сказал, что Суслов вчера у-умер!

Меня как пыльным мешком по голове приложили.

— Точно?